Геннадий Авласенко.

Пещера



скачать книгу бесплатно

Время основного действия романа – 80-е годы ХХ ст.

Время действия всех остальных эпизодов не установлено даже приблизительно.

Ночью мне снился сон. Странный сон…

Мне снилось море, голубое солёное море, и белые крылья чаек над морем. Мне снилось море и чайки, чайки и море…

И там был я, плывущий неизвестно куда и зачем.

КУДА Я ПЛЫЛ? ЗАЧЕМ?

Я плыл, а вокруг смеялось море, смеялось солнце, а чайки кричали мне что-то сверху на удивительном птичьем своём наречии, таком насмешливом и непонятном…

НО ВЕДЬ Я ПОНИМАЛ ИХ ТОГДА! О ЧЁМ ОНИ КРИЧАЛИ?

И я даже не плыл. Просто море держало меня, держало в голубых, тёплых своих ладонях… и я словно парил, сказочно и невесомо парил на самой границе голубого неба и голубого моря. И не было страха, совершенно не было страха, а там, куда я плыл, было что-то, волшебное что-то… и мне так нужно было, так необходимо было доплыть…

КУДА Я ПЛЫЛ? ЗАЧЕМ?

А потом зазвенели колокольчики.

Сотни, тысячи, десятки тысяч… они звенели и звон их, нежный, мелодичный и еле различимый вначале, вдруг, подобно пушистому снежному кому, стремительно принялся нарастать, крепнуть, обретать неприятный металлический привкус и цвет. И я не сразу сообразил даже, что это и не колокольчики вовсе…

Звенело у меня в ушах… не звенело даже, а грохотало что есть мочи.

Боевые тамтамы дикарей-людоедов племени мумба-юмба показались бы мне сейчас, наверное, сверхангельской музыкой после этого вот всевозрастающего дьявольского грохота.

Бом-бум! Дили-бум! Бум-бом! Дили-бом! Трах-тарарах-тах!

И снова: бом-бум! Дили-бум…

И так без конца…

И так до бесконечности…

И так до…

Бедная, бедная моя головёнка-головёнушка! Выдержать такое изнутри!

Я с трудом превеликим разлепил удивительно тяжёлые и удивительно непослушные веки… и первое, что увидел, был, конечно же, потолок… знакомый такой потолок, весь в золотистых и сиреневых узорах, тоже знакомых до отвращения…

А МОРЕ? ГДЕ МОРЕ?

Море исчезло.

И море, и солнце, и ветер, и белые упругие крылья чаек… и то что-то, бесконечно далёкое что-то… то, куда я плыл да так и не доплыл… оно тоже исчезло! Исчезло всё и только сердце, замерев на мгновение в мучительно-сладкой истоме, вдруг отчаянно и тревожно затрепыхалось в груди:

– Выпусти меня! Выпусти!

ТАК ЭТО БЫЛ СОН! ВСЕГО ТОЛЬКО СОН!

Я находился дома, я лежал в кровати, не в своей комнате, правда, а почему-то в родительской спальне, а надо мной нависал оклеенный золочёными обоями потолок. А ещё нависала люстра, в которой, как в искажённом зеркале, отражалась вся комната без исключения…

В общем, всё такое родное и всё такое знакомое…

До тошноты!

СОН, ТОЛЬКО СОН…

МОРЕ, НЕБО, ЧАЙКИ… И ВСЁ ЭТО ТОЛЬКО СОН…

А в прихожей сердито и пронзительно тарахтел телефон. Тарахтел, и, казалось, аж вверх подпрыгивал от нетерпения.

Я мысленно выругался и снова закрыл глаза в слабой надежде уснуть.

Как бы не так!

Телефон настойчиво тарахтел.

По всему видно было, что настроен он на это самое занятие весьма и весьма решительно.

– А пошёл бы ты! – с отчаяньем обречённого пробормотал я. – Вот не встану и всё тут, и плевать я хотел на всех своих знакомых и незнакомых тоже!

Тревожное ощущение сна по-прежнему не покидало меня. Оно было слишком необычным, чтобы исчезнуть вот так, сразу. Оно было более чем необычным. Кроме того…

Я никак не мог вспомнить, куда же я всё-таки плыл, там, во сне… а ведь это и было самое что ни на есть важное во всей этой истории.

