Геннадий Добров.

«Ночные летописи» Геннадия Доброва. Книга 2



скачать книгу бесплатно

Глава 54
3 февраля 2006 г.

Визит в Министерство иностранных дел. Геннадий Иванович Герасимов. Фантастическая реальность и тяжкие воспоминания. Подготовка к показу. Делегация из СХ РСФСР. Форум «За безъядерный мир, за выживание человечества».

Договорились, что сначала я буду показывать работы в пресс-центре Министерства иностранных дел, но там не было выставочного зала, а только сцена для единичного показа перед иностранцами. Для того чтобы сделать этот показ, мне велели вначале получить одобрение на Смоленской площади у начальника Управления информации Герасимова. Я опять взял папку с работами, пришёл в Министерство иностранных дел, и меня пропустили к Геннадию Ивановичу. Познакомились, я поставил папку посреди кабинета и хотел уже вытаскивать и раскладывать рисунки, но он меня остановил: не надо, не надо, я так посмотрю.

И он, приоткрыв папку, немножко полистал (как листают книжку) и говорит: у меня там внизу машина, садитесь в машину и поезжайте в пресс-центр на Зубовский бульвар. А я позвоню туда начальнику, чтобы он вас принял и показал, где и как лучше сделать. У нас здесь сейчас проходит международный форум «За безъядерный мир, за выживание человечества». И вот на фоне этого форума как раз ваши рисунки будут очень хорошо смотреться. – Я говорю: хорошо, спасибо, Геннадий Иванович. И мы простились.


Геннадии Иванович Герасимов. Фотография 80-х годов


Но самому мне трудно было осознавать эту ситуацию. После разговора с ним, после услышанных мною неожиданных слов я, конечно, снова вспомнил вот эти шесть лет запретов и унижений, обещаний и обманов. Я уже так привык к этому, что когда Геннадий Иванович сказал мне «садитесь в машину и поезжайте», то я сразу подумал: а где же «я должен посоветоваться»? А где же «позвоните завтра»? Почему он сразу всё решил сам? (И в памяти передо мной всплывало снова и снова прекрасное умное лицо этого мужественного человека.) И мне стало так обидно за все эти годы моих бесконечных безнадёжных походов к многочисленным официальным вельможам. Ведь дело доходило до того, что «Ой, какие замечательные рисунки! Вы знаете, вы мне дайте фотографии, я покажу их в Организации Объединённых Наций, я адмирал, со мной считаются, вам обязательно устроят там выставку». (Адмирал Барабуля всё это обещал, но потом – ни фотографий, ничего.)

Капицу приводили ко мне, физика известного, он вёл телепередачу «Очевидное – невероятное». И он тоже говорил: я знаком со всеми выдающимися физиками мира, у меня огромные связи, я везде буду говорить о вас, вам позвонят, вас пригласят в другие страны. И опять я давал фотографии, и опять всё это были только одни обещания.

А однажды как-то шли мы с приятелем Володей Щукиным по улице и видим – там, в центре, написано «Представительство ЮНЕСКО». Володя говорит: давай зайдём, у тебя же такие рисунки, покажем хотя бы, может, заинтересуются, сделают выставку. Гена, везде нужно толкаться, во все двери, нельзя так оставлять рисунки, их должны видеть.

И опять кончилось тем же – сначала восторгами, «дайте фотографии», «завтра или на днях»… насилу фотографии обратно забрал.

И так продолжалось все эти шесть лет. И вот когда я вдруг услышал от Геннадия Ивановича «садитесь в машину», я был просто потрясён. А он так легко, как бы само собой: ладно, говорит, поезжайте, я потом подъеду, посмотрю.

Открыли мне зал заседаний, где обычно сидят иностранцы, он устроен амфитеатром, впереди сцена. И начальник пресс-центра Гремитских говорит: стены у нас гладкие, на них не держится никакой скотч. – Но я ему не поверил: да что вы, у меня лёгкие рисунки, скотч выдержит, рисунки всё-таки лучше развесить на стенах. – Тогда он предлагает: давайте на сцене за занавесом поставим ряд мольбертов и на них поместим те рисунки, которые в рамах под стёклами. А впереди сцены установим ещё один мольберт, на котором вы сами будете менять рисунки и кратко рассказывать о них. Потом занавес откроем, и в это время журналисты начнут фотографировать и вас, и ваши рисунки. Мне дали помощников, и мы принялись за работу – развешивать рисунки на стенах, устанавливать мольберты с работами в конце сцены, занавес этот туда-сюда погоняли, проверили, в общем, всё подготовили.

