Геннадий Ерофеев.

Пластическая хирургия по-русски



скачать книгу бесплатно

Грязь, сочившаяся в Вольнореченске изо всех щелей, не могла шокировать Люси, ибо она выросла среди нечистот и чувствовала себя в таком «интерьере» достаточно комфортно, а главное, совершенно органично. Они с подругами искали всё новой и новой грязи, спеша хорошенько вываляться в ней, пока ещё, по выражению самой Люси, «сиськотрон стоит торчком».

Когда Людмиле исполнилось восемнадцать, она смеха ради попробовала подрабатывать проституцией. В то время местом основной работы был у неё отдел главного архитектора оборонного машиностроительного завода. Тамошний главный архитектор перетрахал всех отдельских женщин. Делал это возомнивший себя донжуаном и аполлоном сморчок прямо в своём рабочем кабинете непосредственно в рабочее время, используя в качестве секс-полигона громадный «культовский» диван с покрытием из чёрного кожзаменителя.

«В СССР проституции нет», – бахвалились проституированные идеологи марксизма-ленинизма.

Ни Люси Зинчук, ни взявший её под крыло прыщавый сутенёр Пека Муфлон никогда не посещали университет марксизма-ленинизма, поэтому работали совершенно спокойно – не за страх, а за совесть.

Пека весь состоял из пороков и недостатков, но башлял девочкам довольно прилично, высоко ценя их тяжёлый, тяжелее шахтёрского, труд. Наверное, потому, что у самого было трудное детство. А скорее, по той причине, что никакого детства у него не было.

Та, ещё социалистических времён, проба пера запомнилась Люси на всю жизнь. Впоследствии эта жизнь повернулась так, что после многолетнего корпения в разного рода рогокопытных конторах, где Люси выступала то в роли курьерши, то секретарши, то бутылки дешёвого представительского коньяка на встречах, приёмах и презентациях, она неожиданно оказалась выброшенной на улицу. Социализм, а с ним и период стёба, сменился желанной, до полного бесправия и разнузданности, свободой.

Перед Людмилой в не признающей никаких доводов жестокости встала слишком знакомая свободным людям новой России проблема, с которой на жизненном пути хотя бы один раз сталкивается каждый человек: найти работу. Дело осложнялось тем, что Люси было присуще стойкое отвращение к труду как таковому и, как пишут в энциклопедиях, «особ. к творч. и созид.» Да, лень-матушка хоть и женского рода, но выглядит куда более серьёзным и в то же время гораздо менее органичным пороком в женщинах, чем в мужчинах, едва ли не половину своей драгоценно-никчёмной жизни проводящих на уютном диване под сенью торшерных абажуров, уподобляясь степенно переваривающим съеденную добычу львам, царственно возлежащим под раскидистыми кронами акаций в африканских саваннах.

Как говаривал классик, «одним словом, два слова»: Люси Зинчук опять оказалась под опекой Пеки Муфлона, за время ублюдочной горбачёвской перестройки так и не сумевшего избавиться от своих омерзительных прыщей. Но теперь она пришла в лишь слегка замаскированный бордель Пеки не в поисках острых ощущений, а для того, чтобы добывать хлеб насущный в поте лица своего, – в смысле, задницы своей и видавшей ещё какие виды мохнушки.

Такого рода труд был Людмиле по плечу, и она пахала в салоне у Пеки до тех пор, пока Муфлон однажды не спросил её в упор: «Люська, мать твою в три дыры, ты знаешь, что постарела?»

Люси знала, но боялась себе в этом признаться. Она вдруг поймала себя на том, что за всеми хлопотами жизни упустила момент, когда должна была уйти сама, и вот постыдно довела дело до того, что ей грубо предлагают валить на все четыре стороны.

Итак, с теневым секс-бизнесом пришлось распрощаться. Оставшись не у дел, Люси по недолгом размышлении решила, что теперь настала пора выйти замуж. Несколько лет Люсичке никто не подворачивался: характер у неё был совсем не сахарный, а если сказать по правде, то вообще сволочной, просто-таки стервозный, и дураков быть осчастливленными немолодой шлюхой со стажем в радиусе сотни километров от Вольнореченска что-то не находилось.

