Галина Юшкова.

Пятьдесят один год любви. Воспоминания о Геннадии Юшкове



скачать книгу бесплатно

Геннадий очень высоко ценил роман Якова Митрофановича «Два друга», второй роман в коми советской литературе. (Первый – «Алая лента» – принадлежит перу В.В.Юхнина).

Работали Яков Митрофанович и Гена дружно и слаженно, постоянно советуясь друг с другом. Вот, например, не успели мы приехать в июне 1966 года в Коктебель, как Гена пишет Якову Митрофановичу письмо, просит написать о состоянии дел в журнале. Яков Митрофанович ему отвечает:


«Сегодня пришло от тебя письмо. Счастливцы, – вы там отдыхаете, загораете, а мы здесь мерзнем. Вот уже три дня здесь холодный северный ветер, сегодня утром было +6, а теперь – +7. По вечерам из-за холода не работается. Рыболовы тоже не могут похвастаться, – какая рыба в такое время? Ширяев вчера ездил в Лемью, да выловил одного небольшого налима. Видимо, в твое отсутствие не много рыбы выловится.

Ширяев около недели работает в союзе литконсультантом. Федоровы в 20-х числах собираются на Печору, и тогда Ширяев останется в Союзе главным воротилой.

Для нового номера, можно сказать, материал готов. В последние дни отредактировал у Ванеева 12 страниц о съезде. Не очень-то пришлось по-сердцу: недостаточно осветил программные вопросы, в основном – так себе, но сойдет и это. Вчера и позавчера просматривал статью Конюхова, накропал слишком много – около 20 листов. Посокращал, получилось 17 листов. Кроме этого отредактировал статью Куркова. Надо еще отредактировать стихи Б. Палкина, их немного. Дней десять назад приходил. Принес семь-восемь небольших стихотворений. Несколько, вроде-бы и можно подготовить к печати, чтобы его дух поднять. Теперь похож на нормального человека.

Послезавтра на редколлегии рассмотрим что дать, что отложить, материала набирается много.

Начались гастроли Воркутинского театра, но еще не смотрел, ленюсь.

На этом закончу. Желаю очень хорошо отдыхать. Большой привет жене и детям.

К твоему приезду, может быть, и потеплеет.

У меня дома ремонт, и конца ему еще не видно. Остались побелка-покраска и установка ванны, а самой ванны еще и нет.

Ото всех привет, Як. Рочев.

Маринке от Нади большой привет. Старается, голову почесать некогда. Сочинение написала на 5, немецкий – 5, а другие (математические дисциплины) сдает средне.

Як. Рочев. 15 июня 1966 г.»

Через 6 дней Яков Митрофанович снова пишет Геннадию письмо, более короткое и деловое.


«Опять взялся написать несколько слов, ведь до твоего отъезда, кажется, остается еще десять дней. Думаю, получишь письмо, да и ответ успеешь написать. Возникла проблема.

Несколько дней назад провел заседание редколлегии. Два стихотворения у Володи велели выбросить. Не публиковать решили и твое стихотворение о собаке. Не переживай: в другой раз дадим. А вот еще в одном стихотворении придрались к строчкам:

 
Вечером гармошка там играла всегда,
Теперь же голос подает только собака.
 

Либо надо, говорят, исправить последнюю строку, либо сократить в стихотворении второй и третий куплеты.

Очень уж получается мрачное обобщение – сейчас подает звуки только собака. Действительно, если в деревнях остались только собаки, то кто же тогда там работает? Может быть, перестарался. Надо подумать. Сегодня я сдал в набор так, как было. Боюсь, что ко времени чтения корректуры еще не возвратишься, и в этом вопросе опять запнемся. Было бы хорошо, если бы высказался в письме. Мне кажется, немного надо бы поправить.

Погода улучшается, сегодня шел небольшой дождь, но веет теплом.

На этом закончу. Привет жене и детям

Желаю хорошо отдыхать.

Як. Рочев. 21 июня 1966 года».

(С этими стихами о собаках у Гены и в дальнейшем были проблемы с переводчиками.)


С такой же деликатностью, с какой написаны письма Якова Митрофановича, общались они и на работе: вежливо и принципиально.

У Гены всегда были очень хорошие отношения с писателями, которые старше его: Г. Федоровым, Ф. Щербаковым, И. Вавилиным, В. Лекановым, В. Лыткиным и особенно с Н. Володарским. Он их признательно уважал. Они же видели его недюжинный талант и всячески старались поддержать.


* * *

Очень тяжело Геннадий пережил тяжелые минуты прощания с Василием Васильевичем Юхниным. За два дня до смерти Василий Васильевич захотел встретиться с Яковом Митрофановичем и с ним. Домой Гена вернулся настолько потрясенный, что не сразу смог что-то сказать:

– Ты представляешь, пришли мы, нас провели в комнату, где Василий Васильевич лежал. Худой страшно, но взгляд ясный, спокойный. Он улыбнулся нам и стал что-то говорить, я сейчас не могу даже вспомнить, что именно, так потрясло меня его мужество. Он уже чуть дышит, видно, что легкие плохо работают. Конечно, устав так жить, он сейчас хочет только одного – скорее умереть и потому отказывается от кислородных подушек. И это при абсолютно ясном уме и памяти!

Через два дня Василия Васильевича Юхнина не стало.


* * *

В начале октября 1965 года в Республиканском Драматическом театре состоялся Творческий вечер И.И.Аврамова, посвященный его 50-летию. Ивана Ивановича. Во втором отделении были показаны фрагменты спектаклей, поставленных юбиляром, в том числе и отрывок из спектакля Геннадия «Озорник» (Под таким заголовком шел а театре его «Макар Васька». По окончании вечера Иван Иванович написал несколько строк на пригласительном билете Гены:

«Дорогой, Гена! Ты молод, а я стар. Благословляю тебя, но… Чтоб ничто дальше не помешало тебе состояться.

И.И. 6 октября 1965 г.»

Такое несколько странное, как бы, предостерегающее благословение. Видно, Иван Иванович все ещё не простил Гене его статью.


* * *

В 1966 году журнал «Войвыв Кодзув» отмечал свой сороковой Юбилей. Празднование проходило на правительственном уровне, под патронатом Совета Министров Республики. Постановлением от 11 октября 1966 года Юшков Геннадий Анатольевич в связи с 40-летием коми литературно-художественного журнала «Войвыв Кодзув» за активную творческую деятельность был награжден Почетной грамотой Совета Министров Коми АССР. За период от 30-летия до 40-летия журнала, Гена напечатал так много, что мне не удалось все сосчитать, но основное – 140 стихотворений (а, может быть, и 150?), 20 рассказов и 6 пьес.


* * *

Начало 1967 года в нашей жизни было очень тяжелым. Гена о своем здоровье совсем не думал: много курил, мало отдыхал, а все свободное от «службы» время сидел за письменным столом. В начале февраля на работе он потерял сознание. Коллеги вызвали «скорую», и его увезли в больницу. Диагноз был неутешительный – микроинфаркт. Но инфаркт – хоть микро, хоть макро – все равно инфаркт. А было ему всего 35 лет.

Когда я пришла в больницу, на Гене лица не было, так его напугали не только диагноз, но и вся больничная обстановка, обследования, анализы и т. д. К тому же умер сосед по палате. Когда через два дня умер второй сосед по палате, его моральное состояние стало просто ужасным. Я решила поговорить с лечащими врачами. Они поняли меня и стали помогать «вытаскивать» мужа. Первое, что сделали, поселили к нему двух соседей, которым явно не грозила смерть. Гена сразу воспрянул духом. Я ходила к нему ежедневно, в воскресенье проводила с ним полдня, а в будни бывала по вечерам. Возьму Юлю из садика, по пути мы с ней зайдем в магазин, приготовлю ужин и что-нибудь вкусное для Гены, покормлю девочек – и в больницу. А он уже ждет меня, когда ему разрешили ходить, – высматривает в окошко в коридоре. Потихоньку-потихоньку, очень медленно он стал поправляться.

К 8 марта мы с девочками получили из больницы поздравление, причем открытка пришла по почте:

«Всех девочек Юшковых поздравляю с днем 8 марта, весенним женским праздником.

Жажду быть дома и увидеть всех радостными. Только бы не болеть вам, а папа уж постарается выздороветь. Республиканская больница».

Мне Гена написал стихи. По-моему, это чуть ли не первый раз, когда он написал стихи по-русски:

 
Галина Евгеньевна! С вашим-то мужем
Как кажется многим, – любая б жила.
Только характер поморский тут нужен,
Чтоб до конца с ним одна хоть смогла.
 
 
Он как бы на льдине, неведом бывает,
Уходит из дома, как в море рыбак.
Но сердцем, как ветром его прибивает
Лишь к вашим ногам. И всегда будет так.
 
Ваш муж

Вскоре я поехала забирать Гену домой. Как он был рад, как целовал девочек и меня!

Спустя примерно месяц Гена вернулся на работу в журнал.


* * *

Время болезни Гены стало хорошей проверкой наших знакомых на благожелательность, порядочность и истинность чувств наших друзей. Выяснилось, кто из них чего стоит.

В то время мы были очень дружны с семьей Б. Он, был кандидатом физико-математических наук, преподавал в пединституте, единственном в то время высшем учебном заведении в Сыктывкаре. Жена его работала в химической лаборатории Коми филиала АН СССР, в котором работала и я. С моего знакомства с нею и началась наша семейная дружба. Мы встречались каждое воскресенье за общим обедом у нас или у Б. Всегда находилось много общих тем для разговоров, отношения были теплыми, если не сказать – сердечными, во всяком случае, так мне казалось.

Но когда Гена оказался в больнице, Б. ни разу не навестили его. Мало того, как-то поздно вечером – звонок в дверь. Открываю – на пороге она, несколько навеселе:

– У тебя нет закурить?

– Ты же знаешь, что я не курю.

– А у Гены нет?

– Гена в больнице.

– Но, может быть, у него осталось дома какое-то курево?

И ни слова о здоровье Геннадия. Я закрыла дверь. Навсегда.

Из писателей в больнице Гену навестил только Володя Попов. Для меня поведение его коллег было загадкой. Почему я так говорю? Объясню.

Приехав на работу в Сыктывкар, я продолжала занятия спортивной гимнастикой, и однажды сорвала себе на брусьях кожу с обеих ладоней. Когда на следующий день пришла на работу с перевязанными руками, все русские сотрудники с ужасом спрашивали у меня: «Что с руками?». И ни один коми ни о чем не спросил, словно они и не видели повязок на руках. Почему именно коми сделали вид, что со мной ничего не произошло? Сейчас-то я уже знаю, что они вели себя просто очень тактично, не хотели меня расспрашивать о явно неприятном для меня событии. Может быть, руководствуясь теми же соображениями, и писатели не навещали Гену, чтоб лишний раз не травмировать его? Не знаю. Загадка для меня осталась.


* * *

Примерно через год, когда Гена уже достаточно окреп после болезни, он впервые поехал работать в Дом творчества писателей в Малеевку. С непривычки, без семьи, ему там было не очень комфортно. Не успел уехать, – ему уже надоело, и вот что он пишет мне:


«Той, которая мне нравится больше, когда меня нет дома, – лучшие сны и мои поздравления с праздником! Также и детям – её и моим!

Галя, мне уже тут надоело. Хорошо кормят, тишина, удобства, и – один, согласись, что это невыносимо. Даже не хочется работать, так бы целыми днями играл в бильярд, чтоб забыться. Пришел к выводу, что нам бы не мешало пригласить, скажем, Григорьевну на месяц побыть с детьми, а самим – сюда. Или хотя бы ты дней на десять сюда приехала – взяла отпуск без содержания.

Желаю вам хорошо провести праздники, купить конфет, тортов и т.п., и выпить за меня. Я – за вас всех!

А пока до скорой встречи: десять дней осталось. Целую тебя.

Твой муж неприкаянный (временно)
Гена».

* * *

С начала 1965-го и до начала 1968 года, были изданы и опубликованы многие из написанных ранее произведений Геннадия. В 1965 году увидели свет две пьесы – «Кык вок» («Два брата») и «Начальство». В Коми книжном издательстве вышел сборник повестей и рассказов «Ол?мыд ол?м» и сборник стихов «Сь?лом петысь», были переизданы детские книжки «Хлеб Ильича» и «С?стом д?р?м» («Чистая рубашка»).

В этот период творчества он снова пишет много стихотворений (в журнале «Войвыв Кодзув» их было напечатано больше 30), а также очень трогательные «Песни для самых маленьких», которые Гена напевал крошечной Юле.


В это время Гена написал один из самых лучших своих рассказов «Коно Сем?». Этот рассказ был навеян частыми разговорами матери и тетки Феклы, в доме которой они зимовали, об их отце. Зимовали Гена с матерью у её сестры, тетки Феклы, потому что она старела и зимами довольно часто болела. Управляться по дому ей тогда становилось трудновато, да и веселее было сестрам вместе, к тому же корова – одна на двоих. Денадеюшке не нравился ни теткин дом, ни сама слишком строгая тетка, но нравились рассказы сестер о старой жизни, об их отце, его деде, который оживает на страницах «Коно Сем?».

Был его дед удачливым охотником, хоть и невелик росточком, быстрым и смелым, а самое главное, очень умным, и живность на его путике никогда не переводилась. А еще был он добрым, как мать Геннадия (не то, что тетка Фекла, которая вечно ругалась, если снег в валенки набивался так плотно, что их едва можно было снять).

Живым деда Гена не застал: примерно за два года до его рождения, уже старый и очень больной, дед, когда дочерей не было дома, еле перевалился через забор и, как ни останавливала стоявшая на улице соседка, ушел в лес. Навсегда. Его нашли замерзшим под большой елью.

Другим прототипом героя рассказа был старик – сосед, который учил Гену охотничьему мастерству, знакомил его с лесом и его насельниками, повадками зверей и птиц, умению ходить по лесу, правильно ставить силки и еще многому, что должен знать и уметь коми мужик.

Рассказ «Коно Сем?» был напечатан в журнале «Войвыв кодзув» в середине лета 1967 года. Спустя какое-то время Гена сделал подстрочник рассказа (ох, как он не любил делать подстрочники, «пересказывать написанное») и послал в журнал «Север», портфель которого всегда был полон.

В середине 1969– го из редакции пришло письмо:


«Уважаемый Геннадий Анатольевич!

Ваш рассказ «Коно Сем?» я перевожу и только где-то чуток редактирую. Сейчас ухожу в отпуск и в отпуске работу закончу. Вас же прошу прислать краткую справку о себе и фото, размером с открытку. На глянцевой бумаге. Это на случай, если рассказ пойдет в этом году (но всего скорее в 1970). Но фото нужно еще и отделу поэзии. Идут Ваши стихи.

Всего Вам доброго, зав. отделом прозы Петр Борисков».

Рассказ вышел очень быстро, в конце 1969 года, и неоднократно переиздавался в переводе именно П. Борискова.


Встреча с читателями. Сыктывкар, 1964 год


* * *

Я отлично понимала, что Гена после тяжелой болезни, на всю жизнь оставившей рубцы на его сердце, не сможет работать в полную силу, и, что мне придется взять на себя основную нагрузку по содержанию семьи и заботу о его здоровье. В конце 1967 года я поступила в очную аспирантуру по минералогии, имея за плечами не геологическое образование, а химфак МГУ, и довольно значительные знания по химическому составу некоторых минералов.


* * *

Когда после болезни Гена вернулся на работу, он чувствовал себя, все-таки, неважно, работать ему было трудно, и мы решили, что, несмотря на то, что я пока учусь и получаю только небольшую стипендию, ему лучше пойти в очередной творческий отпуск, тем более, что Юля к этому времени подросла и ходила в детский садик возле дома, а Марина училась уже в третьем классе. И в начале 1968 года Гена снова «вышел на вольные хлеба».

В материальном отношении эти годы были трудными. Как-то пытавшаяся уже разбираться в реальной жизни Марина говорит: «А как же мы живем? Мама учится, папа не работает. Откуда деньги?». А вот так и жили. Очень скромно.

За три года я сдала кандидатские экзамены, написала диссертацию. Потом начался поиск места защиты, чтение моей работы оппонентами. И вот, наконец, к осени 1972 года, диссертация окончательно отредактирована, отпечатана, все экземпляры переплетены, издан автореферат. В октябре я попросила Алю Корычеву помочь Гене с девочками по хозяйству и поехала на предзащиту в Казанский университет. Всего-то на неделю, а Гена уже пишет мне в гостиницу письмо, чтобы поддержать меня, показав, что они без меня хорошо справляются:


«Здравствуй женушка!

Как ты там, в отдалении от нас, от детей маленьких да от мужа, названного?

Юля говорит, что никто не спотыкается о мои сапоги, и даже скучно. Марина говорит, что так хорошо сейчас, не гоняют меня в магазин.

Аля все делает: покупает, варит-готовит, убирает. Я, в основном, с ними вожусь: бужу, кормлю, одеваю, косы плету, в садик Юлю отвожу.

21-го, видимо, состоится поездка в Ярославль, правда Аврамов второй раз не звонил, но, похоже, поездка не отпадает. А потом надо сесть за работу, если в Помоздино не поеду, как депутат.

Давай скорей защищайся.

Извести, когда будешь возвращаться.

Твой муж Гена».

В конце апреля 1973 года я защитилась в Казанском университете. Процедура эта не такая уж легкая, я приехала уставшая. Гена сразу повез меня отдыхать, как он сказал «отходить», в деревню. В начале июля ВАК утвердил решение Совета Казанского университета о присуждении мне Ученой степени кандидата геолого-минералогических наук, а позднее я получила Диплом.


За то время, что я «возилась» с диссертацией, (1967 – 1973), у Гены были большие успехи: вышло два сборника стихов, два сборника повестей и рассказов, четыре детские книжки, опубликовано две пьесы, и это не считая многочисленных ежемесячных публикаций в журналах и газетах.

В итоге, в результате наших совместных усилий жить мы стали неплохо.


* * *

Родственников у Гены было много, но его мать, Анна Васильевна, в основном, поддерживала отношения со своими сестрами: Феклой, Парук и Машей. Маша и Парук жили далековато, а Фекла – в Красной, с ней-то и были у матери самые тесные отношения. В Красной жили также дочка Феклы Евлампия и внук Николай, по годам он был Гене товарищ. Были у Евлампии и другие дети, и с её младшим сыном Витей впоследствии у нас сложились хорошие отношения. С братьями Анны Васильевны я никогда не была знакома. Гена их хорошо знал, но на моей памяти с ними не «дружил».

Однажды приходим с Юлей домой (я – с работы, она из детского сада), а нас встречают Гена с Мариной и очень смуглый худой мужчина.

– Познакомься, – говорит Гена, – это дядя Миша.

Тут я замечаю, что у дяди Миши что-то с ногой, но ведь так сразу не будешь спрашивать.

Пошла на кухню готовить ужин, Гена – за мной и говорит:

– Дядя Миша поживет у нас, пока у него не срастется нога.

– А он где вообще-то живет?

– Да, тут такое дело. Пил он страшно, и жена с детьми выгнали его из дома, а он тут же ногу сломал, и идти ему, вроде, некуда. Он и позвонил из травмпункта: «Можно я у тебя перекантуюсь, пока не поправлюсь?» А куда ему еще деться теперь?

– Ну, и пусть, конечно, живет, – говорю я, – только пусть не пьет.

– А как он пить-то будет? Я не принесу, а сам с голыми пальцами как на мороз пойдет?