А в прихожей нетерпеливо и немузыкально всё названивал и названивал телефон. Тарахтел, одним словом.

«Чёртова тарахтелка! – в бессильной злобе подумал я, с головой забираясь под одеяло. – Вот хвачу сейчас чем-либо тяжёлым, мигом заткнёшься!»

Но сна уже не было. Было раннее утро… синеватый рассвет медленно и лениво перетекал через подоконник, постепенно заполняя собой комнату.

А телефон всё продолжал тарахтеть. Интересно, кто это там такой настырный?

Я встал, потянулся и, не одеваясь, вышел в прихожую.

Сразу же подумалось, что звонит Витька, только Витька… и никем кроме Витьки тип этот быть не может. С него станется. Недавно, к примеру, он позвонил мне в три часа ночи и для начала вежливо поинтересовался, что я сейчас делаю. Когда же я, взбешённый как две тысячи чертей, заорал в трубку, что эти его идиотские выходки кого угодно с ума сведут, он помолчал немного, как бы собираясь с мыслями, а потом спросил, тихо так, задушевно:

– Сань, вот только честно, скажи, я хороший человек? Только честно!

Не желая вдаваться в подробности, я тогда, помниться, сначала просто положил трубку на её законное место, молча так положил, аккуратненько… а уж потом только, после всего этого, высказал ни в чём не повинному телефонному аппарату своё особое мнение относительно «хорошего» человека Витьки. Причём, кратко, всего в двух словах.

Вот и сейчас. Стоило мне только приподнять трубку, как я сразу же понял, что, увы, ни на грамм не ошибся. Витькин трёп я распознаю за полкилометра.

– Аллёу! – знакомо вякнула трубка. – Санёк, энто ты?

Пришлось признаться, что энто действительно я. А что поделаешь!

– А энто я! Не ожидал?

– Ожидал! – язвительно процедил я сквозь зубы и зевнул так, что аж в челюсти что-то хрустнуло. – Вот с вечера всё сидел и ожидал! А ты чего так поздно, а? Самое время в три… ну там, в четыре, куда не шло, а сейчас уже (я посмотрел на часы… господи, всего пять утра, совесть у него, изверга, где?)… Ты чего так запаздываешь, а?

– Не пыхти, лопнешь! – в трубке послышались некие звуки, отдалённо напоминающие бодрое лошадиное ржание. – Побереги нервные клетки… они, я слышал, не всегда восстанавливаются. – Вновь лошадиное ржание, как бурное восхищение собственным своим остроумием. – Вообще, должен вам заметить, сударь, характер ваш последнее время становится каким-то… – Витька замолчал, собираясь с мыслями. – Ну, неуравновешенным, что ли… Вы не находите?

– Не нахожу! – ответствовал я самым ледяным тоном, на который только был способен. – У тебя всё?

Но с Витьки как с гуся вода. Плевать ему с четырнадцатого этажа на температурные тональности моего голоса.

– Слушай, а, может, я тебя разбудил?

Он ещё спрашивает, нахал!

– Разбудил, а? Ты потому такой злой?

– Ну, разбудил, разбудил! – рявкнул я в трубку, да так, что даже сам себя испугался. – Если это всё, что ты хотел узнать…

– Ну, ты и соня, старик!

– Слушай, Вить, – почти умоляюще сказал я. – У тебя бессонница, я понимаю, но я то тут причём! Я то за что страдать должен! Я, ты понимаешь, спать хочу!

Странное тревожное ощущение чего-то полузабытого, но важного, чрезвычайно важного. Куда же я всё-таки плыл… что было там, впереди? Ведь мне так необходимо было попасть туда…

Куда попасть?

И тут я вспомнил! Я вспомнил, куда плыл!

Там, впереди был остров… маленький зелёный остров, один среди безбрежной водной стихии. Необитаемый, а может и обитаемый…

Очнувшись, я ошалело посмотрел на трубку в руке, вспомнил Витьку, медленно поднёс трубку к уху в слабой надежде услышать короткие гудки.

Как бы не так!

