Геннадий Чикунов.

Я был там: история мальчика, пережившего блокаду. Воспоминания простого человека о непростом времени



скачать книгу бесплатно


Когда по радио передавали какой-то концерт, родители включали нашу «тарелку» погромче, прекращали всякие разговоры или уходили в коридор, чтобы не мешать мне слушать музыку. Не очень сложные произведения через какое-то время я уже играл на гармошке. Как сейчас помню, когда я, примерно в шестилетнем возрасте, показывал отцу, как нужно играть «Златые горы». К сожалению, меня учить было некому. Пришлось до всего доходить своим умом, при помощи большой любви к музыке, упорства, терпения, трудолюбия, Божьего дара и какой-то неведомой силы, которая помогла мне в этом деле. Примерно за три года я уже играл значительное количество народных песен даже с басами. В 1941 году началась война. Когда немец был уже совсем рядом с Невдубстроем, пришлось бросить почти все свои вещи и переехать в Ленинград. Пришлось проститься в том числе и с любимой гармонью. Вторично я заимел свой инструмент только в 1955 году, когда уезжал на освоение целинных и залежных земель в Казахстан. В РЕЗУЛЬТАТЕ БЫЛО ПОТЕРЯНО ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ДРАГОЦЕННЫХ, НЕВОЗВРАТНЫХ ЛЕТ, ПОСЛЕ КОТОРЫХ ДАЖЕ МЕЧТАТЬ О БОЛЬШОЙ ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ МУЗЫКЕ, КОТОРУЮ МНЕ ПРЕДРЕКАЛИ В ДЕТСТВЕ И О КОТОРОЙ Я МЕЧТАЛ ДОЛГИЕ ГОДЫ, СТАЛО БЕССМЫСЛЕННО.


Находясь в Башкирии, куда мы были эвакуированы в 1942 году из блокадного Ленинграда, иногда удавалось выпросить у кого-нибудь гармошку. И под строгим контролем хозяина инструмента поиграть какое-то короткое время. Чаще всего давали поиграть очень неохотно, боясь, что я поломаю гармонь. Для большинства гармонь была не просто дорогим музыкальным инструментом, а памятной вещью об ушедшем на фронт любимом, дорогом человеке, и сохранить ее в целости и сохранности к его приходу было делом чести и преданности ему. Меня словно магнитом тянуло к дому, где имелась гармонь. И, словно кот возле кувшина со сметаной, я какое-то время бродил около дома, придумывая причину, чтобы войти внутрь и выпросить гармонь. Плохо было только то, что не у всех были гармони одного типа. За короткий срок пришлось освоить гармони с русским, немецким, хроматическим строями, а также тальянки, саратовские, ливенки, а несколько позже аккордеон и баян. Когда убедились, что я не только не ломаю инструменты, но и что-то даже играю, стали давать гармони с меньшей опаской. Впоследствии стали приглашать поиграть на посиделках, вечеринках, свадьбах и других торжествах, которые проводились иногда, несмотря на войну и всенародное горе. Свои, местные гармонисты были на фронте, и мне пришлось заменять их в то время. Я делал это с большим удовольствием, потому что на таких торжествах я отрабатывал технику игры, пополняя свой репертуар, и мог играть без ограничения времени, можно сказать, досыта. Иногда и поесть. Время было голодное. Особенно мы, эвакуированные, не имевшие никакого подсобного хозяйства, недоедали и очень часто испытывали чувство голода. Вполне можно сказать, что я уже в те годы зарабатывал себе на кусок хлеба. В это же время, в возрасте примерно десяти лет, пришлось узнать и вкус алкоголя.

Разгоряченные хмелем и буйством веселья, сердобольные хозяева и гости, желая отблагодарить музыканта за игру, пытаются поднести ему лишний стаканчик бражки, самогону или же водочки. Были случаи, когда во время игры мне вливали в рот водочки и любезно засовывали в рот какой-нибудь кусок закуски. Волей-неволей приходилось глотать горячительный напиток, в противном случае он лился на гармонь и одежду. Я до сих пор удивляюсь, каким образом мне удалось миновать участи алкоголика, когда были все условия, чтобы стать им.


