Галина Юхманкова (Лапина).

Очерки



скачать книгу бесплатно

Старик

Старик лет восьмидесяти вошел в городскую поликлинику, по своей нищете и неприветливости похожую на дореволюционные больницы российского захолустья. Лифт, конечно, не работал; он вообще существовал здесь в качестве единственного признака эпохи технического прогресса. С трудом превознемогая одышку и боль в груди, которые мучили его уже неделю, старик поднялся на третий этаж и остановился в замешательстве. У него, вероятно, сложилось впечатление, что все его сверстницы сегодня, словно сговорившись, вместо марш-броска по рынку решили навестить участкового врача.

В больнице был лифт, а вот посадочных мест для посетителей около кабинетов было явно недостаточно; их было раза в три меньше, чем самих посетителей. Вероятно, у города не хватило на поликлинику стульев, а может быть, их давно растащил медперсонал, ведь и на даче тоже нужно на чем-то сидеть. Толпящиеся в холле посетители по своей задумчивости и растерянности напоминали прихожан местной церкви, ожидающих окончания литургии и начала исповеди. Они стояли и вспоминали все свои грехи, ведь православная христианская традиция считает почему-то, что стоя лучше думается.

Потоптавшись немного у лестничного пролета, старик все же прошел к кабинету № 333, занял очередь, потом отошел и встал, подперев спиной стену в единственном еще свободном месте. Случись вдруг землятресение, единственным уцелевшим зданием в городе была бы поликлиника, или, по крайней мере, ее стены, укрепленные спинами бывших передовиков соцтруда, мастеров производства, сильными еще пенсионерами.

Прошло полчаса. Никто не входил и не выходил из кабинета, старик стоял молча, изредка задерживая дыхание, когда боль становилась невыносимой. Сидевший на единственной банкетке, среди представительниц прекрасного пола мохнатых годов рождения, мужчина лет 35, на вид диабетик, встал со своего места, подошел к старику, и предложил ему присесть. Старик покорно сел на свободное место, и в его выцветших почти до белого цвета глазах показались слезинки. Они попытались было скатиться по щекам, но седая щетина и изрытые морщинами скулы старика не позволили им сделать этого. Слезинки бесследно растворились в почти вековых рытвинах стариковского лица.

Мимо прошел молодой парень в медицинском халате. Старик с трудом приподнялся и поспешил, насколько позволяли спешить его одряхлевшие ноги, за ним. «Сынок, мне бы кардиограмму сделать, сил нет, сынок, сердце болит,» – неуверенно-вопросительным тоном и как-то стеснительно пролепетал старик. Парень задержался, наискось и безразлично глянул в старикову сторону и буркнул, мол, пойдете к участковому врачу, тот даст направление, и тогда вас допустят на ЭКГ. Сказано это было так, что старик безоговорочно понял: путь в святилище под названием «Кабинет ЭКГ» лежит только через предварительное посещения жреца по имени « Участковый врач».

Прошел час. Из кабинета наконец-то выплыл посетитель, минут через сорок – следующий. Они выходили с такими удивленными и опустошенными лицами, как будто вместе с врачом все это время пытались решать одесские ребусы.

Старик сидел на своем месте неподвижно, больше никто не обращал на него внимания.

Он сидел и смотрел впереди себя невидящим взглядом. В молодости он был, вероятно, очень красив. Тонкие аристократические черты лица, несмотря на возраст, до сих пор сохранили неуловимое изящество. Глубоко посаженые глаза, в которых раньше плескалось голубое небо, теперь стали почти незаметными под покрасневшими нависшими веками. Некогда тонкий прямой а нос превратился в бульбу. Седые волосы были аккуратно подстрижены на довоенный манер в стиле «Полька». Он был довольно нелеп в пиджаке с сыновнего плеча, достаточно дорогого, но крайне поношенного, в его же брюках и кроссовках «Адидас».О чем он думал?

Когда-то он отличался недюжинной физической силой, ему даже дали прозвище «Ломовой». Девушки млели от его улыбок, он млел от их внимания. Его считали успешным человеком, у него был свои дом, в эпоху застоя он привозил жене из заграничных командировок предметы мелкобуржуазной роскоши: шелковые халаты, бархатные ковры невиданной красоты, такие же скатерти, сыновьям – велосипеды. Жена давно умерла, сыновья разъехались. Куда все ушло? Почему так быстро?