Форум начинался вечером на следующий день, но я волновался и поехал в пресс-центр уже утром. Пришёл, смотрю – все мои рисунки, которые я накануне повесил на стенах, валяются на полу. Скотч отлетел, не выдержал, как и предупреждал Гремитских. Все рисунки упали, кое-где картон согнулся, где-то углы помялись. Ой, боже мой! Я скорее давай их собирать в папку. Гремитских говорит: будете доставать из папки и показывать. Только есть одна особенность – здесь нельзя долго рассказывать, потому что журналисты – люди опытные, асы своего дела, они сами всё видят и понимают.

Я тут в коридоре на столе разложил работы, подклеиваю их. И вдруг приходит Сидорова Нина Ивановна из Союза художников РСФСР, а с ней ещё два-три человека. И спрашивают меня таким начальническим тоном: вы что это тут собираетесь делать? – Я отвечаю: выставку, показ работ. – А почему вы нас не спросили? – Я говорю: вас не спросил? Да я вас спрашивал сто раз. И ходил по кабинетам, и просил, и что я слышал в ответ? Если я сейчас откажусь от этой выставки, вы мне завтра сделаете выставку? Сделаете? – Нет, ничего мы вам не будем делать. – Я ужасно разволновался: так почему же тогда вы мне хотите её запретить? Или что, Министерство иностранных дел – это какая-то подпольная организация? Или тут какие-то антисоветчики собрались, а я преступник какой-то? Они замолчали, так выразительно посмотрели друг на друга и ушли.

Наступил вечер. Пришла Люся, появился мой знакомый фотограф Олег Каплин (говорит – я буду снимать тебя на память). А Гремитских меня предупреждает: стой незаметно сбоку, я тебя потом вызову.

И мольберт, и рисунки – всё находилось сначала в стороне, а остальные работы на сцене закрывал занавес. Тут сидят журналисты, выступает докладчик – разбирают один вопрос, второй вопрос, третий вопрос, четвёртый вопрос, и как бы повестка дня исчерпана. Я смотрю – американцы уже складывают свою аппаратуру, шнуры, лампы и покидают зал первые. Через некоторое время англичане собирают свою аппаратуру, тоже уходят. Потом немцы хотят уходить. А я уже волнуюсь, думаю – что же он тянет? Почему не объявляет меня?

Ушли немцы. Ползала уже опустело. И Гремитских говорит: вот у нас тут есть художник, который нарисовал портреты инвалидов войны, мы вам их сейчас покажем. И торопит меня: быстро, быстро давай.

Глава 55
3 февраля 2006 г.

Успешный показ работ в пресс-центре МИДа. Выставка в АПН. Распоряжение Валентина Фалина об издании альбома. Издательство на Почтовой улице. Ночной фотограф. Выставка в Советском комитете защиты мира. Информационная помощь Генриха Боровика. Неожиданная награда. Прекрасные люди и времена. Съёмки фильма.

Открыли занавес на сцене, на мольбертах расположились восемь вертикальных портретов, а ниже под ними поставили ещё три горизонтальных. Эффект был потрясающий, я сразу почувствовал, как замер весь зал. К краю сцены придвинули ещё мольберт, на него я ставил по одному рисунку, которые подавала мне Люся. Пока рисунок стоял на мольберте, со всех сторон его щёлкали, фотографировали. Я пытался что-то рассказывать о каждом портрете, но в это время какой-то человек незаметно подталкивал меня в спину и шептал: скорее, скорее, скорее. Я вообще-то говорю медленно, мне трудно быть «скорее», но всё это и так проходило очень быстро.

После того как я рассказал и показал, все захлопали. Многие уже подошли близко к сцене, чтобы лучше рассмотреть и удобнее снять работы. И вскоре стали расходиться. Подошла ко мне какая-то молодая симпатичная женщина и попросила мой телефон. Я ей написал телефон. Потом ещё ребята окружили, тоже говорят: можно ваш телефон? Я дал. И на этом всё закончилось. Показ завершился.

Через несколько дней Каплин принёс фотографии, он сделал несколько панорамных снимков из тёмного зала, зрители получились со спины, я стоял показывал у сцены, а Люся сбоку. (В дальнейшем эти фотографии печатали в «Московском художнике» и в «Литературной газете».)


Показ работ в пресс-центре Министерства иностранных дел. Фото 1987 года


Потом я свои рисунки перенёс в другой подъезд этого же здания на Зубовском бульваре, 4, в помещение агентства печати «Новости» (АПН). Через некоторое время мы повесили их в зале. Но очень необычным был этот зал – ни одного постороннего человека туда не пускали, только по пропускам. Для своих знакомых я тоже заказывал пропуск. Народу приходило мало, но зато журналисты агентства постоянно приводили иностранцев, каких-то политиков, дипломатов, даже официальный приём кому-то устраивали на фоне моих рисунков. День за днём… так прошёл целый месяц. Выставка закончилась, и я стал снимать работы. В это время какой-то мужчина мне говорит: подождите, не снимайте, сейчас придёт фотограф.

