Гейдар Джемаль.

Разговоры с Джемалем



скачать книгу бесплатно

16+ (В соответствии с Федеральным законом от 29 декабря 2010 г. № 436-ФЗ.)

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© ООО Издательство «Питер», 2017

Глава 1
Конец левой и правой идеи

Самое отвратительное в политическом размежевании «левых» и «правых» – это его амбивалентность. Фактически так называемый левый пакет на 90 % состоит из правых тезисов, просто распределённых под другим брендом. Что же касается самого крайне правого, то стержнем этого, с точки зрения левых либералов, идеологического «мракобесия» оказывается… «социализм»! То есть крайне правые всё равно танцуют от сверхзадачи идеально упорядочить общество, «починить» в конце концов этот чёртов двигатель внутреннего сгорания, чтобы он зажёвывал людей с максимальной эффективностью. Получается чистая левизна.

После того как московский социализм закончил своё существование по всему миру, бывшие коммунисты и социал-демократы пошли прислуживать победителям в холодной войне. Брюссельская бюрократия, рулящая конструкцией НАТО, сегодня переполнена бывшими леваками (и некоторые из них даже не считают себя бывшими).

Политический ислам справедливо издевается над этим цирком, над этими игрищами многопартийной демократии. Политический ислам ориентирован на рассмотрение «юдоли человеческой» в контексте сверхчеловеческой вертикали. При таком подходе выписывать себе справку о своей «левизне» или «правизне» – означает предстать перед историей в статусе безнадёжного идиота.

***

Добрый день, друзья, с вами радио «Медиаметрикс» и программа «Разговоры с Джемалем», ведёт её Олег Дружбинский. И в студии, естественно, Гейдар Джемаль. Добрый день, Гейдар.

Г. Д.: Добрый день. Добрый вечер.

О. Д.: Да, уже вечер. Добрый вечер, дорогие слушатели и видеозрители. Тема, которую предложил сегодня Гейдар, звучит так: «Конец левой и правой идеи».

Г. Д.: В современном мире.

О. Д.: Да, и так. Давайте мы попробуем сначала разобраться, что это значит: левой и правой идеи? И почему они должны умереть? Я сразу, наверное, все вопросы задал. С какого момента мы начнём?

Г. Д.: Я хотел бы предварить наш разговор тем, что от того, что мы это обсудим, сегодняшние левые и правые, которые эксплуатируют свои бренды, не перестанут таковыми быть. Они и дальше будут цепляться за эти, как мне кажется, отработанные уже ярлыки. Тем более что здесь присутствует достаточно широкое разнообразие. Потому что левых даже не пятьдесят оттенков красного, их там и сто пятьдесят может быть.

О. Д.: Ну, левыми мы считаем коммунистов, социалистов и всех таких прочих, да? Тех, кто за социальную справедливость.

Г. Д.: Да, это социал-демократы. Причём нюансов там очень много. Если человек, допустим, считает, что для богатых людей должны быть повышены налоги, он, может, уже где-то и радикалом проходит.

Есть троцкисты.

Их несколько групп, совершенно разных. Есть посттроцкисты и так далее.

Есть сталинисты даже сегодня.

О. Д.: Да. Я догадываюсь, что до сих пор они существуют – мало, но есть.

Г. Д.: На самом деле здесь присутствует большой спектр, он позволяет манипулировать, маневрировать в этом разнообразии и скрывать суть дела. Но я боюсь, что разнообразия у правых безусловно меньше. И их идеологическая база тоже более жёстко оформленная и более бедная на разные претензии: на научность, историзм и так далее. Но нам надо это всё свести к двум парадигмам – одной и другой.

С моей точки зрения, левые изначально начинали борьбу против традиций и против иерархии. Откуда они взялись, левые? Левые – это якобинцы, это понятно. Они сидели в национальном собрании Франции, в Конвенте. Справа сидели сторонники концессионной монархии, посередине Болото, Жерондо. А слева сидели якобинцы.

Якобинцы, они, естественно, республиканцы. Они последовательно выступали против сложившейся иерархии, против церкви, но не против религии вообще. Как известно, они заменили всё на культ Великого Существа, но они были против истеблишмента. Потом их взгляды стали развиваться, диверсифицироваться, но при этом всюду оставалась эта главная линия – против иерархии, против символизма, против трансцендентной нагрузки со смыслом, против того, что одни считают себя выше, чем другие, по каким-то сверхчеловеческим причинам, по праву рождения и так далее, а потом уже и из-за того, что кому-то удалось урвать больше. Потом это всё начали сводить к уровню неравенства потребления. Но это произошло, когда уже якобы добили (на взгляд обывателя) иерархии религиозно обеспеченные, после чего стали бороться с иерархиями социально-экономическими.