Или же он вспоминал Отечественную войну, которую прошел почти до Берлина, командуя взводом артразведки, вспоминал своих сверстников, которых разрырвало снарядами у него на глазах.

О чем он думал, никто уже не узнает.

Когда, наконец, подошла его очередь посетить кабинет № 333, он не поднялся со своего места. Он умер. В страхе, как испуганные куры, метнулись от него соседи по банкетке, а он все так же смотрел впереди себя невидящим взглядом.

Искра

Искра была бойкой и сообразительной девочкой, она выделялась среди других детей какой-то лучистостью, заразительной энергией. На самом деле ее звали по-другому, а единственная любимая бабушка, которой она лишилась в 10 лет, за льняные волосы звала ее Белочкой. Только повзрослев, Искра поняла, почему она так любила свою бабушку. Потому что бабушка любила ее. Любила, отбросив всякий академизм и правила воспитания детей; не боялась, как мама Искры, ласкать и тискать девочку, позволяла ей съедать всю клубнику из компота, позволяла прыгать на пружинной кровати почти до потери пульса, жалела и плакала, когда у Искры случалась аллергия, и лицо становилось похожим на изрытый морщинами апельсин.

Аллергия была, пожалуй, единственным моментом, омрачавшим детские годы Искры; девочка с младенческой непосредственностью переносила жуткие приступы, долгие риниты и отеки Квинке. Как и многие дети, страдающие болезнью почти с самого рождения, она не представляла себе другой жизни, жизни без забот, когда можно съесть апельсин и не бояться за последствия. Она только обижалась, когда сверстники, увидев ее опухшее лицо, дразнили ее разными гадкими словами. Она сильно страдала тогда, но не показывала виду, поскольку уже в свои 5 лет знала жестокость детских коллективов: прояви слабость, покажи слезы, и ты погиб. Она и сама иногда, подсознательно защищаясь, первая начинала дразнить и обижать какого-нибудь ребенка, завидуя его умению, например, красиво слепить белочку или сшить ежика. Такая агрессия помогала ей самоутвердиться в детском коллективе, почувствовать себя уверенней, несмотря на болезнь. И еще обиду ее детской психике наносило то, что весной на даче она не могла, как ее двоюродные братья и сестры, кувыркаться в бескрайних, желтых как солнце, одуванчиковых полях, не могла уткнуться носом в пушистую вербу, а летом не могла скакать по стогам с высушенным сеном. Для Искры это было табу. Постепенно она свыклась с мыслью, что он не такая, как все дети; это положило начало ее скованности и ощущению своей неполноценности.

Вторым неприятным моментом в жизни Искры стало осознание того, что ее семья, семья советских инженеров, по сути, нищая; родители живут на одну зарплату, перетаптываясь и постоянно занимая деньги у состоятельных знакомых. Еще в раннем детстве, приезжая в гости к своей богатой тете, она поражалась обилию и разнообразию продуктов; некоторые из них она вообще видела впервые. Тогда она еще не понимала, почему двоюродные брат и сестра выбрасывают в сарай еще практически новые ботинки или сапоги, у которых всего лишь вышла из строя молния или оторвался язычок. Почему родители не ругают их за пропавший велосипед, а они не боятся бросать хорошие игрушки или вещи на улице как попало, иногда даже не вспоминая потом о них. Искру это приводило в недоумение, только позже она поняла, что есть семьи, где можно себе позволять такие вещи, и семьи, где такое невозможно было даже и представить. В семьях последнего типа даже слово «деньги» считалось чем-то оскорбительным, оскверняющим все кругом.

Родители Искры считали, что деньги в жизни не самое главное. Наверное, потому, что их никогда не было в достаточном количестве. А если чего-то нет, не стоит и расстраиваться. Родители были типичными представителями советской интеллигенции, безвольной и безропотной, осуждавшей всякого рода «рвачество» знакомых, которые подрабатывали где только можно, чтобы купить машину или дачу. Родителей устраивало, что у них в семье все, как у всех: квартира, полученная от государства, двое детей, кошка, бабушкин огород и дедушкин дом. Они, правда, пошли в отрыв от соседей, отдав Искру учиться музыке и купив в кредит пианино. Но очень скоро соседи подтянулись, приобретя и своим детям такие же инструменты и отправив своих чад в музыкальные школы. И снова все стало как у всех. Правда, Искре и ее младшему брату периодически перепадали хорошие импортные вещи, которые покупала богатая тетя и которые, например, не подходили ее детям. Тогда-то Искра и начала понимать, что такое быть счастливой: это когда ты идешь в импортных джинсах, импортной кофточке, как у детей из прибалтийских советских кинофильмов, и в кроссовках! Только тогда ты чувствуешь себя уверенно, даже с некоторой долей превосходства. Нет, конечно, Искра была счастлива и без этих шмоток, она была счастлива, когда ехала кататься с родителями на лыжах, когда были летние каникулы, и еще много-много раз. Но все это счастье было каким-то слишком естественным, поэтому воспринималось не очень серьезно.

