Геннадий Ерофеев.

Самый большой подонок



скачать книгу бесплатно

Страдательный залог обозначает, что субъект, к которому отнесено причастие, подвергается воздействию со стороны какого-то другого лица или лиц.


Тривиальная филологическая мысль.


Я иду по долине смерти, но нет страха в моём сердце, и не боюсь я зла, ибо в этой долине я самый большой подонок.


Надпись на рождественской открытке.


Пролог


Свисток у Кольки Емелина был что надо – одна горошина чего стоила! Большой, костяной, замысловатой формы – такой мог свести с ума любого мальчишку. А цвет он имел необычный для кости – коричневато-болотный, насыщенный. Чудо с горошиной подарил Коляме его дядя – заядлый путешественник. Дядя говорил – то ли в шутку, то всерьёз, – что получил свисток в качестве подарка от некоего туземного вождя в дебрях Южной Америки.

Ясное дело – Колька сразу посеял свисток. Он потерял его в огромном, как тогда казалось мне, шести– или семилетнему пацанёнку, парке нашего детства. Там росло множество тополей, и обычно в первой половине июня тополиный пух покрывал всю землю в округе. На фоне этого прилипчивого «летнего снега» бросались в глаза черневшие там и сям трупики грачей. Птицы погибали каждый день, и даже мы, легкомысленные малолетние оптимисты, подчас задумывались: почему посреди цветущего лета, которое отождествляется людьми с самой жизнью, смерть собирает ежедневный урожай? Глупые и наивные, что мы знали тогда о жизни? Ничего – как и сейчас.

Коляма пришёл в отчаяние: в мешанине из опавших веток и толстого слоя тополиного пуха отыскать своё сокровище в таком большом парке ему одному оказалось не по силам.

После обеда о пропаже свистка знали все. Наша разношёрстная ватага, равная числом футбольной команде, расположилась в тени могучих лип у низкого окна, а Колька разговаривал с нами из прохладной полутьмы своей комнаты. Кто-то предложил ему помощь в поисках свистка. Я уже обрадовался за Коляму, но бывший на три года старше меня Аркадий Коледа по прозвищу Аркадак, с кривой ухмылкой заявил, что если он найдёт свисток, занятная вещица по праву должна будет принадлежать ему. Аркадак был среди нас самым сильным физически, и оспорить его наглое «программное заявление» никто не посмел.

Уже тогда, в раннем детстве, я неосознанно пытался делать жизнь с кота, который гуляет сам по себе. Но был я слишком труслив, и это у меня получалось плохо. Даже очень плохо. Кроме меня, наверняка ещё двое-трое пацанов были не согласны с Аркадаком и искренне сочувствовали Коляме. Однако никто из нас не выразил Кольке свою поддержку вслух, в явном виде. Трудно сказать, что было на уме у сочувствующих. Одно было ясно: все мы боялись нахального и самоуверенного Аркадака.

Но у меня в голове созрел простенький до примитивности план. Я решил пойти вместе со всеми в парк и постараться первым найти свисток. Коляма согласился на все условия Аркадака. Колька был немного старше меня, но ниже ростом и тщедушнее, и ему частенько доставалось от сверстников.

Его преждевременная капитуляция перед Аркадаком выглядела одновременно неуклюжим реверансом по отношению к мальчишкам, которые могут быть очень жестокими, и своеобразной игрой. В тот миг, когда Коляма им чуть-чуть поддался, он поставил себя в страдательный залог. А известно: попасть в страдательный залог легче, чем вырваться из него. Колька проявил себя типичным мазохистом, хотя никто из нас в то время и слыхом не слыхал об этом гадком слове. Свисток он искать не пошёл, а остался дома.

Я понимал, что шансы мои невелики, но надежды не терял. Мне нужно было лишь высмотреть среди сугробов тополиного пуха костяное чудо с горошиной, а уж на тех двухсот пятидесяти метрах, отделявших калитку парка от дома Колямы, я рассчитывал не дать себя догнать. Быстрый от природы, я уже видел себя несущимся по липовой аллее с крепко зажатым в кулаке свистком, когда парк огласился радостными криками.

Свисток нашёлся. Его подобрал какой-то шпингалет, ростом от горшка два вершка. Глаза недомерка находились совсем близко от земли, и он первым заметил пропажу.

Игрушка тут же оказалась в руках Аркадака.

Я расстроился, но вида не подал и вместе со всеми поспешил к раскрытому настежь окошку, за которым томился Коляма.

Под столетними липами разыгралась гнусная сцена – именно так я её воспринимал, помню это совершенно отчётливо. За возврат свистка Аркадак потребовал у Кольки все его остальные сокровища. Самым интересным из этих сокровищ был антикварный, раритетный механический (!) будильник.

Должно быть, я не слишком адекватно оценивал происходящее, переживая то, что вытворяли с Колямой, как своё личное оскорбление. Я был впечатлительным мальчиком. Внутри у меня всё кипело, меня переполняла жалость к Кольке и бессильный ненависть к Аркадаку. Коляма укоренился в страдательном залоге, Аркадак крутил парнишкой как хотел. Я не понимал, почему Колька внешне так спокоен, и почему я должен переживать за него больше, чем он за себя. Я хотел ударить наглого Аркадака, но был, повторюсь, труслив, и не ударил.

А зря.

Потому что если бы я тогда превозмог себя и врезал горилле Аркадаку, то совершённый мною поступок, как это ни пафосно и преувеличенно прозвучит, мог бы определить для меня совсем иную жизнь, чем ту, которую я прожил.

Я был искренен в своём порыве помочь Коляме. Я хотел сделать это не из желания понравиться самому себе и не из стремления выглядеть честным рыцарем и благородным джентельменом в чужих глазах – это было естественным, нелицемерным, органическим проявлением чувств, захлестнувших мою неокрепшую душу. Своего рода спонтанным выплеском так называемой «справедливости по природе».

Повзрослев, я осознал, что мне присуще обострённое чувство справедливости. Оно осложняло, осложняет и будет осложнять мне жизнь. Но я никогда не жалел и не пожалею об этом.

Наверное, именно в те дни заложилось во мне неприятие страдательного залога как формы движения человека по жизни. В ту пору ни я, ни Коляма, ни Аркадак, ни все остальные не знали, что для многих из нас страдательный залог (некая форма эскейпизма) станет чем-то вроде обжитой, обустроенной и привычной норы с уплотнёнными и тщательно выглаженными стенками. Наверное, некоторые не возражали против такого существования, но и те, кто этого не хотел, вынуждены были прожить больший или меньший кусок своей жизни в смрадной духоте страдательного залога.

Я не хочу казаться лучше, чем я есть, но и не постесняюсь сказать, что я порядочнее, умнее и совестливее кого-то, если увижу, если пойму, если почувствую, что это действительно так. Я не отношу скромность к числу тех добродетелей, которые обязательны для игроков основного состава команды, выходящей на финальный матч против Сатаны и его приспешников побороться за кубок «Человеческая душа». Мудрец прав: «Скромность – удел посредственностей». Таким образом, ничто не мешает мне похвалиться.

Но похвалиться мне нечем.

При всех своих недостатках, при скверном, тяжёлом и неуживчивом характере, склонности к фрондёрству и к «интеллектуальному забиячеству», большую часть своей жизни я просуществовал, то прозябая в страдательном залоге, то обращаясь в сотворяющую этот самый залог бесчувственную нелюдь – самого большого на свете подонка.

И лишь в редчайшие моменты истины, когда я вдруг просыпался среди ночи от необъяснимого внутреннего толчка и с широко раскрывшимися глазами садился в постели, я мог ощущать жизнь во всей её полноте и величественной, завораживающей красоте и получал право называть себя не бесхребетным слизняком, не расчеловечившимся негодяем, а человеком как таковым.


Глава 1


– До чего же гнусной оказалась эта Сумеречная Зона – проворчал Шеф, когда мы с Эдуардом Лаврентьевым пристроили свои седалища в предложенных нам креслах.

Сии столярные изделия заслуживали той же характеристики, что и ставшая притчей во языцех запретная зона, заключавшая в себя бывший тренировочный городок пресловутых дёртиков и старую зимнюю квартиру, в качестве которой ими был приспособлён заброшенный завод. Это странная, пугающая, навевающая тихий ужас территория на юге России, где, по словам мало что понимающих в практической жизни высоколобых физиков-теоретиков, «имеет место быть анизотропия пространства», была названа Сумеречной Зоной самим Шефом – возможно, не совсем корректно. Но дефиниция прижилась – надо же как-то называть ныне особо засекреченное зловещее место в особо секретных документах и на особо секретных, вроде вот этого, совещаниях.

Шеф должен был испытывать большее, нежели мы с Эдуардом, раздражение от пользования деревянными пыточными кобылками, подобными той, на которой Томмазо Кампанелла провёл сорок восемь кошмарных часов. Специалист, меблировавший подземную комнату инструктажа, явно не вкусил пока прелестей геморроя, донимавшего директора ДБ, зато точно знал, что под пыткою не задремлешь.

Большие шишки заставили Шефа провести мой инструктаж именно здесь. Шишкам мерещилось, что иновселенские и прочие шпионы уже кишмя кишат на Земле. Защита от прослушивания, которую имел кабинет Шефа, показалась большим начальникам ненадёжной – и вот извольте, ёрзайте и крутитесь на неудобных креслах секретной комнаты. На мой с Лаврентьевым взгляд, меры предосторожности были пустыми хлопотами в нашем обширном казённом доме, поэтому мы не скрывали скепсиса, но продолжали играть в навязанную нам игру.

– Полагаю, шлемы мы надевать не станем? – заговорщически подмигнул нам Шеф.

Он намекал на переговорные устройства, с помощью которых мы обязаны были общаться, даже запертые в многослойный склеп спецкомнаты.

Эдуард беззвучно засмеялся, я скорчил пренебрежительную гримасу. Какого чёрта, ведь законопатившие нас сюда «шизики от конспирации» не имели права снимать и прослушивать инструктаж, иначе вся их конспиративная кутерьма превращалась в бессмыслицу. Поэтому вопрос об использовании или неиспользовании переговорных устройств становился нашим частным делом, тем более что ключевое слово – Сумеречная Зона – было произнесено, и любой мало-мальски сведущий человек догадался бы, о чём здесь пойдёт речь. Нечеловек, кстати, тоже.

– Девятка нас не контролирует, – добавил Шеф извиняющимся тоном, явно не собираясь засовывать свой мощный череп в парикмахерский фен переговорного устройства.

– Я умываю руки, – сообщил Эдуард. – На задание отправляется Ольгерт, право требовать соблюдения мер безопасности принадлежит ему.

Глаза Лаврентьева смеялись, но глаголил он истинную правду. В данном случае субординация не принималась во внимание, последнее слово оставалось за Исполнителем. Стоило мне захотеть – и Шеф как миленький парился бы в шлеме.

– Заявка отменяется, – огласил я окончательный вердикт. – Но приласкайте Эдуарда: если его ребята доставят в Медицинский Отдел обрубок, который не опознать без пояснительной бирки, он не простит нам подобной легкомысленности.

– Пошутили – и хватит, – сказал повеселевший Шеф. – Одно здесь правда: леченый конь уже не конь. Особенно если ему лечили голову.

– Пользуйся пока крохами свободы, – обратился ко мне Эдуард, пока Шеф закуривал сигарету. – Скоро тебе предстоит провести двое суток с «дуршлагом» на голове.

– Так вот, – насладившись первыми затяжками, начал Шеф. – Как вам известно, на данный момент Сумеречная Зона – это неправильный круг диаметром приблизительно тридцать километров. Оттуда давно выведены все наши люди, о прочих я не говорю. – Он выпустил дым длинной тонкой струйкой. – Если события выйдут из-под контроля, мы будем вынуждены зачистить Зону, использовав для этой цели маломощный тактический ядерный заряд.

– Насколько я понимаю, события уже вышли из-под контроля, – вставил Лаврентьев, напирая на слово «уже».

В отличие от Эдуарда я предпочёл промолчать.

– Ситуация ни к чёрту не годится! – вдруг яростно вскричал Шеф, что с ним бывало довольно редко. Его сигарета прочертила в воздухе длинную дымную дугу. Шумно дыша, Шеф открыл маленький портфель и выложил на стол несколько наклеенных на картон цветных фотографий. – Взгляните на это, господа записные фигляры!

– Ёлочки точёные! – воскликнул Эдуард, рассматривая снимки. – Неужели дёртики снова выходят на сцену?.. А это что?

У меня в руках было точно такое же фото. Оно было сделано людьми из отряда Разгребателей на старой базе дёртиков. На зелёной замусоренной траве метрах в трёх от красной кирпичной стены лежал чёрный комбинезон, а на нём, как на подстилке, сучил ножками обнажённый розовый младенец. Кажется, он уже успел запачкать весьма специфическую «пелёнку».

– Неужели дёртики и до грудных младенцев добрались? – не поверил я своим глазам.

– Неверно интерпретируешь увиденное, – надменно процедил Шеф голосом человека, владеющего ноу-хау. – И ты тоже, Эдуард.

– Ну а вы как это интерпретируете? – выслушав приговор нашей с Лаврентьевым проницательности, спросил я.

– Дёртики никогда полностью не уходили со сцены, – просветил нас Шеф. – Но брошенный на произвол судьбы младенец – не их рук дело. Дёртики тут ни при чём. Яйцеголовые интеллектуалы полагают, что Сумеречная Зона является анизотропным пространственным узлом. Это слово было последним понятым мною из их заумной болтовни. Дальше парни изъяснялись на сплошном жаргоне: флуктуационный сгусток остаточного поля ?, вкрапления ложного вакуума и тому подобная космологическая нецензурщина… Надо понять главное: Сумеречная Зона похожа на головку голландского сыра – вся в дырочках. Ма-а-аленьких таких. Радиусом 10-33 сантиметра. Называют их, как известно, «кротовыми, реже – «червячными норами». Именно на таких «кротовинах» инженеры «строят» межпространственные тоннели, своеобразные космические ниппели. Иновселенские инженеры – наши на такое, к сожалению, не способны.

– Или к счастью, – тихонько вставил я.

– Да, или к счастью, – очень серьёзно согласился Шеф и продолжал: – Есть мнение, что благодаря неведомым нам космическим зодчим из других миров, Сумеречная Зона вскоре может стать настоящим проходным двором. И тогда – вся нечисть в гости к нам… Переходы по межпространственным тоннелям без соответствующего снаряжения обязательно сопровождаются временными парадоксами и аномалиями – хорошо, если только локальными. – Шеф озарился грустной улыбкой. – А моя старость до безобразия тотальна, – чистосердечно признался он, вызвав у нас с Лаврентьевым ответные улыбки. – Изображённому на снимке дёртику не повезло: временная аномалия захватила весь его организм целиком. – Мелком взглянув на снимок, он покачал крупной головой. – Этот невинный младенец на фотографии, наверное, был в недавнем прошлом матёрым головорезом. Думаю, он случайно попал в створ межпространственного тоннеля. Но не исключено, что его затащили туда специально. Где он после этого оказался – не знает даже Господь Бог. Ясно одно: из этого Ниоткуда его в конце концов вышвырнули обратно к нам.

– А что если дёртик согласился на переброску добровольно?

Шеф обдал Лаврентьева дымом и посоветовал с изрядной долею яда:

– Насчет «добровольно» можешь поговорить с Ольгертом. Попозже. А сейчас внимай тому, что глаголю я… А глаголю я, – нахмурил брови Шеф, – следующее. База дёртиков, на территории которой сделан снимок, находится в нескольких километрах от тренировочного городка, где в своё время отверзлась воронка космического ниппеля кругоротов. Физики сказали, что створ, или, как они выражаются, хайло межпространственного тоннеля не может перемещаться на столь большое расстояние. Прецессия у створа есть всегда, но её величина пренебрежимо мала. Отсюда следует: где-то в ближайших окрестностях базы или даже внутри неё образовался второй тоннель и, как полагают теоретики, он не может быть тоннелем кругоротов. Это может быть только иной, совершенно другой тоннель! Вы понимаете, что это значит?!

– Но, Шеф! – начал было Эдуард, но старикан не позволил белохалатному коновалу сформулировать вопрос, а многообещающим тоном предложил:

– Смотрите второй снимок!

Второе фото я разглядывал значительно дольше первого. Изображённый на нём человек не был привязан к заметному ориентиру, и я поначалу не мог понять, где именно заснят Разгребателями испуганный трёх– или четырёхлетний мальчик, тоже абсолютно голенький, как и груднячок на первом снимке. Лишь спустя полминуты сообразил, что наблюдаю окрестности кладбища «кукол», некогда устроенного дёртиками близ тренировочного городка. В отличие от меня, Лаврентьев там не бывал, вид этой местности ничего ему не говорил и не вызывал никаких ассоциаций. Поэтому он машинально проговорил:

– Опять мальчик…

– А ты бы хотел увидеть девочку? – подначил Лаврентьева Шеф, отыгрываясь за наши с Эдуардом шуточки.

– Ну почему, некоторые предпочитают как раз мальчиков, – с пресным видом пожал плечами Эдуард.

– Тогда для тех, кто любит мальчиков, – хмыкнул Шеф, передавая нам следующие фотографии. – Ягодицы крупно.

Действительно, на снимках были запечатлены пухленькие попки обоих малышей. На левой ягодице у каждого чётко просматривался маленький чёрный кружок. Незнакомые буквицы и странные значки, идущие по его периметру, придавали загадочным нашлёпкам сходство с нашими земными печатями или почтовыми штемпелями.

– Похоже на печать, – причмокнув языком, глубокомысленно изрёк Лаврентьев.

– Мальчик постарше что-нибудь рассказал? – с надеждой спросил я.

Шеф отрицательно покачал головой.

– Он ничего не помнит. Да и что может рассказать трёхлетний карапуз? Вдобавок малыш тяжело заболел и в данный момент находится там, где ему должно стать лучше. Во всяком случае, я очень надеюсь на это.

– А мне нельзя там побывать? – быстро спросил Лаврентьев.

– Ты что, забылся? – иронически осведомился Шеф. – Не только побывать – говорить об этом ты будешь только в тех специально оборудованных местах, где стены имеют минимум ушей.

– Ах, всё-таки имеют! – осклабился Эдуард.

– Я понимаю, что твои волосатые лапы практикующего врача чешутся от нетерпения прикоснуться к этим девственным попкам, – проговорил Шеф покровительственно. – Но пока мы не поймём, с чем и с кем имеем дело в Сумеречной Зоне, нам придётся продолжать играть в секретность, причём играть беспроигрышно.

– Ясно, – сказал Эдуард серьёзно.

– Поехали дальше, – продолжал Шеф. – По моему разумению, на территории кладбища «кукол» находится створ третьего тоннеля. Это всего в сотне-другой метров от забора тренировочного городка.

– Почему вы думаете, что мальчики – это подвергшиеся влиянию временных аномалий дёртики? – спросил Лаврентьев.

– Потому что в промежутке между нашими посещениями Сумеречной Зоны там могли находиться только дёртики, – пояснил Шеф. – Когда в Зону пришли Разгребатели, на старой базе ими были обнаружены вернувшиеся туда боевики дёртиков из недобитых. Завязался бой, было много невосполнимых потерь с обеих сторон. Большинству дёртиков удалось унести ноги. А когда пыль улеглась, Разгребатели наткнулись на вот этих мальчиков.

– А не мог кто-нибудь переместить малышей обычным путем? – не унимался Лаврентьев. – Я имею в виду, в пределах планеты, в пределах Сумеречной Зоны?

– А я имею в виду, чтобы запутать нас, – добавил я.

– Мог, парни, мог, – сказал Шеф ласково. – Но давайте рассчитывать на худшее. Благодушие всегда выходило нам боком.

Мы с Эдуардом промолчали, а Шеф шумно заёрзал на неудобном кресле. На его лице отразилось страдание, вызванное как большими проблемами в деле обеспечения безопасности, так и мелкими проблемами с собственной кабинетной задницей.

– Никто не может поручиться, что среди нас уже не разгуливают посланцы иных миров, – промокнув носовым платком взопревший лоб, сказал как пожаловался озабоченный Шеф. Он убрал платок в карман. – Утечка информации недопустима. Вот поэтому мы по просьбе высокого начальства и сидим в этом душном склепе с повышенной влажностью.

– Мы сидим здесь не по просьбе начальства, – возразил Эдуард.

– Да? – иронически улыбнулся Шеф. – А по чьей?

– Мы сидим здесь по приказу начальства, – пояснил Лаврентьев, делая ударение на слове «приказ».

– Да, по приказу! – сказал Шеф сварливо. – Мы потеряли бдительность, вообще слегка подразболтались. А кое-кто и не слегка. – Он многозначительно воздел к потолку указательный палец. – Наша Контора погрязла в кумовстве, панибратстве и круговой поруке. Ты, Эдуард, как врач и в некотором роде психолог должен знать, что там, где начинают преобладать неформальные отношения, дело вскоре гибнет. К приказам мы уже давно относимся наплевательски. Мы зажирели. – Шеф с подозрением поочередно оглядел каждого из нас, как бы отыскивая эти самые признаки ожирения. – В общем, лучше перебдеть, чем недобдеть.

– В общем, ждёт меня дальняя дорога в Сумеречную Зону, – сказал я.

– Конспирация прежде всего, – произнёс Шеф наставительно, собираясь развить поистине неисчерпаемую тему.

Внезапно его лицо исказила гримаса ужаса и отвращения.

Мы с Лаврентьевым не на шутку перепугались. Старикан слишком много курил, а кто курит, тот умирает вне очереди.

Шеф с брезгливой миной смотрел куда-то вниз и в сторону.

– У-у, мерзость! – сказал он с выражением, обращаясь, как хотелось бы верить, не к нам с Эдуардом. Впрочем, как знать.

Мы наконец увидели то, что встревожило Шефа.

Это была огромная жаба, сидевшая на полу в привычной для себя позе и привычно же надувавшая горловой мешок. Она не мигая уставилась на нас, и у меня почему-то перехватило дыхание и захолонуло под ложечкой.

– Пошла вон! – встав и притопнув ногой, выручил нас Эдуард.

Он был медиком, потрошил в молодости таких зелёных красавиц и был гораздо менее, чем мы, закомплексован в отношении к гадам земным. А по тому, как решительно белохалатный коновал прогонял неизвестно каким образом проникшую в подземный бункер жабу, можно было сделать вывод, что и к инопланетным гадам тоже.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11