О. Д.: По сути, левые были за социальную справедливость.

Г. Д.: Относительно, скорее за равенство в потреблении.

А правые сначала были за сохранение традиции, за власть, государство, божественное право и так далее. Но по мере эволюции общества они хватались за то, что возникало. В итоге сегодняшний средний правый отстаивает те результаты, что получились в итоге двухсот лет наступления левых.

О. Д.: То есть это, по сути, сегодняшний либерал: права человека, свободный рынок и так далее.

Г. Д.: Да. Обычный правый – это либерал. И обычный правый сегодня стоит на защите той платформы, которая сто лет назад была нормальной средней платформой левых.

То есть левые победили. В глобальном метафизическом смысле. Оказалось, что мир, который они получили в итоге, это не только мир несправедливый, он гораздо хуже стал, гораздо несправедливее. В результате того, что исчезла иерархия. В результате того, что возник либеральный мир, в котором отсутствует символизм, в котором церковь утратила свои высшие функции, монархия стала декоративной, а дворянство присваивается каким-то футболистам и так далее.

О. Д.: И музыкантам.

Г. Д.: В этом мире на сегодняшний день 60 человек сосредоточили в своих руках столько богатств, сколько имеет 3,5 миллиарда беднейшей части населения, что невозможно было раньше, когда мир якобы был несправедлив. Теперь у левых есть новый фронт, по крайней мере подходящий для демагогии – дескать, вот, существует неравенство собственности, неравенство потребления… Они объясняют это тем (что, конечно, очень смешно), что налоги не так берутся. Дескать, потому 60 человек собрали в своих руках 7 триллионов долларов, что, оказывается, налоги не так берутся.

А с другой стороны, есть правые, которые отстаивают статус-кво. Вот именно тот статус-кво, которого добились левые. Левые добились его, теперь правые его отстаивают. Но, конечно, у левых больше манёвра. Потому что они могут себя показать. Показать, что им есть за что бороться ещё. А правые – они только защищают сложившийся порядок, но им показывают, что мир-то ужасен! И им очень сложно его защищать, поэтому у правых очень дискомфортная ситуация.

О. Д.: А может, именно поэтому в российский парламент и не проходят правые фракции? Последние 10–15 лет, как только собирается какая-то группа людей под видом правой платформы, союз правых людей, они все, что называется, пролетают.

Г. Д.: Здесь присутствует конкретная политика. Она на самом деле не дотягивает до тех высоких мотиваций, которые мы сейчас пытаемся обсудить. На мой взгляд, правых не пускают в парламент и политику потому, что их проход в Думу мгновенно бы обострил социальный вопрос. Пришли бы правые, и классовая борьба сразу вышла бы из скрытого состояния на поверхность. Вот тогда можно было бы говорить о прямой конфронтации. И, чтобы не было прямой конфронтации с защитниками олигархического капитала, им не дают проводить свои группы в публичную политику, то есть заметают под ковёр. Мне кажется, что это очевидный политический момент.

О. Д.: У меня такой вопрос, который я в самом начале задавал. Я понимаю, что и левая идея, и правая дискредитировались. Справедливости не будет, борьба за справедливость приводит к появлению олигархов.