В школе Искра училась, как все, была твердой «хорошисткой», держала нейтралитет с представителями всех мелких группировок в классе, будь то «ботаники», «хулиганы», или «шалавы». Общественная деятельность, которую она вела еще в детском саду, участвуя на первых ролях во всех новогодних спектаклях, постепенно стала сходить на нет . Она все еще лучше всех читала героические стихотворения на школьных слетах юных пионеров или линейках, посвященных дню Победы. Но к старшим классам это была уже не та задорная Искра, это была уже только оболочка, сама же Искра потухла, сморщилась и старалась быть как можно незаметнее. Она и сама уже не помнит и не понимает, как и почему это произошло. Может быть, затянулся «переходный возраст», может, появились комплексы неполноценности, ведь Искра считала себя слишком полной и некрасивой; мама говорила ей, что она обычная, и никогда ни за что не хвалила, понижая самооценку девочки. Но, скорее всего, окончательно исчезло детско-восторженное восприятие мира, хотя его отблески и сопровождали ее до конца жизни; до конца жизни она оставалась в глубине души открытой и наивной девочкой в розовых очках.

Поступив после школы в МГУ, она вплоть до третьего курса оставалась крайне зажатой, не смотрела на свое безобразное, как ей казалось, отражение в витринах магазинов или окнах метро, с завистью любовалась раскрепощенными и умеющими себя подать однокурсницами. Только после того, как на нее стали обращать внимание молодые люди, она почувствовала себя уверенней, в ней появился какой-то шарм. Она больше не стеснялась своего отражения, но за ней все еще никто не ухаживал. Вообще, в отношениях с молодыми людьми она была неопытна и поэтому крайне осторожна. Мама никогда не учила ее, как нужно держать себя с мужчинами. Такой темы, как секс, дома вообще не поднималось, ведь это была интеллигентная семья. Даже то, как именно появляются дети, Искра узнала в пошлой форме от своих одноклассниц , да и то только лет в 15. Впервые по-настоящему поцеловавшись только в двадцать один год, в двадцать три она решила, что нужно уже взрослеть и стала женщиной, закрутив роман с одним из сотрудников компании, в которой работала. Как и все тонкие натуры с заниженной самооценкой, Искра, не получившая в детстве достаточного количества тепла и ласки, была крайне податлива на любые проявления к ней интереса. Именно поэтому она немедленно приняла первые в ее жизни ухаживания несимпатичного и крайне оригинального по манере молодого человека, который оказался жутким ортодоксом и пытался даже запрещать ей носить платья желтого «неправославного» цвета.

В конце концов, расставшись с ним, Искра вдруг получила неожиданный подарок судьбы: ее пригласили в крупную компанию с хорошей зарплатой. Университет к тому времени был уже закончен, и Искра с головой ушла в работу, тем более, что деловую карьеру она предпочитала семейной. Через год ей уже доверили вести дела небольшого дочернего предприятия, а еще спустя полтора года она погибла в автомобильной катастрофе, возвращаясь домой с работы. Она не оставила после себя ничего, кроме хороших отзывов, теплых воспоминаний и груды искореженного металла на обочине шоссе.

Сашенька

После школы Сашенька Лазарева не поступила в Историко-архивный институт. Она чувствовала, что не подготовлена, хотя посещала подготовительные курсы и занималась усердно, будучи барышней крайне целеустремленной. Провалив экзамены и на второй год, Сашенька приуныла. Тут ее и подловила мама, женщина умная и интеллигентная, прошедшая в духовных исканиях типичный путь советского инженера от йоги к православию. Внушив Сашеньке, что она никуда не поступит без обращения к Богу, мама стала брать Сашеньку на воскресные литургии. Поскольку к Богу обычно обращаются люди слабые духом, немощные или сломленные несчастьем, Сашенька, с ее позитивным взглядом на мир и неуемной энергией поначалу чувствовала себя довольно неуютно в таком коллективе. Но постепенно она поняла, что это даже удобно: не нужно особенно за собой следить, ведь приветствовалась естественная красота, не нужно стремиться хорошо одеваться, ведь это грех, нужно жить только сегодняшним днем. И Сашенька постепенно втянулась в такой ритм жизни, тем более, что он затронул самые глубинные, скрытые струны ее души, ведь, по сути, она была стеснительным и ленивым человеком. Ей было хорошо в церковной жизни, она поплыла по ее течению, не забывая, однако, готовиться к вступительным экзаменам.