Ранее я уже писал, что основными жилыми домами в Невдубстрое были каменные дома: пять трехэтажных и один четырехэтажный. Они стояли параллельно, около 100 метров друг от друга. Пространство между домами образовывали своего рода дворы. Мы жили в последнем доме – номер шесть. Эти дома почему-то называли «теплый бетон». Все они были построены по одному проекту и поэтому были похожи друг на друга. Только наш, шестой, был на один этаж выше остальных. Все дома располагались так, что жилые комнаты были обращены к югу, а коридоры располагались с северной стороны дома, поэтому все комнаты были светлые и в ясную погоду освещены солнцем. Конфигурация дома напоминала букву Т без правой верхней полочки. Через всю длину дома пролегал коридор, как в школьных зданиях, с окнами во двор. С противоположной стороны были двери в комнаты, а точнее говоря, в маленькие коридорчики с двумя дверями в комнаты, площадью 18–20 кв. м каждая. Дома отапливались паровым отоплением с ГРЭС. На каждом этаже была общая кухня, несколько уборных, красный уголок, душ, в торцах здания по балкону.


Наша семья жила на 3-м этаже и перед самой войной состояла из пяти человек: отец, мать, я, сестренка Фая и тетя Маруся, родная сестра нашего отца. В то время ей было 16 лет. При входе в маленький коридорчик дверь в нашу комнату была левая, а правую комнату занимала семья Михайлова дяди Миши, заядлого рыбака. Вкус его рыбы, запеченной на противне в духовке, помнится до сих пор.


НАША КОМНАТА БЫЛА РАЗМЕРОМ НЕ БОЛЕЕ 18–20 КВ. М. ОЧЕВИДНО, И ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ БЫЛИ ТАКИЕ ЖЕ. ПРИ ВХОДЕ В КОМНАТУ С ПРАВОЙ СТОРОНЫ СТОЯЛА ОТТОМАНКА, НА КОТОРОЙ Я СПАЛ, НА СТЕНЕ ВИСЕЛА ОГРОМНАЯ ГЕОГРАФИЧЕСКАЯ КАРТА СССР. За оттоманкой у окна стоял комод, покрытый сетчатой накидкой, похожей на рыболовную сеть. Отец в то время был страстный фотолюбитель, и поэтому на комоде стояло множество различных фотографий. Вдоль левой стены стояли кровати сестренки и родителей. У задней стенки стоял шкаф, а за ним была сделана маленькая каморка из досок, где отец проявлял свои пластины и фотокарточки. Иногда он позволял мне посмотреть, как печатал фотокарточки со стеклянных фотопластин на фотобумагу. Втиснувшись в его тесный чуланчик, напоминавший телефонную будку, я с разинутым ртом от удивления смотрел, как отец, опустив белый лист бумаги в какую-то жидкость и покачав какое-то время черную ванночку из стороны в сторону, вынимал оттуда уже готовый рисунок.

Я считал, что наш отец волшебник, раз без карандашей, при помощи одной только воды, мог за столь короткое время нарисовать рисунок. Причем каждый раз рисунки были разные.


Наши родители: отец – Чикунов Николай Николаевич и мать – Чикунова Татьяна Алексеевна, в девичестве Ефимова, – родились в 1907 году в Новгородской области. Отец – в селе Старое Рахино Крестецкого района, а мать – в деревне Тухоля Мстинского района. На мой взгляд, село Старое Рахино до войны имело не менее ста дворов. С большой белокаменной церковью на площади. Улицы и переулки имели свои названия, что практиковалось обычно в больших селах. В отличие от городских, где названия улицам давались в честь знаменитых людей или каких-то исторических событий, названия деревенским присваивали в зависимости от месторасположения улицы или в честь какого-то события местного значения. В Рахино я никогда не жил, только бывал наездами, но названия некоторых улиц помню до сих пор. Заречная, которая располагалась на противоположном берегу небольшой речушки, Оград-ская, рядом с деревенским кладбищем, Бардовка. Во время войны она сгорела почти полностью. Говорят, что почти все взрослые из деревни были отправлены на рытье траншей и противотанковых рвов. Ребятишки, оставшиеся одни, без надзора старших, однажды привязали кошке на хвост пучок сена или соломы, подожгли его и хотели посмотреть, как смешно она будет бегать с факелом на хвосте. А кошка, не пожелавшая бегать долго, бросилась в ближайший стог сена, который был сложен вблизи жилых построек, подожгла его, и в результате, если бы летчик, пролетавший в это время над деревней, не сбросил бы записку жителям деревни о пожаре, то могла бы сгореть вся огромная деревня. Вместе с домом сгорела дочка моей тетушки Кати, моя двоюродная сестра.