Г. Д.: В справедливости есть одна любопытная вещь – что именно является справедливостью? Посмотрим с точки зрения левых. Они изначально боролись с традицией, боролись с символизмом, боролись с религиозной сверхчеловеческой нагруженностью общества, ведь так? Они боролись с тем, что общество живёт не просто для того, чтобы жить: есть, производить, ещё больше есть, ещё больше производить. Выступали против того, что у общества есть некие сверхзадачи: у истории есть смысл; есть Бог; есть, в конце, Страшный суд, воскресение из мёртвых. Все такие моменты левым были ненавистны, они их изымали. Они боролись с этим, как с бреднями, поповскими сказками, старательно объясняли, что производительные силы действуют на производственные отношения, действуют потом на мозги, которые, так или иначе, всё понимают. Но существует же и другой подход к справедливости: справедливость – это не распределение потребления благ, справедливость – это наличие смысла. Миллиарды людей проходят бесследно по Земле: строители пирамид, к примеру. Справедливо ли, что они исчезли в потоке песка, который несётся ветром по пустыне времени и бытия? Справедливо? Нет, несправедливо. С точки зрения религии это несправедливо, это высшая степень несправедливости. Жизнь при таком подходе становится абсурдом. Левые же считают, что это норма. Но когда они добиваются своего и строят общество, которое представляется им более или менее адекватным, то есть социум-бытие, в котором исключена всякая объективная онтология из него… то всё становится социальным! И мы погружаемся в абсурд, погружаемся в бессмыслицу. Левые убивают смысл. Они добиваются того, что общество, в котором мы живём, – это общество, которое живёт, чтобы жить, то есть оно ничем не отличается от садка кроликов, по большому счёту.

Правые в действительности защищают сторону, отвергнутую левыми, – сторону смысла. Но есть крайне правые, которые говорят: то, что было уничтожено левыми, а именно иерархия, символизм, традиция, – это и было смыслом, ценностью. Крайне правые создают свой блок, идут в загончик, в гетто, которое называется «консервативная революция». Они хотят совершить контрреволюцию и восстановить иерархию, смысл, неравенство и так далее. В пользу тех старых слоёв, которые когда-то держали контрольный пакет акций…

О. Д.: Да, я понимаю. Получается, правые и левые в каком-то смысле поменялись местами.

Г. Д.: Да. Крайне правые – они как бы протестные. Понятно, что хрен редьки не слаще. Потому что то общество, которое деградировало сегодня через усилия левых до социума – бытия, в котором нет смысла, отправлялось от той начальной позиции, в которую его хотели бы вернуть эти консервативные революционеры. Получается замкнутый круг. Получается, что зло не в нынешнем состоянии общества, зло в социуме как таковом. Есть нечто в социуме, что является неизбывным античеловеческим элементом. Который может проявляться как в господстве феодала над крепостным, так и в бессмыслице социального бытия в Швеции, где господствуют социал-демократы и где при огромном потреблении самый высокий уровень самоубийств.

И там и там зло. В чём моя идея состоит? Моя идея состоит в том, что ни левые, ни правые не держат палец на этом нерве зла. Они не обсуждают это зло. Для них всё в мире является само собой разумеющимся. По жизни не задают вопросов и не требуют ответов для себя. А ведь надо поставить вопрос о сущности этого зла, и если уже говорить о протесте, то он должен быть не левый, не правый, а совершенно иной, новый.

О. Д.: Какой же?

Г. Д.: Я думаю, что, скорее всего, он должен быть теологическим.

О. Д.: То есть верующие против безбожников?

Г. Д.: Всё не так просто. Тот же Маркс с восторгом говорил, что наконец-то мы сбрасываем религиозную одежду с социальной борьбы: раньше люди облекали свои проблемы в религиозную одежду, потому что у них всё стояло на голове, а не на ногах. Мы всё переворачиваем на ноги, и речь идёт о производственных отношениях. Но оказалось, что всего марксизма с его научным социализмом хватило на 150 лет пудрения мозгов. Это короткоживущая модель.

А тема катаров, анабаптистов, гуситов, то есть тема религиозной справедливости и религиозного вызова мировому порядку, она никуда не ушла. Она была отложена в пользу научного социализма, в пользу народников, в пользу эсеров, которые читали Бокля, читали всяких атеистов, потом они «Капитал» изучали и так далее. Но сегодня с этим «Капиталом» некуда идти.

О. Д.: Правильно ли я понимаю, что должна утвердиться религиозная справедливость, справедливость, основанная на религиозных постулатах.

Г. Д.: Да, потому что о смысле жизни говорит теология.

О. Д.: И философия.

Г. Д.: Да, но философия может быть и антифилософией. Вот марксизм – это антифилософия. Гегель – это великий мыслитель, который придал современный вид платоническому дискурсу, это Платон XIX века. Потом приходит Маркс, который ничтожество наше ставит, как он выражается, с головы на ноги, а в действительности он его разрушает и приводит к некоему маразму.

О. Д.: Гейдар, я попробую для себя сформулировать то, что мне кажется важным. Действительно, в XX веке на все те вопросы, которые стояли перед человечеством, люди получили ответы в виде сталинского коммунизма, фашизма и другого. Эти ответы общество не устроили, поскольку они несли в себе негативный опыт. Главный же вопрос был: как жить дальше всему социуму?

Ответа нет. И теперь наступает XXI век, и снова потребуется этот ответ. Должно ли быть всё по справедливости? Да, я с вами соглашусь, Маркс написал большую, назовём так, экономическую книгу, из которой был сделан всего-навсего один вывод: «Грабь награбленное». И по этому пути пошло население многих стран.

Г. Д.: Ну, давайте тоже не будем упрощать. Не «Грабь награбленное», а об исчислении средств производства, для того чтобы этим производством завалить массы, которые должны были обожраться. И в результате у них должны были проснуться такие творческие энергии, что от изобилия этого потребления эти средства производства и производительные силы вырастали ещё многократно до тех пор, пока… Тут уже начинается некий космизм. До тех пор пока человечество не выходит в ноосферу, не начинает управлять таким большим куском космической энергии, что в результате меняет физические законы. А дальше уже бифуркация. Одни говорят, что это бред и всё ради колбасы, а другие говорят: для того, чтобы остановить второе начало термодинамики. Мы же помним эти споры.

О. Д.: Споры высокого порядка. Но тем не менее.

Г. Д.: Но это всё-таки не «Грабь награбленное».

О. Д.: Да. Конечно. Я упростил, чтобы было понятно.

Г. Д.: Но это тупик. Почему это тупик? Потому что даже прекрасная идея остановить второе начало термодинамики не вносит смысла в абсурд.

О. Д.: По вашей логике, когда коммунисты молятся сейчас в православном храме, это не абсурд, они уже движутся к религиозной справедливости.

Г. Д.: Честно говоря, никаких коммунистов сейчас не осталось, их нет. Есть коммунистическая партия, которая называется КПРФ. Она создана как политтехнологический приём для разводки определённой части населения. Мы живём в мире симулякров. В мире обманок. Поэтому мы не будем всерьёз говорить о том, что они коммунисты.

О. Д.: Серьёзно говорить, что они верующие, тоже, наверное, не стоит.

Г. Д.: Я не уверен, можно ли говорить, что нынешний папа Франциск верующий. Вообще можно ли говорить о современных жрецах, что они в истинном смысле верующие. Потому что они… Я же сказал о социум-бытии, которое возникло в результате усилий левых в течение последних двухсот лет. В итоге у нас сложился Олимп, метафорически говоря. То, что было небом для бывшего человечества, стало просто-напросто социальным институтом. Если папа Франциск рассматривает себя, свою религию, литургию, ритуалы как некий социальный институт, который можно адаптировать под некую конъюнктуру: взять и написать мессу, взять и перевести её с латыни на местные языки, взять и изменить тему, которая касается антисемитских ноток в католической традиции так, чтобы это устроило раввинов. О чём это говорит? Это говорит о том, что мы не имеем дело с религией как с религией. Мы имеем дело просто с социальным институтом, который ведёт какие-то политические игры. В таком случае верующий ли папа? Я думаю, что не совсем.

О. Д.: Вернёмся к концу эпохи левой и правой идеи. Берём левую идею. С вашей точки зрения, на месте левых должны появиться верующие, да? Ищущие справедливость в религии, в смысле?

Г. Д.: В глобальном смысле. Религия – это смысл. Победа над абсурдом бытия.

О. Д.: Кто будет на правом фланге, кто может заменить правых?

Г. Д.: Тот протест против статус-кво, который должен прийти на место левых и крайне правых, тоже недовольных. Он должен откинуть и тех и других. И каким-то образом всосать пассионарный импульс и оттуда, и оттуда, преодолев их детские болезни. Я приведу конкретный пример: если вы представитель левого направления, которое отрицает неравенство, иерархию, сакральные символы, всё значимое, выходящее за пределы «здесь присутствия», вы отрицаете это во имя того, чтобы потреблять поровну. Вы делаете шаг, вы понимаете, что это всё бессмысленно выработанный симулякр, делаете шаг в сторону и переходите к протесту, который ставит во главу угла смысл. Что для вас сразу это означает? Вы отказываетесь от идеи равенства, потому что в контексте смысла не может быть защиты равенства, люди не равны. Они рождаются не равными. Сразу идея равенства как то, за что следует бороться, проваливается как ложная идея. И, следовательно, целый ряд идей, которые были связаны с этой темой.