Наконец ей удалось подцепить пожилого бобыля-коммивояжёра, который где-то что-то прикупал, чем-то как-то приторговывал, а кое-что кое-где и просто потихонечку подтибривал – всё понемножку. Понятие «муж» и «жена» к концу двадцатого века превратились в чистейшую условность, и Люси всеми силами старалась доказать своему плешивому избраннику, что она беззаветно предана демократическим традициям супружества, стихийно укоренившимся в свободной экономической зоне, статус которой получил при не любившем бороться с пьянством царе Борисе Ельцине прежде закрытый по причине обилия оборонных заводов и нескольких научных (экспериментальных) ядерных реакторов древний русский город Вольнореченск.

Однажды муженёк Людмилы допустил непоправимую оплошность, подтибрив того, что плохо лежало, несколько больше чем следовало. Дело запахло жареным, и в один прекрасный день муж Люси Зинчук, которого она всегда держала за тюфяка, недоумка и рохлю, прыгнул в свой старый «жигулёнок» и растворился в необъятных российских просторах как бразильский кофе в крутом кипятке – без остатка. Он был неплохим любовником, и в первые недели Люсичка искренне горевала об утрате непутёвого супруга, скучая по его длинному толстому шлангу, который так любила поласкать перед сном.

Жизнь вроде бы продолжалась, но уже как-то не так – по-другому. Люси ощущала себя пилотом автогонок, ведущим машину в раллийном стиле – то есть при постоянном заносе. Время теперь текло более стремительно и – парадокс – более тягомотно и скучно. Люси увядала – и физически, и морально. Молодость ушла безвозвратно; монстром из фильма ужасов надвигалась на Людмилу отвратительная, кошмарная старость.

До Людмилы постепенно начало доходить, что за зверь такой – одиночество; как-то неожиданно ей открылось, что она стала никому не интересна и не нужна. В страхе Люси оглядывалась на прожитую жизнь и находила в ней лишь несколько светлых пятнышек. По крайней мере, она смутно помнила одно из них. Она была тогда совсем маленькой. Они жили в другом городе, и отец прокатил её на воздушном шаре – очень редкий по тем временам «ентертейнмент». Люси слышала шум горелки, крики птиц и видела далеко внизу изумрудную лужайку, на которой, запрокинув голову вверх, стояла её мать, так и не решившаяся подняться вместе с ними. Что-то крича, мать махала им рукой…

Люси перевернулась с бока на спину и провела ладонью по увлажнившимся глазам. Отца с матерью давно нет в живых, а ей самой так и не пришлось завести ребенка. Заведи она его вовремя, он был бы теперь совсем большим, взрослым…

Неожиданно собственная жизнь представилась Люси в виде узкой полоски дерьма, подтекающего из худой бочки скорбно-молчаливого золотаря, вяло погоняющего запряжённую в повозку меланхоличную мухортенькую лошадёнку. Люси несказанно удивилась пришедшему ей на ум странному сравнению, будто навязанному ей извне циничным, злорадным и язвительным человеком, будто вдолбленному чьей-то жестокой рукой в её начавшую седеть голову.

«Пожалуй, хватит валяться!» – разозлившись, подумала она и с тяжелым вздохом поднялась с кровати.

Единственная комната в квартирке на третьем этаже служила Люси одновременно и спальней, и гостиной, и кабинетом. Полная, плавно перетекшая из причёсанного социализма в непричёсанный капитализм, безликость. Стандартная жилая ячейка. Убранство более чем скромное. Слава Богу, что вообще есть крыша над головой.

Стоя босыми ногами на дешёвом ковре, Люси брезгливо оглядела опостылевшую халупу. Вздохнула, сбросила ночную рубашку и швырнула её на смятую постель. Оставшись в чём мать родила, взяла с тумбочки сигарету, закурила и критически осмотрела себя. Как почти каждая женщина, Люси выглядела неважнецки без туфель на каблуках.

Сделав три-четыре затяжки, она смяла сигарету в набитой старыми бычками пепельнице и, поцокав языком, проследовала в ванную. Люси встала перед большим овальным зеркалом и продолжила исследование своего лица и тела.

Итоги осмотра были признаны неутешительными. Они неумолимо свидетельствовали: Люси медленно, но верно превращается в старуху.

Седые пряди прочно укоренились в её темных волосах, которые приходилось постоянно подкрашивать. Лоб изрезали глубокие морщины. Глаза потухли. Кончик носа поник, к старости он явно станет крючковатым, как у злой колдуньи. Носогубные складки заметно углубились, кожа лица потеряла эластичность. На шею вообще страшно смотреть.