Экзамены были сданы, и даже не в Историко-Архивный, а в МГУ, лучший московский вуз. В течение всех лет учебы Сашенька исправно посещала церковь, это помогало ей на время отстраняться от московской суеты и мандража перед экзаменами, отрешенность от мира помогала ей сохранять душевное равновесие. Однако в один прекрасный момент она вдруг стала осознавать, что начинает воспринимать всех нецерковных, а тем более неправославных людей как своих врагов, врагов церкви и России. Возможно, это произошло по причине того, что Сашенька была максималисткой, и для нее не существовало серого цвета, только черное и белое. Но она не хотела ненавидеть людей только потому, что они не ходили в церковь, она ведь не имела на это права. Разочаровала ее и изнанка церковной жизни; склоки и дрязги церковнослужителей и их окружения разрушили тот идиллический мир, который она поначалу боготворила. Этим и было обусловлено постепенное охлаждение к церкви, тем более, что университет был закончен, появилась серьезная работа, и Сашенька была просто не в состоянии подниматься на службу каждое воскресенье. Потом она вышла замуж, достаточно сложно родила первого ребенка, на что ее мама, обозленная охлаждением дочери к ней и к церкви, сказала, что Сашеньке так и надо, поделом, нужно было принимать причащение. Мама, у которой находилось много ласковых слов для невинно убиенной царской семьи, но не для собственной дочери, вообще почему-то решила взять на себя роль посредника между дочерью и Богом, хотя Сашенька и сама не переставала в него верить; мамины увещевания лишь раздражали ее, целиком захваченную уходом за слабым ребенком.

Спустя два года, решив родить второго ребенка, Сашенька твердо решила, что все будет хорошо и без причастий, и абсолютно спокойно родила вторую дочку, здоровую и крепкую. Это убедило ее, что нельзя быть такой внушаемой, нужно правильно настраивать себя, тогда все получится. Ведь то же самое происходит и в церкви, где человек настраивает себя на то, что Бог поможет, эта мысль укрепляет волю человека, и все складывается гладко.

Сашенькино мировоззрение стало кардинально меняться. Раньше она не задумывалась над тем, почему у других религий тоже мироточат иконы, почему тибетских монахов находят нетленными и благоухающими, как и православных святых, и почему вообще каждая конфессия думает, что спасется лишь она. От ее нелюбви к евреям не осталось и следа. Она решила, что народ, не имеющий своей страны, но сумевший на протяжении веков так выстраивать политику других государств, что получил-таки свое государство, по крайней мере, может служить примером для других.

В борьбе с житейскими невзгодами и болезнями Сашенка, конечно, постоянно прибегала к помощи церкви и Евангелия, также, впрочем, как и к помощи огородотерапии и шопинга, но серьезно надеялась только на свои силы.

Лизавета

«Да разве может он понять, что мне нужно, в самом деле!»– с горечью, обидой и презрением думала Лиза Темнова, зарывшись с головой в одеяло. Муж , чмокнув ее в щечку, ушел смотреть футбол, а она изо всех сил пыталась заснуть, для чего старательно направляла свои мысли в мир несбыточных романтических фантазий. Еще совсем недавно, каких-то десять лет назад, эти фантазии были для нее реальностью. Их главный герой, который тогда казался принцем на белом коне, угощал Лизу кокосовыми пирожными, дарил цветы и водил в кафе. Сейчас он сидит в соседней комнате, в перекошенной футболке и обвисших трениках, с головой погрузившись в футбольные страсти. Белый конь ускакал, романтика улетучилась, принц обленился и раздобрел. Конечно, Лиза любит его, ей уютно и комфортно в его обществе, он умный и начитанный, заботливый отец, дети обожают его, но…

