Галина Асташина.

Авантюристка. Или Большие тайны маленькой компании



скачать книгу бесплатно

© Галина Михайловна Асташина, 2018


ISBN 978-5-4490-2295-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предыстория

Мимо поселка с веселым названием Шебутиха скорый поезд «Москва – Мурманск» проходил без остановки. Угрюмые черные окна рабочих бараков, дребезжа и подрагивая, с тоской смотрели на лихо мчащийся состав. Около десяти вечера шебутихинцы укладывались на покой, ругая на все лады судьбу, шум и гарь. Жизнь в поселке постепенно замирала. Только около сельмага подвыпившие мужики, отчаянно матерясь, требовали немедленно продать им «шо-нибуть пак-крепче». Финал был всегда один: разъяренная продавщица разгоняла жаждущих и навешивала на дверь пудовый замок. Развеселая компания сбрасывалась «по рваному», посылая гонца к одинокому деду, жившему недалеко от сельмага и промышлявшему сивушным самогоном.

Еще долго в ночной тиши из оврага под железнодорожной насыпью неслась пьяная брань, непристойности, а одинокий хриплый женский голос старательно выводил: «Хаз Бу-у-лат мала-до-дой, бедна сакля тва-йа-я…»

Правдами и неправдами молодежь выбиралась из этих мест: отслужив в армии, парни вербовались на Север, уезжали на БАМ —туда, где хорошо платили и жизнь была веселее. Девушки выходили замуж за ребят из соседнего городка: там на выгодных условиях добывали апатиты, платили там прилично и о разработках еще мало кто знал.

К концу семидесятых забытую богом и властями Шебутиху населяли заключенные, жившие здесь на поселении, никчемные алкоголики, давно махнувшие на злодейку-судьбу, и старички-пенсионеры, волей судеб заброшенные в эти глухие места. Ученики единственной местной школы, уважающие «бормотуху» с самых малых лет, непрерывным потоком пополняли ряды почитателей Бахуса. Шебутиха поголовно спивалась.

Глава 1

«И что чушь плетут? Даже ежу ясно: если женщина некрасивая, то ей от жизни ждать нечего. «Не родись красивой, а родись счастливой» – дурацкая поговорка для глупеньких и наивных девочек, чтобы как-то их успокоить. Возьмем, к примеру, школьную программу: все героини как на подбор: каренины, ларины, всякие там ольги павловны, настасьи филипповны – ну все до одной красавицы. Так уж заведено, что счастье для баб – в красоте. А почему, спрашивается, тогда все эти дамочки были несчастны? Да потому, что не знали они мужской природы, уж очень сильно возвышали сильный пол. А у всех мужиков на уме только одно… Права мать, ох как права, когда говорит, что все они кобели. Все без исключения. Взять ту же Прасковью, из пятого барака, что к матери все бегала прошлой осенью. Радовалась, как дитя, что мужичка себе нашла, ох и счастливая была. Ну и где он, ее мужичок? По четвертой ходке загремел, а она дура верила ему. Верила, что большая любовь может любого мужика изменить. Может, любовь и смогла бы изменить кого-то еще, но кобеля вряд ли… Нет, не может счастливой быть дурнушка, она похожа на залежалый второсортный продукт.

А разве в школе учат жить? Ничего подобного, все наоборот! Говорят: не крадите, а вокруг все воруют.

Говорят: надо защищать слабого, а как его защищать? Или самой под нож подставиться, или же стать убийцей? Хорошо, допустим, убьешь ты обидчика, так тебя же и посадят за какое-нибудь превышение. Все это сплошные сказки о справедливости, красивые слова. Учат нас, учат, да не тому. Зачем, скажите на милость, мне в жизни синусы и косинусы? На хрена они мне? Или немецкий? Может, в Шебутихе читать Шиллера в оригинале? А еще лучше с вечно пьяным Витьком «шпрехать» на немецком? Дурдом какой-то, а не школа…» – так размышляла Таня Алферова, ученица выпускного класса шебутихинской средней школы, затягиваясь старой желтой сигаретой, найденной в женском туалете. Она стояла у открытого окна и тоскливо рассматривала уходящий к горизонту поселок, груды грязно-черного угля у бараков, стальные тяжелые облака, пропитанные гарью и копотью, такой же грязный школьный двор, а в нем кривляющихся, бегающих друг за другом, перемазанных углем, бедно одетых детей младших классов.

Тем не менее школа, где Таня училась, была для нее единственным местом отдыха: тут хотя бы не пахло бараком, не стояла ничем неистребимая смесь перегара, квашеной капусты и грязных половых тряпок; здесь никто из взрослых не вопил с надрывом матерком и не пил горькую; на уроках Таня могла передохнуть от истерик рано постаревшей, измученной жизнью матери, которая все никак не могла устроить свою личную жизнь: кавалеры, сменяя друг друга, появлялись ниоткуда и исчезали в никуда.

Сверстники казались Тане пустыми, примитивными, с ними было скучно, неинтересно, а порой невыносимо тягостно. Обязательные школьные дисциплины ее мало интересовали, хотя она любила читать, читала все подряд, без разбору, без всякой системы. С годами многие из ее одноклассников уже успели сильно пристраститься к этиловому нектару, баловались табачком, а иногда и анашой, но эта беда, к счастью, Таню миновала: алкоголь вызывал тоску, безысходность и бессонницу, а от дыма у девочки очень сильно болела голова. Беда была в другом: постоянные, изматывающие, навязчивые до иступления, мысли не давали ей покоя. О них никто в поселке не догадывался, и меньше всего свою дочку знала ничего не подозревающая мать. А дело было в том, что матушка-природа наградила Таню складной фигурой, подарив ей тонкую талию, высокий бюст и длинные красивые ноги. Но, вероятно, устав от своих щедрот, природа забыла о лице. Лицо осталось жестким, порой злобным, невыразительным, маленькие глазки без ресниц и крупный нос завершал ее портрет. А вот зеркало неустанно напоминало об этом своей хозяйке. Напоминало и посмеивалось над ней.

Демоны обиды и злобы постоянно терзали Танину душу, портили характер, мысли о мщении всем и вся становились частыми, упорными, превратив жизнь девушки в сущий ад. Только сон облегчал терзания: один и тот же сон, повторяющийся в деталях, только он и приносил ей покой. Засыпая, она молила всех богов, всех чертей, всю нечистую силу и прочее отродье, чтобы они послали к ней этот единственный сон-избавитель:


Ночь. Поселок спит. Таня быстрым шагом добирается до старого черного, заброшенного дома на окраине. Этот дом давно превратился в старую заброшенную часовню с дурной славой. Многие утверждали, что видели своими глазами чертей и диавола, вылетающих из дверей этого проклятого дома.

Только одинокая бледная луна освещает к нему дорогу. Скорее, скорее! Надо успеть до полуночи. Процесс Справедливого решения всегда начинается ровно в полночь. Надо подниматься по рассохшимся, скрипучим ступенькам, это очень тяжело, дыхание перехватывает; осторожно, еще шаг, еще, осталось совсем немного…

В большом строгом кресле в изголовье стола всегда восседает Судья. На нем черная шелковая мантия, напудренный парик, в руках старинная книга «О причинах бедствий людских». Полночь. Час настал. Она слышит голос: «Над теми, которые преданы похоти, диавол взял власть. Чарами и прелестями своими вовлекают они неразумных и незрелых в его сети. Потому хуже других во сто крат погрязшие в мерзостях плотских. Наказание им только смерть.» Мрачные фигуры, сидящие за столом одобрительно кивают головами, покрытыми темными капюшонами, скрывающие лица монахов тайного Ордена Справедливости. Монахи кивают в такт строгим речам, встают и протягивают руки кверху: «Смерть блудницам! Смерть диаволицам! Смерть и только Смерть!» – жуткие призывы гулко разносятся по всему черному залу.

Одна за одной гаснут свечи, темнота сгущается, а в углу, около входа, начинает клубиться пар, в котором постепенно угадывается укутанная в белое фигура. Саван скрывает силуэт Старухи с длинной косой. В ее костлявых руках окровавленные, отрубленные головы паскудниц. С этих бледных голов медленно капает кровь. «Почему у них головы лысые?» – Думает Таня. – «Ах да, женские чары в волосах, так написано в фолианте. Судья знает всех казненных девиц поименно, называет каждую жертву. Все кончено. Очаровательные распутницы мертвы. Судья: Ее Величество Смерть довольна обильной жатвой, ибо сказано в Книге Книг: «…Нет гнева большего гнева самой мудрой женщины на свете».

Таня знает по именам всех казненных, всех – они же ее лучшие подруги. Подруги по школе. Самые симпатичные, с милыми личиками. Как славно! Еще несколько красавиц никогда не встанут на ее пути: они были в руках самой Смерти, а это значит быть беде – с ними обязательно что-нибудь случится.

 
                                      ***
 

Таню всегда тянуло к взрослым мужчинам. По вечерам, когда жители барака начинали медленно и тупо пьянеть, а у многих, наоборот, развязывались языки, она, затаив дыхание, слушала рассказы сидельцев о лагерной жизни. Иерархия тюремных каст, значения татуировок, завораживающие подробности жутких разборок между заключенными, подробности удовлетворения половых извращений – все это было ярко, необычно и гораздо интереснее всех романов на свете. Тихая, некрасивая, неприметная, она вертелась около пьяных мужиков, давно привыкнув и к отборной ругани, и к сальным подробностям тюремных баек. Убирая за бывшими лагерниками пустые бутылки, вынося полные банки окурков, она внимательно их слушала, слушала и запоминала все, все до мельчайших подробностей.

В поселке все считали Таню подругой Витьки Богомолова, оттрубившего «на хозяина» пятерик за разбой и жившего в Шебутихе на поселении несколько лет. Поговаривали, что у нее с Витькой большой роман. А роман тот был пятиминутный, без девичьего кокетства и стыда, без ухаживаний, ласковых, хороших слов и жарких поцелуев. Как-то вечером, после обычных посиделок, наговорив Тане каких-то глупостей вперемешку с пошлятиной, обняв ее за талию, хмельной Витька заволок Таню в котельную, где она получила первое представление о сексе. Удовольствия от этого занятия она не испытала, скорее наоборот. А потому все иллюзии о любви из головы напрочь выбросила и с Богомоловым в подвал больше не спускалась. «Большой котельный роман» так и остался без продолжения.

 
                                       ***
 

Знающие люди говорили, что в столице есть особые клиники, где лицо можно изменить до неузнаваемости: исправить нос, что-то там подтянуть, укоротить или подшить – правда, удовольствие это чересчур дорогое. «Это им можно подтянуть! А мой нос лучше вообще отрезать. А вот как подбородок-то сузить? Или скулы – это же мечта монголов. Волосы могли быть и погуще! – она в сердцах разломила расческу, и вслед за ней на пол полетели дешевые духи, пудра и огрызки старой маминой помады. – Помочь сможет только операция! А такую, как сейчас, разве что урод какой заметит, такой же урод, как Витька, а мне такие даром не нужны, блатари пьяные!

Может, мне в какой-нибудь институт или техникум поступить, которые попроще? А если срежусь, тогда и черт с этим образованием! Жалко, конечно, как ни крути, все-таки была бы хоть какая-никакая, а профессия, может, тогда в Москве легче будет остаться. Честно говоря, на это надежды мало: какое тут, в Шебутихе, можно получить образование, – да никакого! С другой стороны, если все будет напрасно, и так проживу. В торговле, например, нищих нет, там безо всяких институтов от пуза едят. Главное, чтобы деньжата водились: c ними все двери открыты, а честным трудом одни мозоли заработаешь. Матери, например, чтобы цветной телевизор купить, как минимум, три года вкалывать надо, причем не пить и не есть, а только копить, копить и копить. Вот и выходит, что жить честно и жить хорошо – понятия друг друга исключающие. А что в остатке? А в остатке только дураки и остаются: облапошить какого-нибудь простака нетрудно, способов много, надо только соблюдать правило трех «не»: «не верить», «не бояться», «не», «не»… черт, забыла третье, ладно, пусть будет «не влюбляться», – успокоившись принятым решением, она взяла учебник по химии и стала его перелистывать.

Но мысли ее были далеко: «Правильно один мужик сказал: «Влюбленная баба глупее самой глупой овцы». Поэтому я не должна влюбляться раньше, чем заработаю деньжат, а потом необходимо за Москву зацепиться. Но как? Воровать не умею, да и сидеть на нарах не для меня. Остается кого-нибудь околпачить. Методов много, наслушалась в бараках. Но одной в столице немного страшновато, чего уж тут говорить. Подруг у меня нет, да и не нужны они, все они шлюхи подзаборные, за мужика все отдадут и любую тайну раскроют. Придется все самой…

Сюда не вернусь никогда, факт. В этом болоте пусть всякая рвань живет, я не для этой жизни рождена. А как же мать? А что мать? У нее своя жизнь, ей всегда было не до меня, она еще ничего, не очень старая, вроде здоровая, найдет себе кого-нибудь. Интересно, от какого же урода она меня родила? Молчит как партизан, никогда и никому не проговорилась. Сама-то она на лицо ничего, получше своих подружек, особенно если глаза накрасит. Подцепит кого-нибудь с деньгами, а потом другого, а потом… Да пошла она… Бог мой, как же мне все здесь обрыдло! Плюнуть и растереть эту ненавистную Шебутиху, гори она синим пламенем! Никогда сюда не вернусь, хоть под расстрелом».

 
                                      ***
 

После выпускных экзаменов, скучного прощального вечера, – с танцульками под гармошку и пьяными обещаниями дружить до гробовой доски, – Таня стала лихорадочно собираться в столицу. Для матери и всех остальных говорилось одно: Таня поступает в институт. Мать робко советовала ей сдавать экзамены в Мурманске или Петрозаводске: там, мол, конкурс поменьше и учиться легче; говорила, что люди на Севере проще, да и к дому все ближе будет. – «Отстань, это мое дело, куда мне ехать и где учиться, как-нибудь сама разберусь. Нет, вы только посмотрите, это кто мне советует!? Та, которая приехала в это захолустье вместо нормального города, та, кто живет в бараке с подонками? Лучше бы ты переехала в маленький, но нормальный город, наверняка там больше возможностей для женщины. И вообще, что ты добилась в своей жизни? Меня родила, только сама не знаешь или помнишь от кого. Ничего ты в этой жизни не поняла, прозябаешь здесь и сиди дальше. А я в столицу поеду», – огрызалась дочь и торопила время: «Скорее бы уже уехать отсюда.»

Все дурное, как известно, впитывается без труда: усвоив, что хитрость вполне может заменить ум, а для достижения цели не должно быть никаких моральных преград, Таня считала себя достаточно умудренной девушкой. Решив для себя, что жадность, глупость и доверчивость людей с успехом можно использовать себе на благо, ей не терпелось проверить эти утверждения на практике.

Глава 2

В доме напротив солнце позолотило все окна. Чистый, свежевымытый Кутузовский проспект столицы еще потягивался в постели. Утром на Кутузовском пешеходов практически не было, не было и очередей в магазинах. Черные правительственные «чайки» уже промчались: «кремлевским старичкам» не спалось: кавалькада блестящих машин, с мигалками и сиренами, проезжала под окнами на проспекте в одно и то же время, около десяти утра.

В огромной четырехкомнатной московской квартире генерала Ванина стояла мертвая тишина. Хозяева отдыхали на Черноморском побережье, в огромном роскошном санатории для военнослужащих высшего звена, а их домработница Нюша приходила хозяйничать только к двенадцати.

Игорь, двадцатидвухлетний генеральский сынок, тщательно побрился и принял душ. Занять себя было абсолютно нечем: он включил магнитофон. Модная шведская группа «Абба» огласила квартиру звуками бодрого шлягера. Под зажигательную ритмичную музыку молодой Ванин несколько раз отжался, размял косточки и, пританцовывая, пошел на кухню варить кофе. Пробежав свежие газеты, зевнув от скуки однообразных передовиц, он открыл толстенькую записную книжечку и начал подсчеты.

Игорь считал себя деловым человеком: он ссужал деньги, причем под солидные проценты. Клиентами были его друзья и очень близкие приятели. Тайная бухгалтерия молодого ростовщика велась тщательно: барыши подсчитывались каждый день, а реестр неуклонно фиксировал рост капитала. В столбике «приход» цифры недавно перевалили уже за три нуля.

Закадычные друзья Игоря, Кирилл и Павел, входившие в их маленькую компанию, люди, без сомнения безбедные, но деньги у них утекали из рук с неимоверной скоростью. Игорь для них был палочкой—выручалочкой: он никогда не отказывал своим и проценты брал невысокие. А кабаки, подарки, стильные шмотки, загородные пикники, импортная аппаратура требовали ух как много!

Подсчитав столбики цифр, Ванин-младший убрал записную книжку, а из надежного тайничка вынул пачку пятидесятидолларовых купюр, отложил необходимую сумму, остаток спрятал. В начале одиннадцатого он позвонил Кириллу.

– Привет, Кир, все еще спишь, соня?

– Да, – зевая, ответил приятель. А что? Что-то срочное?

– Разговорчик к тебе имеется. Не для чужих ушей и не по телефону. Так сказать, приватного свойства.

– Хорошо. Когда и где?

– Ну что за вопрос! Где всегда. В двенадцать сможешь?

– Постараюсь.

– Кстати, маэстро, ты помнишь, сколько ты мне должен на сегодняшний день?

– Ванин, ты все-таки не интеллигент: ну кто это утро начинает с разговора о деньгах? Разберемся при встрече.