В общем, остался дядя Миша у нас жить и оказался очень спокойным и вежливым человеком. Днем смотрел телевизор, читал книги и газеты, а после ужина ложился спать. Я даже сомневалась, был ли уж он такой алкоголик, что жена и дети из дома выгнали. В один прекрасный день, когда мы были на работе, он ушел снимать гипс и больше к нам не вернулся. Видно, насиделся без свежего воздуха и поспешил на радостях в свой поселок. Долго он не давал о себе знать. Юля не раз спрашивала: «А где коричневый дядя?». Я не сразу я поняла, почему коричневый, потом догадалась: дядя Миша носил темно-коричневый костюм, волосы у него тоже были темно-коричневые, а лицо – сильно загорелое. Потом как-то приехал он в город, зашел к Гене на работу, рассказал, что пока заживала нога, совсем потерял интерес к выпивке. Мне Гена принес от него подарок – две баночки свиной тушенки.


* * *

В эти годы мы часто ездили отдыхать в Лемью на писательскую дачу. Летом – купаться, зимой – ходить на лыжах. Дом небольшой, в верхних комнатах, как правило, кто-то из писателей поселялся на «постоянную жизнь», т.е. снимал комнату на месяц-другой, а большая комната внизу, рядом с кухней, использовалась приезжающими на субботу – воскресенье. Гена бывал в Лемью постоянно – и отдыхал, и рыбачил, и общался с друзьями. Ездил когда один, когда со мной или девочками.


В Лемью, на даче писателей. Справа – Ю. Васютов


Если в доме накапливалось много чисто женских дел, уезжал туда с Юлей, чтобы не мешать мне, а Марина оставалась дома – не столько помогать, сколько играть с подружками во дворе, что было гораздо интереснее. А Юле, наоборот, больше нравилось играть с Валей Поповой возле писательской дачи или вообще одной. Помню, вернулись как-то Гена с Юлей из Лемью, и он рассказывает:

– Мы с мужиками приготовили еду, накормили Юлю, сидим, пьем-едим, разговариваем. Юля играла под окном, лепила песочные куличики. Песок брала из кучи у соседней дачи, где собирались, видно, делать ремонт. Вдруг приходит и спрашивает меня:

– Есть здесь лопата?

– Зачем тебе лопата? У тебя же есть лопатка.

– Нет, мне нужно большую, песок в окно бросать.

– Зачем?

– Там дача горит.

Ну, мы, естественно, подскочили к окну и видим, что из форточки соседней дачи действительно идет дым. Бросились туда, забежали внутрь, а там – два мужика лежат на кроватях, и под одним из них матрас тлеет. Мужиков, конечно, вместе с матрасами вытащили, пожарных и «Скорую» вызвали. Оказалось вовремя.

Вот так наша крошечка двух алкашей спасла, хоть медаль за спасение на пожаре давай.

Юля вообще часто удивляла Гену. Как-то они приходят, а Гена и говорит:

– Зашли в кулинарию.– Спрашиваю, что купить?

Отвечает:

– Отбивную с косточкой.

– Но, мясо же есть дома.

– Есть, но без косточки.


* * *

В начале декабря 1969 года Гену пригласили приехать в Воркуту. В местном драмтеатре режиссер Р.Л.Седлецкий собирался тогда ставить его пьесу «Право на жизнь».

Когда Гена работал над рассказом или пьесой, он всегда старался ясно представить себе обстановку, в которой живут его герои. Летом 1969 года (он как раз заканчивал «Право на жизнь»), мы отдыхали в Доме творчества писателей в Дубултах и имели возможность побывать в Эстонии, в тех местах, где во время войны размещалась школа немецкой разведки, в которой обучались диверсанты для переброски в Россию. Точного адреса школы, правда, не знали, и когда мы спрашивали у прохожих об этом, они смотрели на нас не совсем дружелюбно, отвечая: «Не знаю». Однако, эта поездка была полезна для Гены, он в какой-то степени почувствовал атмосферу, в которой жил его герой.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8