Лиза прекрасно знала, что именно это «но» разбивает тысячи семей, стоит только проявить нетерпимость. Поэтому она и проявляла последние несколько лет чрезвычайную толерантность к неспособности мужа доставить ей удовольствие. Иногда она принимала это как данность, иногда плакала, иногда высказывала дражайшему все, но он только разводил руками. Зато, в отместку мужу и в ответ на такое равнодушие, Лиза почти каждую ночь смотрела романтико-эротические сны с таинственными незнакомцами и собой в главной роли. Это, конечно, не спасало ее от депресии, настигающей всех женщин в подобном положении, но никакого выхода из данной ситуации Лиза не видела. С женским здоровьем у нее все было в полном порядке, а ходить по семейным психологам она считала лишней тратой денег. Одно время Лиза думала завести кого-нибудь на стороне, но, будучи человеком рациональным и прагматичным, отмела этот вариант, как требующий значительных затрат душевных и физических сил. И то, и другое она берегла только для своих детей. Походы в церковь не приносили облегчения, поскольку православие низводит женщин до уровня домработницы и мужниной обслуги, пропагандирует смирение, а Лиза и так уже много лет смирялась с проблемой, получая в ответ от своей физиологии скачки давления и истерики.

Как и тысячи других женщин, Лизавета, наконец, уснула, жалея себя и зарывшись в одеяло, уснула, чтобы погрузиться в сладкие грезы о несбыточном женском счастье.

Дочки-матери

Нина осталась без матери, когда ей было немногим больше 18 лет, осталась с тремя младшими сестрами и братом-инвалидом на руках. Все младшие оказались именно на ее попечении, поскольку отец скоро женился во второй раз и выгнал детей из дома.

Нина выросла в большой крестьянской семье, для которой были чужды мещанские сюсюканья, баловство, теплое молоко и сказки перед сном. Ее мать, малограмотная, но добрая женщина, перенесшая ужасы фашистского концлагеря и смерть трех малолетних детей, рано потеряла здоровье и возможность изливать на дочерей свою материнскую любовь и нежность. Отец был работяга, хозяин, внимательно следивший за тем, чтобы не текла крыша, трактор был на ходу, а у детей всегда были теплые шапки и валенки на зиму. Но, как и любой хозяин-самодур, не терпел, когда ему говорили что-то поперек его воли или решались ослушаться.

Именно поэтому Нина, три ее сестры и брат оказались предоставлены самим себе, как только в их дом вошла новая хозяйка. Неизбалованность Нины жизнью сыграла ей на руку, поскольку подобные испытания для менее выносливой барышни оказались бы критическими и чреватыми расстройством нервов. Нина была по-крестьянски здоровым коллективным человеком, всегда принимала активное участие в культурно-массовых мероприятиях родного города, будь то лыжный забег или слет сандружинниц. Поскольку для равновесия таким людям нужен спутник, обладающий противоположными качествами, то еще в школе Нина присмотрела для себя подходящего кандидата, юношу покладистого и спокойного.

Изначально Нина решила, что в ее семье все будет не так, как было у родителей. Все будет гораздо сердечнее, поскольку она изо всех сил мечтала отдать всю свою любовь детям, и прогрессивнее, поскольку на дворе была уже вторая половина 20 века с большим количеством книг по психологии и развитию ребенка. Однако оказалось, что состыковать два этих полюса оказалось крайне сложно. С одной стороны, Нина стремилась уделять своей дочери достаточно времени, а с другой стороны, его у Нины, фактически, не было, поскольку она работала днем и училась в институте вечером. В душе она всегда радовалась успехам девочки, красиво сшитой подушечке или изящному рисунку, но похвалить ребенка даже чуть-чуть ей не давали строгие наущения из работы какого-нибудь гуру семейной психологии. Нинино сердце просило потискать или приласкать ребенка, но Нина немедленно вспоминала об опасности тактильного контакта с ребенком, грозящего развитием у последнего онанизма. А может, ей и на самом деле было просто неинтересно? В общем, при выборе приоритетного направления воспитания дочери, Нина склонилась в пользу разума, а не сердца, что оказалось грубейшей ошибкой и повлекло за собой целую серию последующих обид и разочарований. Родители, растите детей, прежде всего, сердцем, а уж потом разумом, обнимайте и целуйте их, КОГДА И СКОЛЬКО ВАМ ЗАБЛАГОРАССУДИТСЯ, ведь дети очень тонкие психоаналитики, и интуитивно различают рациональный к себе подход от естественно-душевного.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное