Галина Юшкова.

Пятьдесят один год любви. Воспоминания о Геннадии Юшкове



скачать книгу бесплатно

Анатолий Изъюров был единственным настоящим, задушевным другом Геннадия, которому он смог открыть свою душу. На фотографии, которую Гена подарил ему в 25 лет, написано:


«Толя это я. Ты меня, конечно, будешь помнить со смешной стороны, ведь я не только других, но и сам себя умел обманывать. Но иногда я могу казаться (именно казаться, а не быть) умным и серьёзным, как в данном случае. Так вот не суди, пожалуйста, по фотографии.

Г. Юшков. 10.7.57г».

Геннадий, 25 лет, 1957 год


Какую, однако, интересную характеристику дает себе Гена в этих нескольких фразах! Что он веселый человек и любит смешить других – это правда. Мог обманываться в людях и не любил разочаровываться в них (сам себя обманывал?) – и это тоже правда. Но тут же – скоморошничает и говорит неправду: «Могу казаться, а не быть умным и серьёзным». Однако, когда я познакомилась с ним, он был очень уверен в себе, а главное – четко знал свой путь в жизни.

Уже тогда Гена был энциклопедически образован, прекрасно знал русскую литературу с древнейших времен до современности, столь же подробно – мировую и отлично разбирался в вопросах философии. Ему были очень близки взгляды испанского философа Хосе Ортега-и-Гассета, особенно в вопросах национального единства. Он отлично разбирался в географии – физической и экономической, а в политической был настоящий дока: знал не только все страны мира, но и все столицы даже самых маленьких и вновь образованных государств, и «сдавался» лишь, когда речь шла о только что измененной их символике.

Приведенная выше надпись на фотографии, её содержание и стиль полностью совпадают с манерой существования Гены: исключительная скрытность в сочетании с внешней обходительностью и кажущейся откровенностью. Все свои сомнения и переживания держал он не за семью, а даже за десятью замками, и только иногда приоткрывал мне свою душу, когда ему было невыносимо больно.

Так что с полной ответственностью могу сказать: никто в жизни не знал настоящего Геннадия Юшкова, и только талантливая Светлана Горчакова догадывалась, что скрытность его беспредельна, и поняла, что он никогда и нигде не проговорился о себе в своих произведениях.

Интересно, что эта черта характера передалась не его детям, а внукам. Когда Маша училась во втором классе, и учительница проводила анкетирование, на вопрос: «С кем бы вы поделились своей неприятностью?» – крохотная внучка ответила: «Ни с кем». Таковы и Аня с Никитой…


Были у нас ещё друзья В. Мы, практически, одновременно сыграли свадьбы, в один год у нас родились дочери, и жили супруги по соседству, в таком же деревянном доме. Сначала отношения у нас были очень хорошие: мы дружили семьями, ходили друг к другу в гости, но как-то незаметно все изменилось не в лучшую сторону. В. как бы мерялись с нами во всем – от серьезного до смешного, от успехов в творчестве и количества публикаций до красоты и ума детей, старались, чтобы все у ни было лучше.

Старшие девочки – ровесницы – пошли в одну школу, в один класс. Дочь В-х была, может быть, чуть красивее и училась лучше, чем Марина. Марина училась неважно, ей всегда было скучно, не только в школе, но даже на занятиях в детском саду. Как-то раз (дочке шел тогда четвертый год) прихожу домой, меня встречают Марина, Гена и воспитательница детского сада. Воспитательница взволнованно объясняет: «Я сама привела Марину домой, чтобы рассказать, как она меня сегодня выручила. Ко мне на занятие пришла комиссия. Веду я его, как положено, что-то рассказываю, спрашиваю детей, а они все молчат. Вдруг Марина поднимает руку. Думаю, спросить её или нет, и что она скажет, ведь обычно на занятиях она меня совершенно не слушает, вертится. Но больше рук не видно, спрашиваю Марину, и она так толково отвечает! И дальше все занятие практически она одна и работала, да так, что мне поставили „отлично“. Я-то думала, что Марина меня, если и слушает, то вряд ли понимает, а оказывается, ей было просто неинтересно на занятиях. Спасибо вам за дочку».

Сейчас «невнимательная» Марина кандидат филологических наук.

Если серьёзно, то отношения с В-ми были очень странными. С одной стороны судьба постоянно держала нас с ними на одной короткой веревочке, а с другой, как я потом поняла, они никогда не были нашими настоящими друзьями. В. доброго слова не сказал о творчестве Гены, а его жена написала весьма «критичную» статью. Но, может быть, время было такое, и советские стереотипы, крепко сидящие в учительской голове, не позволяли ей смотреть на творчество Гены незашоренными глазами.