Прошло много лет, но я до сих пор помню запах довоенной деревни. Он в значительной степени отличается от запаха современной. До войны все поля обрабатывались в основном при помощи лошадей. Помимо колхозного скота, каждая семья держала корову и какую-то другую животину. Для прокорма такого огромного количества животных каждое лето приходилось заготавливать большие объемы сена. Бессчетное количество стогов излучали неописуемый запах луговых трав, а примешанный к этому аромату запах навоза создавал причудливый, густой, трудноописуемый, ароматический, неповторимый, присущий только довоенной деревне букет.


ОТЛИЧИТЕЛЬНОЙ ОСОБЕННОСТЬЮ ДЕРЕВЕНЬ ТОЙ ПОРЫ СЛЕДУЕТ ОТМЕТИТЬ И ТОТ ФАКТ, ЧТО СЕМЬИ В БОЛЬШИНСТВЕ СВОЕМ БЫЛИ МНОГОДЕТНЫ. ТАК, НАПРИМЕР, СЕМЬЯ, ГДЕ РОДИЛСЯ И ВЫРОС НАШ ОТЕЦ, СОСТОЯЛА ИЗ ВОСЬМИ ЧЕЛОВЕК. Их отец, наш дед, Чикунов Николай Павлович, примерно 1870-х годов рождения, мать, наша бабушка, Чикунова Евдокия Ефремовна, в девичестве Санькина, 1889 года рождения. Умерла 25 августа 1959 г. В их семье было шестеро детей: Вася 1902 г. рождения, Коля 1907 г. рождения, Катя 1910 г. рождения, Саша 1915 г. рождения, Женя 1917 г. рождения и младшая Маруся 1925 г. рождения. Кроме Коли, Жени и Маруси, я привожу здесь годы рождения приблизительно. Во время Великой Отечественной войны ни один мужчина из этого семейства не вернулся с поля брани. У дяди Васи остались двое детей без отца: Люба и Коля, у нашего отца: мы с сестрой. Дядя Саша ушел в армию до начала войны и не успел обзавестись семьей. Менее драматично сложилась семейная жизнь у женской половины этого семейства. Тетя Катя благополучно вырастила дочь Шуру, сыновей Анатолия и Виктора. У тети Маруси живут и здравствуют дочка Валя и сын Николай. У тети Жени – дочь Люда и сын Володя.


Про нашего деда, Чикунова Николая Павловича, в деревне и среди знавших его ходили целые легенды. Поговаривали, что он родом из графской семьи. Некоторые так и звали его графом. Можно предположить, что это просто деревенское прозвище, но в то же самое время, в отличие от других, его называли по имени и отчеству, тогда как других просто по имени или по прозвищу. Сравнительно недавно я обнаружил у тети Жени, которая в то время уже жила в г. Котласе, фотографию деда в военной форме офицера царской армии. Эту фотографию он посылал своей матери, находясь на действительной службе, тогда еще в царской армии. Даты фотокарточки не было, но можно предположить, что это где-то 1899 или 1900 год. Какое там у него звание, я определить не могу, но что не рядовой солдат – это точно. Судя даже по этой фотографии, можно предположить, что он был не из простой крестьянской семьи. Говорят, что он писал стихи и выпустил две книги. Что его приглашали переехать в Ленинград, чтобы продолжить стихотворное творчество, но он отказался. По его проекту была построена школа в селе, где он жил, мост через реку Мста. Был виртуозным гармонистом. Говорят, что за ним приезжали за десятки километров, чтобы пригласить поиграть на каких-то торжествах.