С бюстом тоже дела плохи: ниже ключиц отчётливо проступили кости грудины, сами молочные железы свалились книзу, где их уже готовился охотно поддержать выпуклый округлый животик, росший в последнее время с пугающей быстротой: Люси обожала пирожные и, потакая своей слабости, в больших количествах поглощала ром-бабы и эклеры.

Разбухший как на дрожжах живот вкупе с увеличенным лордозом поясничного отдела позвоночника и висловатым тяжёлым задом вызывали при взгляде на фигуру в профиль отталкивающее впечатление.

Бёдра у Люси были вроде бы ничего, но их тоже постепенно затягивало жирком, потихоньку начинающим стекать и на коленки.

Колени у Люси были круглые – пустячок, а приятно. Но вот ниже колен…

Свои ноги ниже колен Люси ненавидела. Не то чтобы её угнетала их едва заметная, можно сказать, пикантная кривизна, придававшая в меру полным ножкам дополнительное очарование и никогда не остававшуюся невостребованной сексуальность. Дело было в том, что они заросли густым чёрным волосом. Люси это жутко не нравилось, но поделать с непроходимыми джунглями на своих округлых голенях она ничего не могла. Не помогали ни эпилляторы, которых она перепробовала десятки, ни примитивная механическая культивация, ни разнообразные средства народной медицины. Волосы вырастали вновь и вновь, восставая как Феникс из пепла. Наверное, волосатость ног была жестко запрограммирована в её генах.

И всё же с волосатыми ногами Люси как-то примирилась, но вот с бородавкой, угнездившейся в паре сантиметров от края рта на правой щеке, она, кажется, не примирится до самой смерти.

Эта бородавка, без преувеличения, испортила ей всю жизнь. Она угнетала Люси, раздражала, приводила в бешенство, особенно во время месячных, которые, слава Богу, теперь закончились. Крупная и мясистая, похожая на эрегированный клитор тёмно-коричневая бородавка, как и волосы на ногах, не поддавалсь истреблению. Каждый раз, смотрясь в зеркало, Люси думала, что здесь виноваты уже не гены, а страшно вымолвить, сам Господь Бог, наложивший на простую женщину Людмилу Зинчук несмываемое проклятье за все её прошлые, настоящие и будущие прегрешения.

Сидя перед зеркалом, Люси могла разглядывать своё несчастье долгими минутами. Она теребила бородавку, мяла её, давила, оттягивала, вновь вжимала в щеку, «окучивала», слюнявила, мусолила и в отчаянии пыталась выдавливать, как занозу.

Тот потный вонючий козёл, который первым заметил, что бородавка похожа на эрегированный клитор, схлопотал от Люси пощёчину. Но слово не воробей, и себе-то самой она могла признаться, что потный козёл был совершенно прав…

Люси приступила к чистке зубов. Она работала щёткой осторожно, оберегая недавно освобождённые от коронок зубы. Этот чудак Васнецов, записывая Люси на операцию, попросил на всякий случай удалить все зубные протезы. Люси это не понравилось: известно, как больно кусаются свирепые суки цен, без зазрения совести спускаемые на клиентов зубными ортопедами, строго оберегающими как цеховое, так и личное материальное благополучие. Но она исполнила просьбу врача, решившись идти до конца.

Стоимость услуг зубных техников и протезистов не шла ни в какое сравнение с той оглушительной суммой, которую предложил заплатить пластический хирург, причём заплатить вперёд! Если бы Люси предварительно не собрала кое-какую информацию о его бывших пациентках, то наверняка отработала бы задний ход.

Приятельница показала ей двух женщин, прооперировавшихся у Васнецова, и Люси была сражена наповал. Её трезвая, прагматичная натура отказывалась поверить в невозможное. Она навязалась в знакомые одной из омолодившихся дам и, обстоятельно переговорив с ней, пришла к убеждению, что игра стоит свеч.

Тамара Дронова с циничной и не знающей пределов женской откровенностью посвятила Люси во все детали. Собственно говоря, никаких деталей и не было – они остались для Мары за кадром. Но Мара клятвенно заверила Люси, что Фёдор Станиславович Васнецов в самом деле творит чудеса. Это просто потрясающе – у неё даже снова появился месячный цикл! Она не просто помолодела и похорошела – полностью забыла о беспокоивших её многочисленных застарелых болячках!

Мара высказала осторожное предположение, что Васнецов не ограничивается одной лишь пластикой лица, а применяет в работе новейший, мало кому из пластических хирургов и косметологов известный способ. Или даже несколько способов. Вроде бы она краем глаза читала и краешком уха слышала о некой закрытой калифорнийской клинике, среди пациентов которой – исключительно толстые денежные мешки, заевшиеся жирные коты, окопавшиеся преимущественно в Беверли Хиллз. Вернее, не коты, а киски. И будто бы их с Людмилой земляк, вольнореченец Фёдор Васнецов, добивается не меньших, если не больших результатов, чем продвинутые калифорнийские пластические хирурги, гребущие «зелень» даже не штыковыми, а совковыми лопатами.

Тамара советовала Люси поторопиться, ибо популярность Васнецова стремительно росла. Имя его обретало вес, и вместе с этим поднимались цены на его чудодейственные омолаживающие операции. Мара была уверена, что в скором времени заплатить за операцию у Васнецова смогут только очень состоятельные люди.

Она не без удовольствия поведала Люси, что буквально полетела благодарить Васнецова, как только увидела на своём лице и на теле результаты пока не такой уж дорогой по нынешним сволочным временам операции. Они с Фредом страстно соединились прямо во врачебном кабинете, прокувыркавшись на медицинском топчане целых два часа.

Мара сообщила, что среди бывших пациенток Васнецова уже гуляет вульгарная, а точнее, «вульварная» шутка: секрет успешной методики омоложения кроется в чрезвычайно высококачественной сперме охочего до женщин хирурга-косметолога. Ещё она упомянула об обязательном общем наркозе, который Васнецов даёт всем без исключения пациенткам. Но знающие люди утверждают, что это обычная практика. Кроме того, доктор Васнецов требует от прооперировавшихся у него женщин на некоторое время воздержаться от авиаперелётов – такая вот «плата за страх», по её мнению, абсолютно несущественная.

И всё же кое-что Мара утаила. Она не стала рассказывать, какой поистине животный страх испытала перед операцией и сразу после неё. Это было нечто большее, чем мандраже, охватывающее человека при виде «пыточного кресла» дантиста, или тягостное ощущение, преследующее безнадёжного, с диагнозом «битый канцер», ракового больного, решившегося пойти под нож хирурга. Ужас, обуявший Мару по завершении операции, был тёмным, немотивированным, необъяснимым. Вполне возможно, сказалось то, что перед пробуждением она увидела невыносимо мучительный сон, где всё ощущалось гораздо острее, чем наяву – так бывает после приёма жёстких наркотиков-галлюциногенов, например, ЛСД.

Мара стояла на краю глубокого узкого каньона, на дне которого ворочался зажатый между отвесных каменных стен огромный кольчатый червь. Мара не могла оторвать от него глаз, хотя зрелище было просто омерзительное. Снизу раздавались душераздирающие всхлипы, крики и рыдания. Она хотела убежать куда глаза глядят, но ноги словно приросли к камням, а затем против её воли неотвратимо понесли Мару к краю бездны. Она истерически визжала, но её визг тонул в усиливаемых эхом многоголосых воплях ужаса, доносившихся со дна ущелья. Маре почему-то казалось, что это кричат люди, десятки и сотни людей, раздавленных омерзительным гигантским червём. Она была несказанно рада, когда увидела склонившееся над ней самодовольно ухмыляющееся лицо Васнецова, бесцеремонно похлопывающего её по мокрой от слёз щеке.

Выпив предложенную хирургом стопку превосходного коньяка, Тамара постаралась поскорее забыть до невозможности реальный кошмар. Васнецов не обманул, она действительно выглядела помолодевшей по меньшей мере на двадцать пять лет, и радость, охватившая Мару, на первых порах совершенно заслонила всё остальное. В дальнейшем, однако, испытанный ранее кошмар стал вновь изредка грезится ей. В последнее время кошмары участились, приобретя первоначальную резкую и жёсткую форму.

Но Тамару это не особенно взволновало: как и всякая другая женщина, она смогла бы заплатить за возвращённую молодость и красоту гораздо более высокую цену, чем ту, которую платила теперь. К тому же, успокаивала она себя, не стоит так категорично считать донимающие её странные сновидения следствием перенесённой омолаживающей операции. Болтая с жадно ловящей каждое её слово Людмилой Зинчук, она не захотела портить себе настроение и, делая хорошую мину при плохой игре, умолчала о своих маленьких проблемах, хотя именно в ночь перед встречей с новой знакомой ей вновь пригрезился яркий и невыносимо ужасный кошмар…

Люси улыбнулась и, опустив зубную щётку в стаканчик, полезла под душ. Вода в Вольнореченске была отвратительной, от нее секлись и выпадали волосы, портились зубы и развивалась базедова болезнь. Но скоро эти проблемы для Люси решатся. Люси вернёт себе молодость и красоту.