Трубка вовсю тараторила Витькиным голосом, и через минуту-другую я с удивлением узнал, что сегодня суббота, что погода на улице – «высший класс», что человеческая жизнь, просто сама по себе, уже есть преотличнейший повод для оптимизма.

Здесь он перевёл дыхание и доверительно сообщил мне, что дрыхнуть до сей поры есть самое элементарнейшее свинство и ни минутой меньше…

– Все беды человеческие, – закончил он свою мысль блестящим предположением, – происходят от чрезмерного сна и только от сна!

Здесь я позволил себе немного не согласиться с оратором и высказал своё, несколько отличное предположение на сей счёт. Большинство человеческих несчастий – скромно заметил я – происходят по совершенно иной причине, а именно по причине чрезмерно длинного языка.

– Что же касается бессонницы, – невозмутимо продолжал Витька, – так вот, что же касается вопросов бессонницы, то издавна известно одно устное изречение некоего древнего мудреца-философа, кое гласит, что ни один здравомыслящий индивидуум не отрицает фактора субъективного влияние отсутствия сна…

Слушать Витькину ахинею мне мешали колокольчики (они же барабаны), всё ещё звеневшие (грохочущие?) в ушах, да ещё странное тревожное ощущение чего-то полузабытого, но чрезвычайно важного для меня самого…

КУДА Я ПЛЫЛ? ЗАЧЕМ?

Впрочем, «куда» уже выяснено. Но вот зачем? Зачем я плыл туда? Что могло ожидать меня там, на маленьком зелёном этом островишке?

Витька, кажется, совершенно выдохся и, наконец-таки, немного угомонился.

– У тебя всё? – осторожно спросил я, боясь хоть как-то, ненароком, потревожить, спугнуть то необычное внутри себя.

– Всё? – удивился Витька. – Старик, да я только начал! Так вот, о выходных… Как сказал один мой знакомый…

Колокольчики в голове вновь превратились в барабаны, и страшно хотелось пить, и чертовски хотелось спать. И вообще: поток полезной (а равно и бесполезной) информации вредно принимать натощак, а уж тем более в таких вот лошадиных дозах.

Я закрыл глаза и тотчас же синие волны вновь подхватили меня в мягкие тёплые свои ладони. И понесли, плавно перебрасывая друг дружке, куда-то вдаль, наверное, туда, к маленькому зелёному островишке посреди синего бушующего моря. И, может, сейчас я наконец-таки узнаю волнующую его тайну. Вот уже сверху так знакомо кружат надо мной белокрылые чайки. И кричат, кричат мне что-то сверху…

Странно только, что кричат они (чайки то есть) таким противно-знакомым, явно Витькиным голосом. А впрочем…

Да, увы!

– Дошло? – истошно вопит в трубке этот психопат ненормальный. – Ну, чего ты молчишь? Я ж тебя русским языком спрашиваю: дошло, устраивает?

– Ну, ещё бы! – машинально отвечаю я, не в силах вот так, сразу и полностью вырваться, выпутаться из обволакивающе-мягких объятий сна (да я и не желаю из них выпутываться, чёрт вас всех побери, я спать хочу!)

– Значит, ты поддерживаешь?

– Обеими руками! Ты это здорово придумал, молодец!

– Вообще-то, это не я… вернее, не совсем я… – мнётся Витька. – Но, с другой стороны, что б они без меня… А правда, здорово?

– Ну, я же сказал. Танцую от восторга! Теперь всё?

– Теперь всё!

Я решаю отложить до лучших времён исследование причин столь бурного восторга с моей стороны по поводу пока неизвестного мне Витькиного предложения. Я элементарно хочу спать. Ещё я хочу попасть на маленький зелёный островок своего сна. В конце концов, могу я, наконец, узнать, куда это я плыл всю ночь напролёт! То есть, не куда, а зачем? Зачем я плыл к островишке этому заурядному?

Но бросить трубку как всегда опаздываю.

– Ну, вот и чудненько! Ты, значит, давай пока собирайся… ну а через, скажем так, полчасика мы за тобой заскочим. В общем, собирайся и жди.

– Мы это кто?

– Мы это мы!

– Кто это мы? – не сразу доходит до меня. – Куда это мне прикажешь собираться? Алло! Витька! Алло! Фу ты, чёрт!