ПРИ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ СТАРАЛИСЬ НЕ АФИШИРОВАТЬ СВОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ, ПОЭТОМУ БАБУШКА, КОТОРАЯ ПРОЖИЛА ДО 82 ЛЕТ, НИКОГДА НЕ РАССКАЗЫВАЛА, К КАКОМУ ОНИ РОДУ ОТНОСИЛИСЬ. ЕДИНСТВЕННОЕ, ИЗ ЕЕ РАССКАЗОВ Я ПОНЯЛ, ЧТО ДО РЕВОЛЮЦИИ ОНИ ЖИЛИ НЕ БЕДНО, ДЕРЖАЛИ ЛОШАДЕЙ, КОРОВ И НИ В ЧЕМ НЕ НУЖДАЛИСЬ.


Дед умер очень рано, еще до начала войны, поэтому я его помню очень смутно. Помню только то, что когда у родителей был отпуск и мы приезжали к ним в гости, то большую часть времени я проводил с дедушкой. Куда бы он ни пошел, почти всюду брал меня с собой. Даже родителям не разрешал наказывать меня за какие-то провинности. У нас в семье высшей мерой наказания была постановка в угол на определенное количество времени. Если в его отсутствие меня ставили в угол, то после прихода деда мне тут же объявлялась амнистия. Каждый раз, когда я получал такое наказание, я с нетерпением ждал прихода деда, чтобы досрочно освободиться, и пулей вылетал из дома на улицу, словно птица, выпущенная из клетки, поклявшись перед этим родителям, что я больше не буду безобразничать. Дед также следил за событиями, происходящими в стране и за рубежом, и мог предвидеть, что может произойти в то или иное время. Наш отец, например, не верил, что будет война с Германией, а дед утверждал, что война неизбежна, и наказывал своим детям, чтобы они не тратили заработанные деньги на тряпки, а пускали их на нужды сегодняшнего дня, потому что все нажитое впрок придется бросить или оно будет уничтожено. К великому сожалению, его слова оказались пророческими.


Впервые меня привезли в деревню, когда мне было от роду несколько месяцев. Узнав от родителей, что я до сих пор не крещеный, родственники моего отца стали уговаривать их сделать это как можно быстрей, тем более что церковь находилась почти под окнами и не нужно было куда-то ехать и далеко идти. Отец был коммунист и, по понятным причинам, и слушать не хотел об этом. Однажды, когда родители ушли на какое-то торжество к каким-то родственникам или друзьям, тетя Женя с кем-то еще завернули меня в одеяло, отнесли в церковь и там окрестили. Когда родители пришли домой, я уже лежал в качалке с крестом на шее. Отец, говорят, очень возмущался и снял с меня крест. Бабушка, вспоминая этот случай, много раз говорила мне, что Бог наказал нас за это: родители погибли, а мы остались круглыми сиротами.


Деревня Тухоля, где родилась наша матушка, во много раз была меньше села Старое Рахино. По сути дела, она состояла из одной улицы и нескольких маленьких переулков. При въезде в деревню стояла деревянная старая церковь. Сейчас эта церковь перевезена в Великий Новгород как ценный памятник архитектуры. Семья Ефимовых состояла из семи человек. Дед Алексей, бабушка, к сожалению, я не помню ее имени, и их дети: Миша, Вася, Таня, Поля и Груша. Дядя Миша и дядя Вася так и не вернулись с полей войны. У дяди Миши родилось двое детей: Тася и Валя. В настоящее время они проживают в Новгороде. У дяди Васи были дочь Катя и сын Борис. Катя после войны погибла при автокатастрофе, пробыв замужем всего несколько месяцев. Борис после войны нашел с ребятишками в лесу снаряд и при попытке разрядить его трагически погиб. У нашей матери были мы с сестрой. У тети Поли детей не было. Тетю Грушу, если я не путаю, еще до войны убила лошадь. Ни деда Алексея, ни бабушку, ни дядю Мишу я почему-то не помню. Возможно, потому, что мы все время останавливались, когда приезжали в отпуск, в доме у дяди Васи. Он был лесничим, у него была служебная лошадь, и он все время встречал нас на ней и провожал до трассы Москва – Ленинград, где мы садились в автобус, следовавший до Новгорода. Дядя Вася держал пчел, и в его памятном сундучке всегда было полно меда, как в сотах, так и жидкого, самых разных лет заготовки. В то время я почему-то не любил мед, и меня кормили им каждый раз насильно. На чердаке был натянут полог, образуя помещение, подобие палатки, которая защищала нас от комаров и мух, и мы там ночевали, наслаждаясь чистым, ароматным воздухом и ночной деревенской тишиной. Днем эта палатка служила нам, ребятишкам, комфортным, уютным игровым домиком.