А какая с иерархией? Иерархия, основанная на деньгах, иерархия, основанная на праве рождения, иерархия, основанная на жреческих манипуляциях и ритуалах, связанных с посвящением. Тогда вы отрицаете это тоже. Вы же не будете возвращаться как пёс на плотину…

О. Д.: Правильно ли я понимаю…

Г. Д.: Это означает отказ от правых иллюзий.

О. Д.: Ну и куда же это приведёт? К элитному крылу, которое как раз делит общество на сословия, делит на…

Г. Д.: Не совсем так, не на сословия. Я бы так сказал: есть в левом, в марксистском представлении, класс. Классы, согласно марксизму, определяются отношением к средствам производства и к распределению. Но это уже мало работающие идеи. Когда вы имеете дело с Ходорковским или покойным Березовским, то видите: человек, который начинал как комсомолец или младший научный сотрудник, потом стал олигархом, потом беглецом или зеком, то есть его колбасит, как люмпена, это колесо фортуны. Ну какие тут классы! Он кто, буржуазия? Он не буржуазия. Он люмпен, но люмпен, который становится сначала богатым, потом опять бедным, потом его сажают, потом выпускают… Эта тема касается не только таких фигур, которые на виду у всех, они просто иллюстративны. А сегодня в мегаполисе люди действительно являются пылью, которую сдувает, потом опускает и так далее.

На самом деле не классы определяют напряжение между полюсами внутри человечества, а врождённые установки. В индийским обществе есть понятие касты – это не сословие, не класс, это врождённое состояние сознания, врождённое состояние души. Человек рождается либо тем, либо иным. Он не может родиться «чистой доской», Tabula rasa. Он рождается уже кем-то. Он рождается прирождённым жрецом, или прирождённым воином, или прирождённым торгашом, или прирождённым люмпеном, кем-то из этих вариантов. Понятно, что большая часть из этих классификаций пассивна и только следует за ситуацией. А две активные части являются реальными полюсами: это жрецы и воины. Одни заняты созерцанием и обобщением, интуицией жизни, реальности. Другие же заняты исправлением ошибок, и при этом, на этом пути, они готовы приносить в жертву свои жизни. И существуют идеологические доктрины и с той и с другой стороны, которые постоянно находятся в сшибке, их надо расшифровать. Эта доктрина, она чья доктрина? Она чьи интересы защищает? И если мы будем смотреть на то, что только две касты, два полюса на самом деле являются активными игроками и борьба межу ними определяет всю историю, тогда очень многие вещи для нас изменятся. И мы поймём, что парадоксальнейшим образом марксизм, который говорит о необходимости продвинуть пролетариат, создать диктатуру пролетариата, на самом деле защищает интересы жрецов. В конечном счёте, он защищает интересы жрецов.

О. Д.: Он в определённом смысле защищает кастовость, правильно я понимаю?

Г. Д.: Нет. Не то что он защищает кастовость, она есть, она никуда ни девается. Люди рождаются… Человек не может родиться без цвета волос, без цвета глаз. Он рождается в касте. Если он не рождается ни в одной из этих каст, то есть у него нет причастности к конструкции жреца, тогда он люмпен. Люмпенов может быть большинство. Может быть страна, которая состоит почти вся из люмпенов. Это большое для неё несчастье. Но всё равно он кем-то должен родиться. И борьба всё равно будет идти между жрецами и воинами. Так кто же марксисты? Если мы посмотрим, на кого они работают в конечном итоге, то получится, что мировой марксизм работал на папу римского. Это, конечно, метафора.

О. Д.: Да, я понимаю. Но и Октябрьская революция в своё время встряхнула Запад.

Г. Д.: Первое, что сделала Октябрьская революция, – восстановила патриарха. Октябрьскую революцию готовили папы. Илларион её готовил, в каком-то смысле целая группа, начиная со Старцев, которая подвела Распутина к царской семье. Они готовили. К кому пришёл Илла рион, который был монахом-черносотенцем, стоявшим за спиной Распутина? К кому он пришёл сразу после конца царской семьи? Он пришёл к большевикам с предложением своих услуг. Кто был главным организатором французской революции? Аббат Сийес. Кто написал декларацию третьего сословия? Чем было третье сословие? Ничем. Чем должно было быть? Всем. Это же написал аббат Сийес.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3