Вскоре пришёл фотограф и начал снимать, передвигая свой штатив от рисунка к рисунку. Я его спрашиваю: а зачем вы это снимаете? – Он отвечает: затем, что нужно (каким-то неприветливым оказался). Когда он уже всё снял, я не выдержал и опять его спрашиваю: а для чего вы это сняли? – Он говорит: по распоряжению Фалина, идите и спрашивайте у него.


Выставка в АПН. Фото 1987 года


Я пошёл к Фалину. Секретари тут сидят у его кабинета, но я прошёл прямо к нему. Он стоял в окружении иностранцев, говорил с ними и по-немецки, и по-английски – на разных языках (высокий, сухощавый, очень приятный человек). Я решил подождать. Тут ковры везде настелены, они там всё беседуют у стола. Я постоял, а потом подошёл и спрашиваю: Валентин Михайлович, мои работы в зале фотографировали, а для чего это? – Он отвечает: поезжайте на Почтовую, дом 7, в типографию к Эйдинову и скажите, чтобы он издал альбом ваших рисунков на трёх языках. А я стою и думаю… это что? Серьёзно? Разве он не мог сам позвонить туда? Или дать мне какую-нибудь записку? Как я приду и скажу всё это там?

Тем не менее выставку демонтировали, я отвёз домой работы и потом поехал в типографию. Приезжаю, нашёл Эйдинова (заведующего всей этой типографией). Говорю ему: вот выставка моя была, Валентин Михайлович велел издать теперь альбом на трёх языках. – Он удивляется: да? Первый раз слышу, он мне ничего такого не сообщал. А больше он вам ничего не сказал? – Я отвечаю: больше ничего не сказал, вот только это. – Он говорит: но это невозможно. У нас план настолько плотный на два года вперёд, что негде даже иголку просунуть между заданиями, а не то что ещё воткнуть целый альбом. Сам же он вчера только велел мне выпустить речь Горбачёва отдельной книгой. Сегодня уже требует издать альбом на трёх языках. А когда же мы будем делать план? Что же это такое? Ну ладно, идите к редактору русского отдела и с ним разговаривайте. (Сказал мне куда идти, к кому обращаться.)

Я пошёл. Тот спрашивает: а фотографии у вас есть? – Я говорю: нет, фотографий нет. – Ну хорошо, мы вам пришлём фотографа, пусть он снимет рисунки. А вы за это время напишите тексты к каждой фотографии. Не волнуйтесь, всё сделаем. Я вернулся домой, рассказал всё Люсе.

Через какое-то время приходит фотограф. Поглядел на меня, мастерскую внимательно осмотрел. (А у меня тогда мастерская находилась в Столешниковом переулке, дом 16, на третьем этаже, большая мастерская, 150 м. Но она стала моей не сразу, а после колоссального пожара, до пожара нас там было двое.) В общем, этот фотограф мне заявляет: я буду снимать ночами. – Я спрашиваю: почему ночами? – А потому что ночью тихо. Я люблю работать ночами, чтобы не было ни шороха, ни единого звука, ни пылинки, ни соринки не летало тут. Я думаю… а при чём тут звуки? Ведь он же фотографирует, а не делает звуковое оформление. Ну, ночами так ночами, может быть, это его каприз такой? Так потом и оказалось, он какой-то странный был человек.

И он стал ходить. В первую ночь снял один рисунок, на вторую ночь второй рисунок фотографировал. И так вот он ходил целый месяц ночами. А потом ещё месяц проявлял. Потом почти месяц печатал.

А этот художник Ильин меня всё торопит: когда ты будешь делать выставку в Комитете защиты мира? Там же прежде всего трубы верхние по всему периметру фойе надо было проложить. А у меня после ремонта мастерской остались длинные-длинные оцинкованные трубы. Мы с приятелем Славой Ананьевым спустили эти трубы из окна третьего этажа на тротуар. Потом я на своё плечо один конец этих труб положил, он на своём плече держал второй конец этих труб, и мы через весь центр Москвы со Столешникова переулка на проспект Мира понесли эти четыре длинные трубы. Взяли с собой ещё молоток, гвозди, клещи, стамеску, в общем, полное снаряжение. И пришли в Комитет защиты мира в таком виде с этими трубами, как чернорабочие. Тут гости на крыльце стоят, иностранцы, а мы трубы затаскиваем.

Занесли трубы в фойе, потом нам дали стремянку, и мы стали укреплять эти трубы на стене под потолком, для того чтобы потом за них цеплять шнуры и подвешивать рисунки в рамах. Возились очень долго, пока не обустроили стены по всему периметру фойе (так эти трубы, наверно, и висят там до сих пор).

На следующий день я начал развеску своих рисунков в два ряда. Но сразу понял, что смотрятся они плохо – стёкла блестят, из-за них ничего не видно. И тогда я решил убрать стёкла. Но это было рискованно, потому что такие большие рисунки оказывались незащищёнными и могли подвергнуться самым непредвиденным опасностям. (Их, например, могла даже задеть шваброй уборщица или ещё кто-нибудь.) Но я подумал, что если я сам стану дежурить на выставке, то и буду следить, чтобы кто-нибудь их не покорябал или не задумал что-нибудь там подрисовать. Придумал название выставки – просто взял красивую строчку из стихотворения Евтушенко «Хотят ли русские войны». У входа в фойе повесил афишу и прикрепил небольшой текст для тех, кто захочет узнать историю создания рисунков.


На выставке в Советском комитете защиты мира. Фото 1987 года


Выставка открылась. Сижу, наблюдаю. И вот проходят люди по своим делам на второй этаж, что-то там делают, обратно спускаются, уходят. А здесь почти никто и не останавливается, как бы жизнь идёт сама по себе. В буфете тут на первом этаже работала красивая девушка, а сотрудники этого Комитета защиты мира были очень влюбчивые – то один её вызывает, куда-то уводит (потом она приходит вся раскрасневшаяся), то второй куда-то приглашает. И так ей работать не давали – всё время куда-то её водили. Этим небольшим кафе пользовались некоторые друзья комитета – приходил известный режиссёр Станислав Ростоцкий, космонавтов несколько раз я видел. Все они были тут свои. А мой приятель Володя Щукин говорит: знаешь, здесь недалеко живёт Окуджава, я с ним знаком, давай его пригласим на выставку. Ну, настоял, пошли. Я Володе говорю: я не умею приглашать, если ты хочешь, приглашай сам. Он отвечает: ладно, хорошо.

Пришли, заходим – тёмная квартира, везде дорогое красное дерево, большие зеркала. И Володя говорит Окуджаве: так и так, тут выставка недалеко открылась, приходите на выставку. Он отвечает: хорошо, приду. Вскоре потом приходил – на меня посмотрел, ничего не сказал, молча обошёл всю выставку, опять ни слова не проронил и ушёл.

И вот так я сидел полмесяца (а выставка рассчитана на месяц). Сижу, скучаю, думаю – так оно будет и дальше. Вдруг открывается входная дверь, и входит Генрих Аверьянович Боровик, это председатель Комитета защиты мира. Увидел меня и спрашивает: вы чего один сидите? А где пресса? Где журналисты? Где кино? Где газеты, радио, телевидение? – Я отвечаю: я не знаю, у меня нет таких знакомых, чтобы приглашать. Он говорит: ну ничего, сейчас мы это дело поправим.

Пошёл к себе на второй этаж и начал, видимо, там звонить. И смотрю – прибегают вдруг запыхавшиеся журналисты, раскрывают свои эти штативы, зажигают лампы и начинают фотографировать. И уже через день-два узнаю – то в одной газете появляется публикация, то в другой, то в третьей, то статья в журнале. Потом большой журнал «Советский Союз» напечатал мои рисунки. Опубликовали работы в польском журнале (вот эта женщина, которая взяла у меня телефон в пресс-центре МИДа, оказалась из Польши, приходила домой ко мне и взяла интервью). Потом из Югославии из города Новый Сад ребята приезжали с телестудии, тоже снимали для своей передачи.

В общем, почти во всех наших крупных периодических изданиях было напечатано о выставке. А однажды меня там подзывает дежурный у входа: Гена, скорее, послушай вот приёмник, «Маяк» говорит. И «Маяк» передавал о том, что в Комитете защиты мира проходит выставка портретов инвалидов войны.

А народу столько стало приходить на выставку, что уже целые толпы собирались у работ каждый день. Появлялись иностранцы – то шведы, то англичане (хорошо, если с ними были переводчики). А Боровик выходил и говорил мне: Гена, работайте, работайте, объясняйте им всё. И я рассказывал, а переводчики переводили.

Однажды пришла группа американок с детьми, это было что-то невообразимое. Дети вытащили мяч и стали прямо тут, в фойе, играть в футбол. Бьют мяч ногами, он летит к потолку, люстра качается – тут люди ходят, рисунки на стенах, а они гоняют мяч. Я, конечно, закричал на них: что вы делаете? – А эти американки мне объясняют (на ломаном русском): нельзя так с нашими детьми обращаться, вы вгоните их в комплексы. – Я говорю: боже мой, что за комплексы? Они сейчас повредят мои рисунки, там нет стёкол, мячом ударят и пробьют тонкий картон. – Они опять: нет, нет, детям нельзя запрещать, они должны делать всё, что хотят, иначе у них начнутся комплексы. Я насилу уговорил их выйти с мячом во двор. И там уж они и по клумбам, и везде гоняли этот мяч, били и по окнам, и по фонарям, куда только хотели. И ничего им не скажи – такое вот воспитание у американских детей.


Старшеклассники на выставке в Советском комитете защиты мира. Фото 1987 года


А сами эти американки посмотрели выставку и спрашивают меня: у вас есть фотографии? Мы их в Америке покажем, договоримся и сделаем там вашу выставку. Дайте нам фотографии. Сейчас мы уезжаем, но потом приедем и вам позвоним. И они так настойчиво убеждали меня, так искренне обещали, что я отдал им комплект даже не подписанных фотографий. Правда, через месяц, когда меня не было, звонила какая-то женщина, спрашивала меня, но говорила по-английски, так что Люся поняла только, что она американка. Потом ещё раз эта американка звонила, опять Люся не разобралась в её словах. Так на этом дело закончилось, пропал и комплект фотографий рисунков.

А тут, в Советском комитете защиты мира, проводили какой-то форум. Приезжали делегаты, внимательно смотрели выставку, разговаривали со мной (если знали русский). Однажды я вижу – пришла мать Тереза в белом длинном хитоне с голубой окантовкой по краям, она тоже посмотрела все мои рисунки, но ничего не сказала и ничего не написала в книге отзывов. Приходили очень известные люди. Михаил Ульянов размашисто в книге отзывов написал – о войне нужно говорить, писать о ней, рисовать, в театрах ставить, чтобы её не было в будущем (в общем, в таком плане). Потом как-то я пришёл попозже (занят был с утра), а мне говорят: Элеонора Быстрицкая долго сидела, тебя ждала, написала большой отзыв.


Журнал «Век XX и мир» на французском языке


Приходил ещё мэр Хиросимы с женой, дал мне свою визитку и сказал: найдите меня, я вам буду помогать. Тоже написал что-то по-японски в книге отзывов. Но я так ни разу ни ему не позвонил и никому не звонил, потому что я как-то был просто ошарашен этим успехом. Не то чтобы у меня голова закружилась, но я как бы… вот такое состояние бывает, когда переешь – и хотя ещё много фруктов, много дорогой еды, но ничего уже не хочешь, сидишь и только еле дышишь. Вот такое же у меня было чувство после этой выставки в Советском комитете защиты мира. Мало этого, когда выставка закончилась и я уже снимал работы со стен, Шарип Юсупов (секретарь редакции журнала «Век XX и мир») принёс мне пачку своих журналов на пяти языках с моими рисунками и статьёй.

Я уже всё собрал и хотел попрощаться с ними, а этот Шарип вдруг мне говорит: Гена, подымись на второй этаж и подожди там, у нас проходит заседание, мы тебя вызовем. Я поднялся, сижу, жду – открывается дверь, и меня приглашают. Захожу. Вокруг большого стола сидят люди и говорят мне: Гена, мы вас решили наградить медалью «Борцу за мир». И дают мне эту медаль в коробочке и диплом. Атам написано: Геннадий Михайлович Добров награждается малой медалью «Борцу за мир, за дружбу между народами». Я, конечно, этого совсем не ожидал и стал их благодарить. А Генрих Боровик говорит: не забывайте нас, заходите, мы всегда вам будем рады. Так вот закончилось моё знакомство с Комитетом защиты мира, позже я узнал, что большую медаль «Борцу за мир» получила мать Тереза.

Во дворе типографии на Почтовой улице, дом 7, оказалась редакция журнала «Спутник». И как-то редактор подошёл ко мне и спрашивает: можно вашу картину «Прощальный взгляд» сфотографировать? Мы хотим её поместить в нашем журнале. Я говорю: пожалуйста, фотографируйте. Вот приехали, сфотографировали. Вскоре вышел этот журнал «Спутник» с репродукцией «Прощального взгляда», так что я был вдвойне обрадован – и тем, что напечатали картину, и альбом с рисунками готовился в издательстве, и медаль мне вручили за эти рисунки. То есть я успокоился и уже начал подумывать о следующей работе.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14