Довелось мне побывать в этом гостеприимном доме после войны. Многих уже не было в живых. Не вернулись с фронта дядя Миша, дядя Вася. В блокадном Ленинграде погибла наша мать. Погиб от снаряда наш двоюродный брат Боря. Потом погибла в автокатастрофе наша, пожалуй, самая любимая двоюродная сестра Катя, совсем еще, можно сказать, в юном возрасте. Мы все ее очень любили за ум, доброту, за добрый, мягкий характер, тактичность, милосердие и красоту. Несмотря на то, что в доме хозяйничала все та же добрая, улыбчивая, гостеприимная хозяйка, тетя Маша, жена нашего дяди Васи, уже не было того довоенного веселья. Остались одни воспоминания о прошлых безоблачных днях и некоторые вещи и фотографии, напоминающие о безвозвратно ушедших от нас в мир иной родных нам людях. Не было уже и пчел. Перед уходом на фронт дядя Вася побросал все ульи в речку, чтобы не достались немцам. Фронт был уже совсем рядом от их деревни, но под оккупацию она все-таки не попала. Тетя Маруся была не просто гостеприимной хозяйкой, но и непревзойденной кулинарной мастерицей. Пироги, пирожки и кокорки, испеченные ее руками, можно было не только есть, но и любоваться их красотой. До сих пор помню вкус топленого молока из ее русской печки. Мне кажется, такого густого, темно-коричневого, сладкого, с румяной пенкой молока я больше нигде не пробовал.


В 1936 году в моей жизни произошло трагическое событие, которое отложило отпечаток на всю последующую жизнь. Как рассказывали взрослые, я родился с огромными черными глазами. Это хорошо видно на фотографиях тех далеких лет. Почти все, кто видел меня в те годы, непременно восхищались моими большими, как они говорили, красивыми глазами и предрекали большие успехи в дальнейшем на любовном фронте. Но, к великому сожалению, этому предсказанию не суждено было сбыться. Верующие люди говорили, что меня просто сглазили.


А началась эта трагедия с незначительного покраснения левого глаза. Окулист, осматривавший меня, ничего серьезного не нашел и выписал какие-то капли, которые мне закапывали через какие-то промежутки времени в поликлинике. Рассказывают, что дело шло уже на поправку, когда при очередном закапывании медсестра перепутала флакончики с лекарствами и закапала мне такие капли, что впоследствии мой глаз просто сварился. Меня срочно отвезли в Ленинградский институт глазных болезней, что на улице Моховой, но даже профессора, осматривавшие меня, ничего уже не смогли сделать. ПРИГОВОР БЫЛ ОДИН: НУЖНО СРОЧНО УДАЛЯТЬ ГЛАЗ, ИНАЧЕ МОЖЕТ ВСЕ ЗАКОНЧИТЬСЯ, КАК ГОВОРЯТ ВРАЧИ, ЛЕТАЛЬНЫМ ИСХОДОМ. ОПЕРАЦИЮ ПРОВОДИЛИ В ЭТОМ ЖЕ ИНСТИТУТЕ. САМУ ОПЕРАЦИЮ Я, КОНЕЧНО ЖЕ, НЕ ПОМНЮ, МНЕ БЫЛО В ТО ВРЕМЯ ВСЕГО ДВА ГОДА, НО ОСТАЛСЯ В ПАМЯТИ ЗАПАХ ОПЕРАЦИОННОЙ И ЯРКИЙ СВЕТ ЛАМПЫ. Очевидно, меня еще до операции и после нее здорово напугали врачи, рассказывают, что после этих событий при виде белого халата, даже продавца, я пытался убежать от него подальше. Родители каким-то образом пытались наказать виновницу этой трагедии, но чем все это закончилось, я так и не узнал. Если бы ее даже и наказали, то моя жизнь от этого не стала бы легче. Помимо изуродованной внешности, те же врачи не пускали меня всю жизнь на работы с повышенной опасностью, где можно было подзаработать на жизнь побольше денег. Меня не взяли в армию, это в наши годы считалось чуть ли не позором. Если и брали на какую-то работу, где, по заключению медиков, мне работать запрещено, то под личную ответственность руководителя и с большими оговорками. В случае, если по каким-то причинам я мог не понравиться начальнику, то меня в любое время могли уволить по вполне законным основаниям. Или меня оформляли по одной специальности, а я выполнял работы по другой. Так, например, в геологоразведочной партии я работал на подземных работах, а оформлен был дизелистом. И никакими льготами, которые положены проходчикам подземных выработок, я не мог пользоваться. Это касалось спецодежды, продолжительности очередного отпуска, количества лет для ухода на пенсию и т. д. Несмотря на то, что я выполнял те же самые работы, что и все, мне было не положено то, что получали мои товарищи по работе.