Она поставила на кон всё. До последнего рубля. Свой счёт в банке, весьма заметно потолстевший за годы замужества, когда она с присущим ей врождённым хамством и настырностью как липку методично обдирала незадачливого муженька, Люси почти проела. Но она поменяла квартиру, переехав в однокомнатную хрущобу, продала кое-что из мебели, из одежды, проскребла все сусеки, помела по коробам, не забыла заглянуть и под кровать в поисках закатившейся монетки. Нужная сумма всё равно не набиралась, и Люси пришла в отчаяние. Но тут подвернулся один добрый человек и за ничтожную услугу подкинул ей «на лечение». Все собранные деньги она перевела на счёт Васнецова. Теперь отступать некуда. Сегодня в десять часов утра она войдёт в клинику пластической хирургии.

Люси взяла в руку дешёвенькое мыло, сваренное не из природных ингредиентов, а из так называемых саломасов – экономия! – и медленно намылила подмышки, лобок и ягодицы. Потом, жмурясь от наслаждения, принялась смывать мыльную пену тугими струями слегка пахнущей дезинфекцией воды. Когда Люси направила струю в пах, клитор тут же отреагировал на суррогатную ласку и с готовностью восстал. Она не удержалась и потрогала его указательным пальчиком.

«Мать моя женщина, – тоскливо подумала Люси. – А ведь «малыш» и в самом деле ничем не отличается от бородавки!»


* * *


Тот день Люси запомнила на всю жизнь, событие всего лишь месячной давности до сих пор переживалось ею как произошедшее несколько мгновений назад.

Салон Фреда Васнецова находился довольно далеко от квартала, где проживала Люси Зинчук. Свято выполнив наказ косметолога по возможности ничего не есть перед операцией, она вышла из дому не позавтракав и решила пройти первую часть пути пешком. На Люси было зелёное платье с белым отложным воротником, делавшее её похожей на благообразную школьную учительницу, тёмные колготки и удобные коричневые туфли на среднем каблуке. В руке она держала старенькую сумочку, с которой никогда не расставалась.

Люси попетляла в переулках и направилась в сторону окаймлявшего центральный район Вольнореченска Старого Кольца, затем повернула налево, на длинную-предлинную улицу Ленина, диаметрально пересекавшую центр.

По иронии судьбы, на улице имени вождя мирового пролетариата теперь поселились люди с достатком гораздо выше среднего. Здесь размещались лучшие городские магазины, гостиницы и рестораны. А вольнореченский пролетариат, ведомый постоянно деградирующими вождями типа Зюганова и Жириновского, скучковался в основном на «ближней периферии» – в печально известных безликих, как и во всех провинциальных городах и весях Святой Руси, убогих спальных районах.

Отмахнувшись от навязчивого таксиста, Люси зашагала в направлении центра, поглядывая на соблазнительные витрины и по неискоренимой привычке вульгарно покачивая бедрами. Улица Ленина ещё не проснулась, хотя декабристы давно разбудили Герцена, – она жила преимущественно ночной жизнью, и редкие утренние прохожие казались сейчас рассеянными в пространстве одинокими звёздами. Ближе к вечеру люди наводнят улицу и соберутся в подобные звёздным скоплениям огромные толпы, которые выплеснутся и на проезжую часть.

Несмотря на сравнительно ранний час – «похмельное послеутро», – Кэба, один из наиболее популярных местных юродивых и городских сумасшедших, уже фланировал по «прешпекту». За парочку баксов он предлагал шальной группе туристов, ни свет ни заря завалившихся на улицу Ленина, поглядеть на свою немытую, вероятно, с основания города Вольнореченска жирную голую задницу. Туристы вежливо отнекивались, но прилипчивый Кэба продолжал канючить, надеясь заработать на банку-другую пива, срочно требовавшегося его полыхающей адским пламенем душе. Вечером его шоу будет покруче – после восьми он начнёт демонстрировать всем желающим свой чудовищный фаллос и, соответственно, значительно повысит ставку авторского гонорара, доведя её до пяти баксов за сеанс.

Люси обогнула стайку смущённых настойчивостью Кэбы гостей Вольнореченска, которые не осмеливались дать отпор навязчивому аборигену, не зная, насколько правильно такой вынужденный шаг будет расценен его земляками, и растерянно топтались на месте.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8