Геннадий Дёмочкин.

Двадцатый век Натальи Храмцовой



скачать книгу бесплатно

Антология жизни


Двадцатый век Натальи Храмцовой


Ульяновск, 2015


Отдельные люди аккумулируют национальную культуру. Они выступают как библиотеки и живые лаборатории. Поэтому гибель одного человека – это настоящая национальная трагедия. Потому что он уносит с собой огромную часть культуры. Ибо всё записать и передать нельзя.

Действительно, если выучиться какому-то знанию легче в школе, на лекциях, в крайнем случае, по книгам (если сохранились книги, если их не уничтожили, то можно их прочесть и восстановить знания), то передать культурную традицию можно только от человека к человеку. Культура требует живого общения. Она требует видеть культурного человека, общаться с ним.

А если эта цепь порвана? Если тот, кто мог бы передать, выбыл? То тогда то, что могло бы сделаться быстро, накапливается опять сотнями лет. Поэтому пренебрежение к интеллигентности – вещь очень опасная.

Ю.М. Лотман, академик.


Я с большим удовольствием прочёл книгу «Дорогая Наталья Сергеевна». Жаль, что в ней нет писем самой Натальи Сергеевны. Видимо, эта женщина имеет что-то такое, что заставляло таких интересных людей так перед ней раскрываться.

Эдуард Серов, дирижёр.


Хотелось бы всех поимённо назвать,

Да отняли список, и негде узнать.

Анна Ахматова, «Реквием».


К Читателю

Книга, которую Вы держите в руках, писалась более десяти лет. Столько, сколько мне было отпущено для общения с Натальей Сергеевной Храмцовой, и всё то время, когда её уже нет с нами.

…Морозным январским днём 2002 года я впервые переступил порог дома Натальи Сергеевны. Элеонора Ильинична Денисова рекомендовала мне её как коренную симбирянку, очень образованную, умную женщину, без которой все мои краеведческие изыскания по ХХ веку будут неполными.

Всё подтвердилось. Профессиональный интерес вскоре перерос в дружбу, и я уже в статусе «любимого журналиста» приводил к Наталье Сергеевне друзей, жену, детей…

Почти всегда прихватывал с собой диктофон и писал-писал-писал, иногда не зная, зачем я это записываю, но всегда зная, что это писать надо.

Когда-то Наталья Сергеевна сказала о А.С. Бутурлине: «Какой великолепный бывает результат, когда хорошая порода сочетается с благородством воспитания». То же самое можно сказать и о ней.

Дочка незауряднейших родителей, надышавшаяся вольным воздухом ленинградской «оттепели» («внутренне люди распрямлялись, убивающий душу страх уходил»), она на долгие годы стала в Ульяновске центром притяжения умных и интересных личностей. Её старшая подруга петербурженка Татьяна Александровна Лебедева написала когда-то Н.С.: «Я очень дорожу этим преимуществом – правом иметь собственное мнение». Этим «имуществом» (превыше всех благ), безусловно, дорожила и Наталья Сергеевна.

Ещё в её «багаже» были друзья и книги. Её любимчики – Ахматова, Цветаева, Пушкин, Сахаров, Окуджава, Городницкий, Растропович, Спиваков, Довлатов, Симонов – составляли её домашний «иконостас».

Пережив две оттепели, хрущёвскую и горбачёвскую, она довольно легко смирилась с нынешним «тревожным временем», полагая, что за выпавшее дважды счастье надо платить.

«Платим до сих пор».

Н.С. говорила: «Живу сейчас не в своём времени». Я (хотя и годился ей в сыновья) могу сказать о себе тоже самое. То, чем я занимаюсь уже полтора десятка лет, не очень интересует власть и моих сограждан. Сограждан моих по преимуществу интересуют жрачка, тряпки, машины (ну, теперь ещё загранпоездки). Власть, похоже, как всегда, озабочена тем, чтобы эту власть подольше из рук не выпустить.