 
                                     ***
 

Недалеко от площади Восстания, рядом с Планетарием, жил своей незаметной жизнью один из подпольных валютных рынков столицы. Около комиссионки, очень популярной среди любителей импортной радиоаппаратуры, здесь можно было купить доллары, марки, франки, обменять валюту на чеки и боны. После разгрома «Плешки» в шестидесятых годах и ареста знаменитых валютчиков Рокотова и Яковлева московские «рысаки», «бегунки» и прочая криминальная публика, обслуживающая валютных воротил, переместилась сюда. Рядом с магазином без труда можно было приобрести японский кассетник, продать его тут же, в «комиссионке», выручив баснословные деньги в рублях. На этом пятачке, кроме валютчиков, суетилось ворье и «кидалы» всех мастей. Маленькие группки, по двое-трое, вяло топтали асфальт, перекидывались фразами, которые были понятны только небольшому кругу посвященных.

Молодой Ванин знал здесь почти всех: от мелких спекулянтов до «купцов», которые только «руководили процессом», умножая свои капиталы с помощью расторопных «шестерок». Молодой ростовщик был хорошо осведомлен, кто и чем промышляет, у кого какие обороты. Будучи по природе наблюдательным и осторожным, он никогда не спешил сразу окунуться в дела: как хищник перед броском, юный ростовщик издалека внимательно изучал «расклад на территории».

Безошибочно определяя, кто сегодня чем торгует, он боковым зрением схватывал, кто кого «пасет», кто здесь случайно забредший клиент, кто, как и он сам, изучает атмосферу доморощенной биржи. Однажды его взгляд выхватил из толпы двух незнакомцев. Явные чужаки, – двое оперативников, с одинаково бритыми затылками, одинаковой обувью, в одинаковых рубашках и галстуках и задором молодых оперов – топтались здесь сравнительно недавно. Игорь аккуратно начал их «пасти». Появлялись они у Планетария практически в одно и то же время, c нарочито безразличным видом проводили здесь какое-то время, подавая друг другу знаки-сигналы, причем очень старались не показать, что знакомы. «Наверное, первое или второе задание выполняют, а то бы я их раньше приметил», – подумал Игорь. Ванин шепнул о них кому следует и не ошибся: информация дошла до валютных акул. «Купцы» помощь оценили. В этом мире он «прописался», стал своим.

Глава 3

Ванин-младший издалека заметил черную «Волгу», несущуюся на большой скорости от Смоленской площади. «На отцовской тачке едет, а это значит, что его закадычный друг помирился с предком. Может, уже и „бабками“ разжился, хотя сейчас мне это совсем не на руку», – подумал Игорь.

Кирилл уже перебегал Садовое кольцо, а машина отца, знаменитого композитора и всенародного любимца, направилась дальше, к Маяковке.

Единственного сына и законного наследника, Кирилла Ковалевского, домашние холили и лелеяли. Ольга Ивановна в сыне души не чаяла: мальчик с детства был очень послушным, ласковым и ничем серьезным родителям не докучал. Но так уж вышло, что чадо даровитого композитора было напрочь лишено талантов.

Звездной славе отца Кирилл не завидовал. Деньги можно зарабатывать разными способами, лишь бы особенно не потеть. В свое время отец ему подыщет какую-нибудь синекуру. Поди плохо быть музыкальным редактором в радиокомитете или консультантом в филармонии. Отцу же удалось сделать почти невозможное: уже два года как Кир учился в «Гнесинке», правда, на музыковедческом отделении. Сын великого советского композитора постигал тайны теории музыки и сольфеджио. Хотя фамилия отца и открывала все двери училища, посещать занятия и сдавать зачеты надо было на общих основаниях: просто так, за красивые глаза, диплома не получишь. Кир все это отлично понимал и тянул лямку безропотно.

Безропотным он был и дома. На то была своя причина – характер отца. Великий Композитор только на людях был душкой, дома же – мелким злобным тираном. Когда он пребывал в дурном расположении, лишний раз из комнаты выйти было опасно: самодура боялись все. Испуганная до дрожи жена, опустивший плечи сын и старенькая домработница, которая жила вместе с ними с незапамятных времен, сидели как мыши. Уютная пятикомнатная квартира на улице Горького, с анфиладой комнат, фонтаном и роскошным белым роялем «Стейнвей» в зимнем саду, превращалась в жуткую клетку. Ковалевский никого не стеснялся, и словесные помои в адрес своих домочадцев довольно часто оскверняли эту прекрасную квартиру. Тишина и спокойствие наступали только тогда, когда глава семьи отбывал на дачу в Малаховку. Там он проводил почти все свое свободное время. Знаменитые «малаховские» вечера, которые регулярно устраивал Великий композитор, плавно переходили в большие продолжительные застолья на манер кавказских, с группой верных товарищей по композиторскому цеху, любвеобильными поклонницами, молодыми дамами и юношами, искусными в любви и готовыми на все ради зеленых шуршащих денежных знаков.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4

Поделиться ссылкой на выделенное