Трубка, словно тоже издеваясь надо мной, противно пищит-попискивает коротенькими частыми такими гудочками… а в бедной голове-головушке моей тяжело и надрывно бухают громадные боевые барабаны-тамтамы этих, как их, мумбов-юмбов или юмбов-мумбов… или, что более вероятно, и тех, и других разом, а во рту у меня противный металлический привкус, и язык мой шершав аки наждачная бумага. И чертовски хочется спать!

Некоторое время я ещё тупо и очумело таращусь на злосчастную эту трубку, продолжающую издевательски попискивать в правой моей руке, а потом вдруг ясно и совершенно отчётливо начинаю осознавать, что уснуть сегодня мне уже, увы, не удастся.

День, как говорится, начался!

Я вздохнул и, со всего размаха шваркнув ни в чём не повинной телефонной трубкой по ни в чём не повинному телефонному аппарату, уныло поплёлся в ванную.

Нет, в всё-таки интересно было бы узнать, что было, что ожидало меня там, на маленьком зелёном этом островишке, что я…

Фу ты, чёрт!

Уже подходя к двери ванной, я внезапно остановился, как громом поражённый. Да и было отчего.

Оказывается, я совершенно не помню, как вчера вечером очутился у себя дома. Вечером или ночью, дело не в этом. А в том, собственно, дело, что я, хоть убей, ничего этого не помню. Вот не помню и всё тут!


Отступление. За трое суток до начала событий

Нина

– Нина Алексеевна! Нина Алексеевна!

– Что случилось, девочки?

– Нина Алексеевна! Петров…

– Что, Петров? Опять Петров!

– Нина Алексеевна, он там череп нашёл…

– На берегу…

– На палку нацепил…

– Нас пугает!

– Подождите, подождите, не все сразу! Я ничего не поняла. Какая палка, какой череп?

– Обыкновенный, человеков.

– Надо говорить: не человеков, а человеческий.

– Нина Алексеевна, мы первые его нашли!

– Он из песка торчал, а мы подумали – камень.

– А этот Петров…

– Нина Алексеевна, вы его больше на экскурсию не берите! Он только всем мешает!

– А череп такой страшный, такой коричневый весь! Я сегодня всю ночь спать не буду!

– Девочки, девочки, успокойтесь! Петров! Иди сюда! Не прячь, не прячь, всё равно я уже видела!

* * *

Холодные струи душа буквально впивались в кожу тысячами мелких острых буравчиков… и тут же, сменяя их, сверху обрушивались на меня целые потоки обжигающе-горячей воды. Рискуя замёрзнуть или свариться вкрутую, я лихорадочно менял воду: горячая, холодная, горячая, холодная… вновь горячая… Я менял воду и отчаянно, без особого успеха, впрочем, решал извечный философский вопрос: вопрос о первичности…

Бытие или сознание? Сознание или бытие?

Подводило сознание. А именно, был один, не вопрос даже, так, вопросишко… но он буквально ставил меня в тупик очевидной своей неразрешимостью…

Как, когда и коим образом очутился я дома вчера?

А действительно, как?

Ответ на этот вопрос, конечно же, существовал… во всяком случае, должен был существовать. Я подозревал, что он, ответ этот, скорее всего, просто затаился где-то в самых дремучих уголках моего подсознания. Ещё я подозревал, что извлечь его из этих самых укромных уголков на свет божий будет делом далеко не из лёгких. Потому-то всё продолжал и продолжал с каким-то поистине садистским ожесточением хладнокровно истязать ослабленную свою организму.

Хотя, нет, ежели «сам» да «свою же собственную» – это уже мазохизм, кажется?

А впрочем, какая чёрт разница?!

Холодная, горячая, снова холодная…

Итак, всё началось вчера.

А что, собственно, началось вчера?

А вчера было…

Впрочем, начну по порядку…

Небольшое отступление на тему: «Что же было вчера»

А вчера ко мне не вошёл, а буквально ворвался Витька, неистово размахивая небольшой сиреневой книжицей, крепко зажатой в кулаке правой руки.

– Видал?!

– Что это? – я старался говорить спокойно, но сердце моё уже застучало на несколько тактов быстрее. – Моя?