В Ковдорском Гоке я отработал помощником машиниста экскаватора три года и, когда хотел было сдать экзамен на машиниста, из министерства пришел какой-то грозный приказ убрать с горных работ всех слабослышащих и плохо видящих и с другими дефектами здоровья. В результате вместо машиниста экскаватора, я был переведен вообще на другую работу. И так всю мою сознательную жизнь самые различные ограничения висели над моей головой, словно Дамоклов меч.


У родителей я был первым ребенком, и вполне представляю, что им пришлось пережить в связи с этим трагическим случаем.

Отец работал на электростанции турбинистом. Иногда он звонил с работы по телефону и приглашал меня послушать, как работают турбины. Я слышал в трубке какой-то шум и, вполне естественно, даже приблизительно не представлял, как выглядят турбины, которые вращают генераторы, вырабатывающие электрический ток. По воле судьбы в пятидесятые годы мне тоже довелось поработать на электростанции и вырабатывать электрический ток, но при помощи не паровых турбин, а дизельных установок.


У отца работа была посменная, и его режим дня не всегда совпадал с нашим. Ночью, когда мы спали, он был на работе, а днем, наоборот, бодрствовали, а он спал после ночной смены. Однажды после ночной смены отец лег отдохнуть, мать пошла готовить обед на кухню, а я сел на пол и начал катать свой любимый паровозик с пассажирскими вагончиками. Отец через какое-то время уснул, лежа на спине с приоткрытым ртом. Кухня у нас была общая в конце коридора, а продукты мать хранила в комнате в деревянном столе, поэтому ей частенько приходилось забегать домой то за одним, то за другим. Забегая в очередной раз по каким-то своим делам, она на бегу заметила, что у спящего отца рот открыт «хоть соли сыпь». Я это замечание воспринял всерьез и решил проверить, что будет, если всыпать отцу в рот соли. Солонка с солью стояла на столе для продуктов. Я взял с нее щепотку и медленно, до единой крошки, высыпал отцу в рот и стал наблюдать, что он будет делать. Какое-то время отец лежал неподвижно, сладко похрапывая. Несколько раз пошевелил языком. Потом закрыл рот и стал громко причмокивать, шевеля языком, словно дегустируя какой-то деликатес. Не открывая глаз, он быстро вынырнул из-под одеяла и, стоя у кровати, стал сплевывать изо рта слюну. Я успел отскочить в сторону и сделал вид, что очень увлечен игрой в паровозик. В это время в комнату вошла мать. Увидев отца, стоящего у кровати, очень удивилась, а узнав причину такого быстрого пробуждения, удивилась еще больше. Отец сказал, что у него такое ощущение, как будто ему кто-то в рот всыпал соли. Расследование было коротким, и я был приговорен к высшей мере наказания. Стоя в углу, лицом к стене, я проливал крокодильи слезы от обиды, что взрослые не оценили моей шутки. И уже у меня было солоно во рту от ручьем текущих слез.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

сообщить о нарушении