Не знаю точно, верила ли Н.С., уходя, что в России ещё всё переменится к лучшему. Во всяком случае, она не жалела, что у неё нет детей. Верю ли я? А как жить без веры? Верю и надеюсь, что когда-нибудь такие книги, как эта, найдут самого широкого читателя и какой-нибудь дальний потомок скажет нам с Н.С. своё «потомское» спасибо.

Искренне Ваш, Геннадий Дёмочкин.


Фото НС


– Из предков по маминой линии я знаю только до прадеда. В Симбирскую семинарию из чувашской деревни Казанской губернии привезли двух мальчишек в лаптях. Отец попросил за сыновей: «Больно парни башковитые, возьмите учиться». Семинарский начальник спрашивает: «Как фамилия?» – «У нас в деревне все Пантиковы». Но начальству фамилия не понравилась. Полистал он свою книжку и сказал: «Будут Арнольдовы». И определил братьев учиться. Вот один из этих мальчишек и был мой прадед – Андрей Ксенофонтович Арнольдов.

Служил он в женском Спасском монастыре в Симбирске. В каком-то послужном списке я прочла о прадеде: награждён каким-то поясом и камилавкой. И мне было безумно интересно узнать, что он, оказывается, «обратил в христианскую веру трёх татар и двух иудеев».

Дед Фёдор Благовидов отбывал службу священником в Шиловке. Именно отбывал, потому что был отправлен в приход вопреки своей воле, деваться некуда, раз в семинарии учился. Мама рассказывала, что они, дети, догадывались: их отец – священник неверующий и сами выросли атеистами.

О прадедушке по отцовской линии знаю только одно: он пришёл сюда, кажется, из Тульской губернии. Потому что дед, когда пришло время жениться, сказал: «Выберу себе самую толстую девку в хороводе». И выбирал он её себе в Тульской деревне. Эта «девка» родила ему потом девятнадцать детей (до взрослого возраста дожили семеро: два сына и пять дочерей).

Когда рожала последнюю дочь, роды были трудные, послали за доктором Ш?стаком: «Батюшка доктор, барыня рожает!» Доктор пытался вразумить прислугу: «Ты чего-то путаешь… Не может твоя барыня рожать, лет ей уже много. По науке – не может». – «Батюшка барин, без науки рожает!»

Было бабушке тогда, по-моему, 54 года.

Мой папа Сергей Павлович Храмцов родился в 1890 году и был тринадцатым ребёнком в семье. День рождения у него 8 марта (правда по старому стилю). Но праздновали мы его день рождения в женский день. Мама ворчала, говорила: «Ну раз так хочется… Да и склонность есть к «этому делу», так что ладно…».

Когда-то папа написал:

Родился я в Молочном переулке

под звук трубы,

под грохот барабана…

Это воспоминание о том, что недалеко от Молочного переулка находились тюрьма и казарма. На Ярмарочной площади (нынешняя улица Марата) солдаты занимались шагистикой под бой барабана и звуки трубы.

Родня папы (тётки и сёстры) очень не одобряла его, потому что он был с большевиками и потому что дом отца – купца второй гильдии Павла Константиновича Храмцова – он отдал советской власти. (И очень разумно, по-моему, сделал).

Храмцовский дом (полутора этажный) стоял на Старом Венце напротив архирейского дома. Обоих этих домов сейчас уже нет. (Кстати, их не выгоняли, только сильно «уплотнили» и дом стал государственным).

О занятиях своего отца папа писал в документах: «Домовладение. Торговля». В доме на Венце жила семья, а на улице Труда (бывшая Сенная, а сейчас Дмитрия Ульянова) до сих пор стоит красный кирпичный дом. Там в советское время была амбулатория для приходящих больных. А раньше это был дом Храмцовых, который они сдавали. Кстати, этот дом построен по проекту архитектора Шодэ.


Шодэ Август Августович (1864-1918), архитектор. В Симбирске работал и жил с конца XIX в. до 1918. В официальной должности не состоял, занимался частной практикой. По общему признанию широких общественных кругов Симбирска Шодэ считался талантливым местным архитектором.

Среди зданий, построенных по его проектам, выделяются Дворянский пансион (1903, ныне старый корпус педагогического университета); Дом купца Сачкова (1909, ныне здание Ульяновской епархии); дом барона Х.Г. Штемпеля (нач. ХХ в., музей современного изобразительного искусства); дом врача П.С. Петрова (1911), Государственный банк (1910-е, используемый ныне как театр кукол), Дом-памятник И.А. Гончарову (1913-1916, в нём размещаются краеведский и художественный музеи) и другие.

Б.В. Аржанцев.

Ульяновская-Симбирская энциклопедия, том II, 2004 г.


– Папа ещё рассказывал, что будто бы верхний этаж здания на углу Дворцовой и Гончаровской (где сейчас в подвале пивная) тоже принадлежал их семье. Там были номера, их сдавали. Папа часто с усмешкой говорил: «Я сомневаюсь, что мой добродетельный отец был бы доволен, узнай он, чем там люди занимаются».

После смерти деда род начал очень сильно беднеть. Потому что руководил всем зять, по-моему, не слишком умный человек (по намёкам отца). Больно-то он его не ругал, потому что ему бы, как сыну и наследнику, надо было всем заниматься.

У деда была лесоторговля, лесной двор, где-то в районе пристаней. Очевидно, и дом-то поэтому был на Старом Венце – можно было пешком спускаться. (А можно было на извозчике по «восьмёрке»).

Дед был, судя по рассказам отца, интересным человеком. Во-первых, как купец обладал таким авторитетом, что компаньоны ему верили на слово. Чтобы заключить договор с Храмцовым, достаточно было ударить по рукам, и дело делалось.

Во-вторых, любимый поэт – Некрасов. Выписывался некрасовский журнал. И дед накануне смерти просил моего отца: «Почитай мне вот это стихотворение:

«Разбиты все привязанности. Разум давно вступил в суровые права…»


Некрасов Николай Алексеевич (1821-1877), русский поэт, литературный деятель.

«Разбиты все привязанности, разум…»

А.Н. Плещееву

Разбиты все привязанности, разум

Давно вступил в суровые права,

Гляжу на жизнь неверующим глазом…

Всё кончено! Седеет голова.


Вопрос решён: трудись, пока годишься,

И смерти жди! Она недалека…

Зачем же ты, о, сердце! Не миришься

С своей судьбой?.. О чём твоя тоска?..


Непрочно всё, что нами здесь любимо,

Что день – сдаём могиле мертвеца,

Зачем же ты в душе неистребима,

Мечта любви, не знающей конца?..


Усни… умри!

1874


– Читал дедушка Адама Смита, вернее, пробовал читать. Карла Маркса читал в изложении Каутского.


Каутский Карл (1854-1938), немецкий историк, экономист, философ и публицист, один из лидеров и теоретиков II Интернационала. В 80-х гг. XIX – нач. ХХ вв. написал ряд марксистских работ. Работа Каутского «Экономическое учение Карла Маркса», опубликованная в 1886 году, и просмотренная Ф. Энгельсом в рукописи, является одним из самых известных курсов политэкономии.

С наступлением Первой мировой войны занял пацифистскую позицию. Октябрьскую революцию в России встретил враждебно.

Хронос.


– Мне когда-то дочка поварихи Храмцовых рассказывала: «Барыня-то скупа была, а барина мы о-о-очень любили».

Бабушка Екатерина Ивановна была грамотная, но кроме французских романов (и то в русском переводе) ничего не читала. Да ей, собственно, было и некогда – всё время рожала. У них была няня, сначала одна, а потом взяли девочку, из деревни, очень хорошенькую. И с обязательством – выдать её замуж.

С тех пор я знаю, сколько самых разных предметов должно быть в самом бедном приданом. И с тех пор этого придерживаюсь. У меня вот шесть комплектов постельного белья. В комплект входило: пододеяльник, простыня, две подушки с наволочками. Таких комплектов должно было быть шесть, то есть полдюжины. Это ещё очень бедное приданое.

Дальше: салоп (это как шуба, может быть и на дорогом, и на дешёвом меху), жакет (вместо осеннего пальто), сколько-то платьев, оренбургский платок, какая-то шапочка, сколько-то нижних юбок, сколько-то верхних, сколько-то кофточек. Естественно, панталончики, двенадцать штук.

Этот список нянька заставила писать папу, когда ему было 13 лет, чтобы он не крутился под ногами. Он написал и запомнил. А потрясла его я. Когда он сказал: «Опять на верёвке рубашка висит. Твоя что ли?» Я говорю: «Моя». – «Так ты же её недавно стирала…» – «Папочка, так ведь она у меня одна». – «Как одна?!»

Это был первый послевоенный год. У меня была одна нижняя рубашка, и та короткая, я из неё выросла. Тогда-то он мне и стал рассказывать про нянькино приданое. С тех пор у меня всегда шесть ночных рубашек. (Смеётся).

А ту молодую няньку дедушка выдал за какого-то преуспевающего приказчика.

…Когда в 1917-м к лесному двору пришли крестьяне, чтобы рассчитаться с эксплуататором, рабочие встали стеной: «Нашего не трогать».

Так что сёстры ужасно злились на отца за то, что он отдал дом. Причём, со злости они ему не дали не только никаких вещей (на это было наплевать), отец ужасно хотел старинные журналы времён редакторства Некрасова. Не отдали. Сожгли, но не отдали. Отдали только те предметы, которые точно не принадлежали им. Моя бабушка когда-то подарила зингеровскую машину (на которой я до сих пор шью) кому-то из дочерей, но никто из них хорошо не шил. Вот они отдали отцу эту машину, трюмо (которое у меня в спальне) и немецкие настенные часы (которые мне надо починить).


Чтобы объяснить, как в моей жизни возник Александр Сергеевич Бутурлин, надо начать издалека. Моими любимыми историческими героями были, конечно, декабристы. И когда в Петропавловской крепости я посмотрела выставку «Портреты декабристов», это ещё более утвердило меня: прекраснее этих русских людей (пусть ошибающихся!) на свете не было.

Но однажды в Третьяковской галерее я увидела портрет человека следующего поколения: он был чуть младше декабристов. Он не был романтиком. Этот человек должен был, не пороча чести, служить Отечеству. Я смотрела и видела, что это лицо удивительно честного человека. Автор рисунка – гений русского портрета Орест Кипренский. А звали этого молодого человека Сергей Петрович Бутурлин. И вдруг моя приятельница Ирина Абрахина, биолог, работающая в Ульяновской охотоинспекции, говорит: «Я вот тут еду в Москву, в командировку, к Бутурлину обязательно зайду. У него отец был замечательный учёный, орнитолог». Я ей говорю: «Ир, спроси, своего Бутурлина про моего Бутурлина. Может быть, они имеют друг к другу какое-то отношение». И показала репродукцию в книге. Ирина поехала в Москву, встретилась с Бутурлиным, задала мой вопрос и тут же получила ответ: «Это мой прадед». Вот, это начало.

Когда Ира привезла из Москвы фотографию очень милого, интеллигентного, по-своему красивого человека (Александра Сергеевича Бутурлина), у меня было двойственное впечатление. С одной стороны, он мне очень понравился, а с другой – я всё-таки ждала большего, чего-то от прадеда, какого-то блеска… Нет, этого не было.

И я даже не помню, с чего именно началась наша переписка. Но во всяком случае Александр Сергеевич, поняв, что это у меня не каприз, что меня действительно интересует этот человек (людьми я всегда как-то интересовалась, и живыми, и давно ушедшими), он мне стал писать. Очень подробно.

А потом я увидела фотографию Сергея Петровича Бутурлина в старости. Я угадала: он действительно был слугой Отечества и батюшки Царя. Он предлагал очень интересные проекты строительства железных дорог. (Это не были маниловские мечты, они осуществлялись). Это было действительно другое поколение. Не худшее. И чем больше я узнавала Александра Сергеевича Бутурлина, тем больше видела, какой великолепный бывает результат, когда хорошая порода сочетается с благородством воспитания. Поэтому когда я получаю письма от Бутурлина, я не только радуюсь (потому что они всегда интересны), но и горжусь.

А когда знакомые меня спрашивают: «В каких отношениях ты с Бутурлиным?», я обыкновенно отвечаю: «Я влюблена в его прадедушку».

Мы переписывались с Александром Сергеевичем более двадцати лет. Его письма ко мне (частично) вошли в книгу «Дорогая, Наталья Сергеевна», а вот «мои – ему» мне переслала недавно его дочь Ирина после того, как Александра Сергеевича не стало. Причём, переписку он прекратил на год с лишним раньше: прислал последнее письмо, где благодарил за годы дружбы и объяснялся «высоким стилем», что по состоянию здоровья прекращает переписку. Обреветься можно было.

Поступайте с этими письмами так, как посчитаете нужным.


12 сентября 1986 года. Наталья Сергеевна – А.С. Бутурлину в Москву.

Дорогой Александр Сергеевич!

Большое спасибо Вам за письмо и поздравление. Я люблю день своих именин – м.б. потому, что 8 сентября – один из дней ещё красивой и тёплой золотой осени. Правда, я иногда забываю о дне своего ангела – спасибо, что Вы поздравили (…)

У меня прежний режим дня и прежние заботы; старею и толстею, мама здорова физически (давление 130/80) и говорит странные вещи; вроде того, что в Ульяновске революция; кот Кузя сегодня поймал синичку, которая залетела в комнату. Я считала, что он – дурак, а он просто гнусный кошачий браконьер. Синичка, кажется, осталась жива.

(…) В «Ниве» (№ 3, 1986) в этюде (так и называется рубрика) И. Толстого «Золотой мост» есть строки о «Войне и мире»:

«Для понимания общественной атмосферы, воспроизводимой Толстым, уместно обратиться к «Истории нашествия императора Наполеона на Россию в 1812 году», написанной Д. Бутурлиным и опубликованной в переводе с французского в Петербурге к двадцатипятилетней годовщине Отечественной войны. О деятельности Кутузова в ней было сказано: «Муж… наиболее заслуживающий признательность Отечества, без всякого противоречия есть Фельдмаршал Князь Голенищев-Кутузов. Глубокой и постоянной мудрости его поступков Россия обязана скорым избавлением своим». И далее: «…Бессмертие уже началось для имени его, и потомство, не столь пристрастное, как современники, не откажет дать ему место, за услуги, оказанные Отечеству, возле Пожарского, а за военные дарования, возле Суворова».

Кто этот Д. Бутурлин, который так красиво и верно писал о роли Кутузова? Кем он приходится Вам и моему любимому Сергею Петровичу?

(…) Теперь о Ваших литературных впечатлениях. Жаль, что «Пожар» не произвёл на Вас и Галину Павловну большого впечатления. В нём такая пронзительная боль за человека нашего времени и стыд за это наше время… А «Обрыв», конечно, прекрасно. Я перечитывала его лет десять назад – и тоже с огромным удовольствием. Вы правы, надо перечитывать – давно пора, а я всё что-то суечусь (так говорят?), что-то боюсь пропустить, и порой читаю такую бульварную гадость, вроде Пикуля, что самой стыдно. Прочитала я его «У последней черты». Удручающе-гнусно. Образованный монах Олиодор, министр Столыпин, вельможи и фрейлины разговаривают как трактирная шпана. К тому же автор ещё и антисемит…

Я тоже стала читать много медленнее, чем раньше, и неважно запоминаю прочитанное, – раньше помнила хорошо и долго.

Спать я стала лучше, но днём часто не удаётся даже прилечь, мама то зовёт, то стучит, прихожу – спрашивает: «А куда ушли кошки?» или что-то вроде: «А мы обедали?..»


– Папа был любимцем своей мамы, потому что мальчиков в живых осталось двое: Сергей и Шурка, младший.

Судьбу Сергея определили сразу. После окончания двух классов приходского училища отправили не в гимназию, как, скажем, барышень, а в Симбирское коммерческое училище. Потому что он должен был принять дело отца. Но если бы они повнимательнее пригляделись к старшему сыну, то поняли бы: «деловой» человек из него не может получиться, это типичный гуманитарий… С восьми лет, несмотря на насмешки взрослых «серьёзных людей» пишет стихи. Ну, и, конечно, шахматы – страсть всей жизни.

Один раз его оставили в училище без обеда. Почему? Потому что опоздал, ночевал под горой у своего приятеля Аксинского. А почему там ночевал? Потому что сказал: будем готовиться к контрольной по математике, а на самом деле в шахматы играли. Пришли на уроки бледные, сонные. Но в шахматы продолжали играть и в классе – забравшись под парту.

«Мат в три хода! – крикнул Аксинский. «Не три, а четыре часа в карцер», – сказал немец-учитель. Но как было мальчиков оставить без обеда? Жена директора училища их пожалела и велела принести обед прямо в карцер.

Насчёт веры папочка был так себе. Я его спрашивала: «Пап, вот ты сейчас в Бога не веришь. Но ведь когда-то же ты верил?» – «Это было очень давно… А потом ведь об меня отец зонтик сломал…»

Во время революции 1905 года папа в своём училище возглавлял забастовочный комитет. Тем не менее училище закончил довольно прилично и в 1908 году поступил в Петербургский политехнический институт – имени Петра Великого он тогда именовался. Учился на экономическом факультете, хотя история ему всегда нравилась гораздо больше. (По дням и по фразам вождей знал всю французскую революцию).

Потом он был ещё и пацифистом. Он не то чтобы боялся, что его возьмут в армию (к армии он был не годен по здоровью: плохое зрение и плоскостопие), это были его убеждения.

В Петербурге папа с товарищами участвовали в какой-то студенческой забастовке. Их изловили, когда они пошли в редакцию какой-то газеты вместе со студентом по фамилии Соловейчик. (Они там подрабатывали мелкими заметками). Их там арестовали – и в участок. И вот «проповедь» полицейского, которую папа запомнил точно. «Та-ак, Соловейчик… (Имя-отчество типично еврейские)… Вот смотрите, вы еврей, вы получаете высшее образование. Но вы представьте: а если победят ваши, будут ли они так же снисходительны?

Сергей Павлович (это он уже к папе), если победят ваши, кого из нас они повесят первым: вас, сына купца, или меня, полицейского? Подумайте об этом».

И отпустил их обоих. Это была Столыпинская реакция.


Когда были студенческие каникулы, и в Симбирск съезжалась молодёжь из разных вузов, то здесь устраивались благотворительные концерты и балы в пользу нуждающихся студентов. В таких концертах папа принимал участие в качестве чтеца чужих и собственных стихов.

Недавно наш краевед Сергей Петров раскопал афишку одного такого концерта и позвонил мне: «А вы знаете, что ваш папа выступал вместе с актрисой Сонечкой Голлидэй, музой Марины Цветаевой?»

В Петербурге (или, может быть, уже в Петрограде) папа написал стихотворение «Модистка Нина», которое пошло в народ и особенно нравилось студентам. Слова эти даже пытались петь и что самое забавное, в пивных, где было известно, что это автор «Модистки Нины» отца бесплатно поили пивом.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5