Он же всю жизнь писал правду, невзирая на обстоятельства, руководствуясь сердцем, любовью к людям и справедливостью. А партийные товарищи (и вместе с ними – В-в. и В-ва.) называли его «очернителем советской действительности» и даже такую светлую пьесу, как «Макар Васька», критиковали за никчемность поступков главного героя.

С одним из таких партийцев, нетерпимо относившихся к рассказам писателя Юшкова, я случайно встретилась во время перестройки. С тем же воодушевлением, с которым раньше ругал Гену, он стал мне говорить: «Как Геннадий вырос! Как замечательно и верно он пишет!» Я выслушала его и ответила: « Как писал, так и пишет. Это вы, наконец, до него доросли и поняли, о чем и как он говорит».

Раньше я не задумывалась, почему наступило охлаждение в наших отношениях с В.– ми, а недавно, после разговора с одной знакомой женщиной, наконец, поняла. Она рассказала, что когда её по службе должны были познакомить с В., то предупредили: «Не удивляйтесь, но первое слово, которое он произнесет, будет „Я“. Так оно и было».

И правда, когда мы подружились, наши успехи были равными, но со временем маятник жизни склонился в нашу сторону. Неужели все дело было в элементарной зависти? Нет. Просто мы с Геной не сразу поняли, что у нас с ними было разное миропонимание. Когда я помогла В-вой поступить в аспирантуру, она сказала: «Терпеть не могу, когда мне помогают. Я почти ненавижу этих людей». Мне это было совершенно непонятно: ну, не любишь, когда тебе помогают это одно, но, почему же надо ненавидеть помогающих?

Закончились наши взаимоотношения с семьёй В. очень некрасиво. Марина на последнем курсе университета попросила В. стать её научным руководителем. Они обсудили тему дипломной работы и будущей кандидатской диссертации, и Марина написала неплохой диплом. И вдруг она узнает, что В. передал её тему, (ею предложенную и уже наполовину написанную) своей аспирантке. Предела возмущению этим поступком В. у нас не было.

На следующее утро, ещё до работы, я позвонила В., чтобы выяснить, как же это произошло. К телефону подошла жена. Я сразу стала возмущаться произошедшим, а она мне тихо сказала: «У меня только что умерла мама». Если бы я знала об этом несчастье, то конечно, не стала бы звонить.


Хороших, но неблизких друзей, у нас было немало: Валя и Нина Лагуновы, Лиля и Ося Дубовы, Таня Чувашева и Галя Косолапова, супруги Чисталёвы и многие другие. Но самым замечательным нашим другом, всегда помогавшим в сложных ситуациях, была Аля Корычева, человек необычайной доброты и отзывчивости. Таких на нашем пути больше не встречалось. Жаль, что она уехала из Сыктывкара, а когда через несколько лет вернулась, то прервавшиеся отношения в полной мере восстановить уже не удалось. Мы долго шли разными дорогами, и наши сердца перестали биться в унисон.


* * *

Вернемся, однако, на Железнодорожную. Ремонт, наконец, закончился, и мы возвратились домой. Но тут нас ждала вовсе не радость, а дикие полчища тараканов. Во время ремонта рабочие устроили в нашей квартире бытовку, поскольку она была самая тёплая в доме. Дровяную плиту они убрали у нас в самую последнюю очередь – они отапливались нашей плитой, готовили на ней еду. В результате тараканы со всего дома сбежались к нам. К счастью, избавиться от них удалось довольно быстро и без особого труда. Было такое впечатление, что они просто вернулись к своим прежним хозяевам.

Мы мирно зажили со своими соседями в свежих стенах старого дома. Соседи были самые разные, непохожие друг на друга люди. Часто они приходили к нам со своими проблемами, и мы помогали, если могли. Наверху жила старая большевичка с дочерью и внуком, рядом с ними – большая семья, в которой муж выглядел аристократом, и фамилия у него была соответствующая, прибалтийская, жена же была простая женщина, а дети сильно матерились. Там же, наверху, жил доктор-кореец с белорусскими родственниками, вскоре уехавший в Москву учиться в аспирантуре и больше не вернувшийся к своей молодой жене и маленькому ребенку.

Но самой главной нашей соседкой была Наталья Ивановна Попова, в ту пору еще не старая пятидесятилетняя женщина, прожившая очень нелегкую жизнь. Её отец был в Сыктывкаре предводителем дворянства и носил на свое несчастье фамилию Ленин. Ему сказали: «Ленин у нас один», – и расстреляли. Жена осталась с тремя детьми на улице. Напротив теперешнего представительства «Единой России», на углу Бабушкина и Интернациональной, стоял дом известного ученого А.А Попова. Сейчас о нем напоминают лишь высокие деревья. Попов приютил бездомную семью, а со временем и женился на вдове Лёниной (как она стала теперь называться), дав ей и детям свою фамилию.

Когда Наташа окончила в Сыктывкаре семилетку, дальше учиться ей как буржуазному элементу не дали. Тогда она поехала в Ленинград, поступила в музыкальное училище, но и оттуда через год её отчислили по причине того же непролетарского происхождения. Наташа стала работать в магазине, зарабатывать трудовой стаж, который мог ей обеспечить возможность получения образования. Наконец, она смогла-таки поступить в музыкальное училище.

За два года до начала Великой Отечественной войны Наташа вышла замуж, родила ребенка. В Ленинграде в первый год войны с малышом на руках попала под обстрел, её без сознания отвезли в больницу, что стало с ребенком, она не знала. Через несколько дней, когда больницу освобождали под госпиталь, всех лежавших в ней эвакуировали. Ребенка Наташа нашла только через три года после войны, у него была ампутирована ножка.

Когда мы познакомились с ней, она работала представителем какого-то комбината, обеспечивая своевременную отгрузку леса этому предприятию нашими леспромхозами.

Жила она одна, без ребенка, которого родственники мужа, нашли раньше, чем её. Думали, что она погибла.

Мы с Геннадием тоже «военные» дети. Я в Архангельске не видела бомбёжек (наши зенитки не подпускали немецкие самолеты к городу), правда было очень голодно, и мама обменяла почти все наши вещи на еду, не только свою и папину одежду, но и наши с сестрой платьица. Геннадий жил в глубоком тылу, у них даже светомаскировки не было, зато было много недетской работы. Рассказы Натальи Ивановны нас очень трогали, мы ей всем сердцем сочувствовали.


Сестра Гены, после того, как мы получили неотапливаемую вначале квартиру, ушла жить в общежитие, но заглядывала к нам по воскресеньям, а в следующие «теплые» годы приходила в субботу вечером и уходила в понедельник утром, давая нам возможность сходить в кино или в театр.

Гена любил и сестру, и свою маму, но после поступления на работу бывал у матери не так часто, как ей бы хотелось. Он был целиком сосредоточен на своем творчестве. Даже если делал что-то другое – шел в магазин или в детский сад за ребенком – все равно, вольно или невольно, думал о том, что пишет. Это делало его жизнь в каком-то смысле ограниченной, и часто ему приходилось прилагать усилия, чтобы «спуститься на землю», а мы все четверо: мать, сестра, Марина, я, терпеливо ждали. Вот сестра ему пишет:


«Гена, здравствуй!

Я уже две недели живу в Сидбаре (старинное название Красной, Гена и его семья называли ее так). Не знаю, приедешь ты или нет. Галя сказала, что приедешь 6 июля. Я здесь очень сильно работала. Хочу скоро уехать в город. Картошки еще очень много, нужна ли вам картошка? Если бы приехал повидать мать, то мог бы с собой картофель увезти. До нового картофеля ещё далеко. Если можешь, приезжай в среду, 21 июля. Буду ждать, если не приедешь, то я на попутной машине уеду. Мама хочет еще добавить. До свидания. Галина».

Дальше идет коротенькая мамина приписка: «Здравствуй Денадеюшка! Приехала из города Галина, много хорошего в доме сделала, даже поклеила обои, все вымыла, очень много работала. Приезжай, картофеля еще полно. Навести, обрадуй, с большим нетерпением жду. До свидания.

Мама».

Возле родительского дома. В центре: мать писателя – Анна Васильевна Кувшинова, слева от нее жена – Галина, справа от матери сестра Галина. Сыктывдинский район, деревня Красная, 1962 год


* * *

В июле 1964 года у нас родилась вторая дочь – вопреки рассуждениям Геннадия, что у писателей не должно быть детей. «Для писателя и один ребенок слишком много, – говаривал он, – если, к тому же жена работает». Но так уж получилось…

Юля родилась очень хорошенькая – густые черные волосы, очень темные глаза, почти черные, такие же маленькие, как у Гены, и в таких же больших глазницах. Она была не только симпатичная, но и с хорошим характером – совсем не плакала.

Несмотря на все разговоры о количестве приличествующих писателю детей, Гена был очень рад рождению дочери, и еще до того, как нас выписали домой, пошел в ЗАГС и зарегистрировал её, назвав Юлей.

Пожилая регистраторша, как он потом рассказывал, спросила:

– Точно Юля? А у жены вы спросили? Я тут уже очень много лет работаю, но таким старым именем еще никто ребенка не называл.

– Я буду первым.

А потом пошли Юли по всему Советскому Союзу. Но наша в Сыктывкаре точно была первой.

Обе наши девочки родились с густыми черными волосами, в то время, как Гена и я – с белыми. Многие его родственники – черноволосые, с густыми черными бровями и особенными лицами. Интересно, что когда Геннадий ездил с писательской делегацией на Кольский полуостров и был там в гостях у саамов, те единодушно постановили, что он – типичный саам. Поскольку название его родной деревни, Сидбар, не несет никакого смыслового значения на коми языке, мы решили проверить «саамскую версию». Взяли словарь. Выяснили, что «сийт» по-саамски – селение, погост, «ваара» – возвышенность, покрытая лесом. И действительно, Сидбар стоит на довольно высоком холме.

Однако вскоре после рождения черные волосы у девочек переставали расти. У Марины они выпали в месяц и на их месте появились очень редкие, белые волосики. У Юли же черные волосы не выпадали, а стали расти дальше, но белого цвета. Так что к году мы уже заплетали ей белые косички с черными хвостиками, которые нянька после года остригла, сказав: «Так положено». Ну, раз положено….

Как я уже писала, Гена был заботливым отцом. Когда рождались дочери, он бросал курить («Не травить же малышек!»), но года через три, к сожалению, снова брался за сигареты, считая свой долг перед ними выполненным. «Их ведь нет дома целый день, а вечером я курю в форточку», – оправдывался он.


* * *

В октябре того же 1964-го мы получили новую трехкомнатную квартиру в панельном доме, на третьем этаже, возле Мичуринского парка – на этот раз со всеми удобствами. Прямо за нашим домом были огороды, а за огородами – лес. Зимой мы становились на лыжи около крыльца и шли в лес. Я, правда, не очень увлекалась лыжными прогулками, а Гена с Альбертом Ванеевым ходили часто. От дома быстрее ветра летел Альберт, а Гена неспешно шел вслед за ним, несколько отставая. А когда они возвращались, то Гена в том же неспешном темпе шел впереди, а Альберт, значительно отставая, медленно тащился за ним. Ванеев не был выносливым человеком, я объясняю это его парадоксальным физическим развитием. Когда он, семнадцатилетний, поступил в Сыктывкарский пединститут, то рост его был всего 150 см, за год он вырос на 30 см и стал очень высоким. Он рассказывал, что когда после первого курса приехал домой на каникулы, домашние долго никак не могли привыкнуть к его новому виду, отец даже стеснялся ходить с ним рядом: «Уж очень ты большой». Еще бы – уехал маленький толстенький мальчик, а приехал стройный, высокий, красивый молодой человек.

В конце октября, когда включили отопление, мы переехали в новый дом. Батареи сначала были чуть теплыми, пришлось купить обогреватели, ведь трехмесячную дочку надо было ежедневно купать. Правда, ванная комната нагревалась хорошо и быстро.

Следующим летом весь дом гремел: соседи дружно взялись наращивать батареи в квартирах. Мы тоже добавили секций.

В этой квартире у Гены появился рабочий кабинет, вернее своя комната, в которой он не только работал, но и курил безбожно, и спал. Обстановка здесь поначалу была очень «спартанская»: деревянная кровать, книжная полка и небольшой письменный стол, который, как я уже писала, нам удалось купить без очереди, потому что он был бракованный. Когда я повесила на окно занавески, Гена сказал, что это уже лишнее. Позднее, довольно быстро, жизнь в стране стала улучшаться, появились мебельные магазины, а в них – кое-какая мебель, правда за всем приходилось стоять, записываться в очередь. Но нам опять повезло: большой красивый письменный стол тетки из очереди не стали брать, поскольку для приготовления уроков он был слишком большой, а для нас – в самый раз, и мы его «схватили». Позже купили книжный шкаф местной фабрики. С такой обстановкой Гена прожил 12 лет.

Не хватало только телефона: в новом микрорайоне еще не был проложен кабель. Лишь в 1970 году начали ставить спаренные телефоны, но это было еще то удобство! Если соседи разговаривали, то ни мы, ни нам позвонить не могли.

К слову, когда у нас появилась дача в Лемью, нашим соседом оказался начальник телефонной станции. Его жена сразу спросила у меня:

– У вас есть телефон?

– Да, есть.

– А то мы не водимся с теми, у кого нет телефона. Начнут просить провести, отношения осложнятся.

Когда я рассказала Гене об этом разговоре, он был несколько озадачен: «Вот уж никогда бы не подумал, что наличие или отсутствие телефона может определять отношения людей: есть телефон – дружим! Нет – катись подальше!».


Юля долго не разговаривала, молчала, в то время как Марина в год и два месяца говорила, как взрослая, и Гене было очень интересно с ней беседовать. Юля же заговорила почти в два года, оставаясь до того времени большой загадкой для нас. Но, зато, заговорив, рассказала обо всем, что ей пришлось увидеть с годовалого возраста. Мы с Геной часто слушали её, как завороженные.


Юля Юшкова, 2 года, 1966 год


* * *

Рождение второй дочери нарушило уже устоявшийся к тому времени уклад нашей жизни. Прежде всего изменилась ситуация с бюджетом. Я не работала, денег не стало хватать. Литература не могла нас всех прокормить. Гена, конечно, сильно приуныл, поскольку ему не хотелось идти на постоянную работу, служить, как он говорил. У него была масса творческих планов, от которых не хотелось отказываться.


Я его очень понимала, за три года творческого отпуска Гена успел сделать очень много, и если коротко охарактеризовать период его «вольных хлебов», то нужно сказать, что он был у него чрезвычайно плодотворным. Начиная с 1961 года, он пишет и печатает много хороших рассказов: «Какие люди», «Завтра будет хорошо», «Ложная слава», «Тетка Фекла», «Учет», «Парень и девушка». «Висар». Все они были напечатаны в журнале «Войвыв Кодзув», часть из них была переведена на русский язык и напечатана в газетах «красное Знамя» и «Жизнь национальностей».

В 1963 году Гена впервые берется за крупную прозаическую форму и пишет повесть «Женщина из села Вилядь». («Войвыв Кодзув», 1964, №3).

В этот же период были напечатаны в журнале «Войвыв Кодзув» пьесы: «Так и надо, Юля», «Гозъя», «Кык вок», «Начальство».

27 его стихотворений были переведены на русский язык и напечатаны в журналах «Дружба народов», «Наш современник» и в «Литературной России».

Для детей Гена написал сказку «Лесной дед и Миша», два небольших рассказа и несколько стихотворений.

Большое внимание Геннадий уделял пропаганде Коми литературы. В 1960 году в газете «Югыд туй» он напечатал статью «Растут молодые писатели». В газете «Красное Знамя» он регулярно печатал статьи о её состоянии и успехах: «Правда жизни – правда литературы», «Заметки о Коми литературе», (1961 год), «Жанры определяют жизнь» (Навстречу 2 съезду Коми писателей), «Они нас еще порадуют: новые имена в Коми литературе». В 1965 году журнале «Войвыв Кодзув» была опубликована статья Гены «Мы – писатели России, заметки делегата со 2 -го съезда писателей России».


* * *

В начале 1965-го года Гена, скрепя сердце, все-таки решил устроиться на работу. Сначала поступил в журнал «Войвыв Кодзув» ответственным секретарем, через полгода перешел в объединенную редакцию газет «Красное Знамя» и «Югыд туй». Однако, работа там пришлась ему не по душе, и он вернулся к Якову Митрофановичу Рочеву в «Войвыв Кодзув» на ту же должность, с которой ушел, и проработал там до весны 1968 года.

Объяснить такие метания с одного места на другое, казалось бы, трудно, поскольку он был профессионалом, как в журналистике, так и в редакторском деле. Тут сыграли свою роль, как личностные качества руководителей, так и атмосфера в коллективе. К Якову Митрофановичу Гена всю жизнь испытывал самые теплые чувства. Нельзя было не любить этого мягкого, доброго, внимательного и справедливого человека. Он был немногословным, несколько замкнутым, и его характер был очень понятен Геннадию, практически, по всем вопросам они находили общий язык и взаимопонимание. С годами росла их духовная близость, и если в 1961 году Я. Рочев дарит Геннадию свой роман с посвящением: «Геннадию Анатольевичу Юшкову от старшего товарища по перу с пожеланием творческих успехов», то в 1969 году переизданный роман подписывается уже так: «Близким к сердцу моему друзьям Галине Евгеньевне и Геннадию Анатольевичу Юшковым с лучшими пожеланиями в жизни и труде. Ваш Я. Рочев». Моя доля в этом посвящении невелика, поскольку я общалась с Яковом Митрофановичем не так много – оно целиком посвящено Гене.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8