– Твоя, старик, твоя! – он бросил книжицу мне на колени, потом театрально-отработанным жестом выхватил из сумки бутылку шампанского. – Алле оп! Вообще-то, это с тебя причитается… ну да ладно! Где наша не пропадала! Тащи бокалы!

Не слушая его, я во все глаза смотрел на невзрачную, почти невесомую эту книжицу. Дороже всех толстенных фолиантов мира была она мне сейчас. На сиреневой обложке стояли моё имя и фамилия. Наконец-то!

– Э, да ты, старичок, меня совсем не слушаешь!

– А? Что? – очнулся я. – Ты о чём?

– Обалдел на радостях! – грустно констатировал Витька, хлопнув меня по плечу. – Сочинитель!

– А где ты её взял? – перевёл я тему. – Книжку, я имею в виду.

– Где взял, где взял! Купил! – Витька довольно ухмыльнулся. – Неподалёку отсюда, в книжном. Очередище… человек пятьсот, не меньше! И все лезут, и все ругаются, и все орут чего-то! Крик, гам! Подавайте нам сейчас же Волкова, который Александр и баста! И никого нам больше не надо, кроме Волкова, который Александр! Представляешь картину?

– Представляю!

– Некоторые по сто штук хватали. Не веришь?

– Трепач!

– Кто?

– Да так, один мой знакомый!

– А, ну… как-нибудь познакомишь. На чём я остановился?

– Кофе будешь?

– Кофе потом! – отмахнулся Витька. – Ты бокалы притащил?

– Да вот же они!

– А, ну да… вижу. Разливай! Ну, бум?

– Бум!

Мы чокнулись, выпили.

– Так вот, насчёт очереди… – снова начал Витька. – Ты знаешь, я сначала тоже стал… стою себе тихо, мирно… а потом вижу… Э, не! Этак можно и в дураках остаться, до чего озверели люди! Я тогда прямо по головам, по головам, да и к прилавку. И тоже как заору. Граждане! – кричу – Товарищи мои дорогие! Пропустите, кричу, без очереди! Это же друг мой наилучший… мы же с ним ещё в роддоме познакомились!

– Может в дурдоме?

Витька вздохнул.

– Может и там. Много чего кричал.

– Ну и как, помогло?

– Сам видишь! Вот он – я, а вот она – книжка!

– Когда?

– Что, когда?

– Трепаться, говорю, когда перестанешь?

Витька вздохнул вторично.

– Ладно, считай, что уже! Наливай!

– Налито, не замечаешь?

– Замечаю! Тогда, что? Бум!

– Бум!

Вот так всё и началось вчера…

– Ну, за тебя, старик! – провозгласил Витька, в очередной раз поднимая бокал. – За твои, так сказать, творческие и прочее, и прочее! Сам я, признаться, в поэзии не бельмеса… но, знаешь – всё равно приятно! Бум!

Мы чокнулись.

– Слушай, а ты чего один? – спросил Витька, вновь наполняя бокалы. – Где твои?

Я махнул рукой.

– Батя в экстренной командировке какой-то. Здесь где-то, неподалёку от города. Что-то там такое нашли архидревнее, череп, что ли. В общем, рыть начали…

– А мать?

– А мать в отпуск укатила. На юг, в санаторий. Я ж тебе вроде говорил, забыл что ли?

– Ну да, припоминаю что-то такое… – Витька задумчиво потёр подбородок краем бокала. – Так ты, выходит, один?

– Аки перст!

Витька завистливо вздохнул.

– Везёт же некоторым!

– А тебе что, не везёт?

– Как в чём, старичок, как в чём… – туманно ответил Витька и картинно поднял свой бокал. – Давай за…

– Слушай, а давай Серёге позвоним!

– А что, идея! – Витька оживился. – Звони!

Серёгин телефон общаться с нами наотрез отказался. Чего, впрочем, и следовало ожидать в это время суток.

– Наверное, он в общаге у Натали! – глубокомысленно изрёк Витька. – Какой там телефон, не помнишь случайно?

Случайно я помнил телефон Наташиной общаги, но я помнил и нечто другое. Не зовут там к телефону! Никогда, никого, ни при каких обстоятельствах. Традиция у них, видимо, такая, а традиции надо свято беречь…

– И потом, – добавил я, – неужели ты думаешь, что они сейчас в общаге сидят!

– А вдруг!

– Вдруг можно только упасть. Ежели поскользнёшься…

– Ну, и ладно! – утешился Витька и окинул задумчивым взором пустую бутылку. – А у тебя в холодильнике найдётся чего-нибудь этакого?

– Чего-нибудь найдётся обязательно! – Я встал. – Коньяк вас устроит, сэр?

– Тащы!

Я мигом «прытащыл» початую бутылку армянского коньяка, а к нему коробку конфет, тоже початую, и два лимона (нетронутых). Гулять, так гулять!

– Такое событие, как рождение поэта, и притом, поэта крупного, с большой, как говорится, буквы… такое не каждый день случается! – философствовал Витька, одновременно с этим артистически выковыривая пробку из бутылки, вернее, пытаясь её оттуда выковырять. – А по сему, старик, предлагаю… Да что это за пробка, мать её за ногу!

Отобрав у философа бутылку, я мигом, хоть и не артистически, её откупорил и сразу же вслед за этим плеснул по рюмкам содержимое. Не всё, разумеется, сколько влезло. После этого я медленно поднял свой бокал.

– Ну, будь!

– Буду!

Мы выпили. Витька немедленно завладел бутылкой и вновь наполнил рюмашки.

– А хорошо сидим! – мечтательно произнёс он. – Почаще бы так!

– А кто против?

Мы снова выпили и закусили конфетами с лимоном.

Мне действительно было здорово и легко, как никогда. В голове уже чувствовалось некое приятное кружение, напротив, за столом, сидел Витька, старый мой друг, а на столе, как раз между нами, лежала эта вот тонюсенькая книжица в невзрачном сиреневом переплёте. И я вновь взял её в руки и, хоть всю, слово каждое, помнил наизусть, бережно открыл самую первую страницу и, не спеша, с наслаждением, принялся перечитывать такие знакомые строчки. Не вслух, разумеется, про себя.

Моя! Даже не верится…

Господи, сколько же меня «промариновали» в издательстве, вновь и вновь откладывая на «неопределённый срок». А потом, когда всё уже было решено, и были утрясены самые последние формальности, и рукопись пошла в набор, каждое утро, просыпаясь, ждал я этого вот дня. Ждал и уже почти не верил, что он когда-нибудь настанет на самом деле.

А он, день этот, ворвался ко мне в образе Витьки так неожиданно. И это было ещё приятнее, чёрт побери!

Я быстро пробегал глазами строчки, одну за другой… и вдруг словно споткнулся.

Поправили! Улучшили! Усилили, так сказать, благодетели!

В сборнике их было несколько, таких вот «улучшений». Вообще-то, их должно было быть гораздо больше, но некоторые мне удалось-таки оспорить, отстоять первоначальную чистоту строк, а вот тут вот, не смог! И теперь, почти физически ощутил явную инородность сего «улучшения» в живой плоти стиха. Это, как нож под лопаткой!

– Тьфу ты, чёрт! – не удержался я и с досады так саданул кулаком по коленке, что стало больно и тому, и другому. – Ну, что ты будешь делать!

– Ты чего? – не понял Витька.

– Ничего! – я вновь наполнил рюмки коньяком и, подняв свою, принялся любоваться нежно-золотистыми переливами её содержимого. – Как говорится, в бочке мёда да чтоб без ложки этого самого… Так же не бывает, верно? Давай-ка лучше тост!

– Айн момент, геноцвали!

Вот такой это был день, суматошный и весёлый. У меня дома, а потом и в ресторане, куда меня «затащыл» таки Виктор свет Андреевич, мы всё поднимали и поднимали рюмахи и бокалы. Боже, за что мы только не пили! И за мои дальнейшие творческие (что естественно), и за процветание, как нашей поэзии в целом (бред какой!), так и отдельных поэтов в частности (ну, это ещё куда ни шло!). Где-то, в самой глубине зала, Витька узрел вдруг каких-то своих знакомых (противоположного, разумеется, пола), и, через минуту-другую, эти самые знакомые, в количестве двух молодых симпатичных особ, уже усаживались за наш четырёхместный столик.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное