Галина Яцковская.

Садово-Спасская, 16. Повесть из памяти с Интернетом



скачать книгу бесплатно

© Галина Яцковская, 2018


ISBN 978-5-4490-3968-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Москвичи ленивы, как голубцы и вареники. Как коты на теплых сканерах и мишки в зимних берлогах. В конце октября, едва выпадет первый мокрый снег на черные крыши, они впадают в зимнюю спячку и спят на бегу, в метро и трамваях, в пробках и в кафе, потягивая сонный кофе через голубые и розовые трубочки, глядя попеременно в смартфоны, витрины и зеркальца авто. Почуяв солнце и слегка проснувшись к маю, они тут же впадают в летнюю спячку и спят опять, укутанные своим уютным смогом, изредка приоткрывая глаза, чтобы увидеть шлагбаум или знак запрета на углу. В прошлые времена они построили город. Строили, как на душу легло, а легло свободно, без раздумий, криво-косо, трубно и чистопрудно, то каланчевски, то вдруг камергерски, то Полянка посреди камня и асфальта, то ни с того ни с сего сборная Солянка, то не погода, а вместо нее Маросейка, то горюшко и слезки в Сиротском переулке, то гуляй-пляши шальная Шаболовка, а там, глядь, и ты уже в Хоромном тупике, где хором нет, а тупик есть.

Особенно же лень москвичам говорить, выговаривать те звуки, где надо хоть немного напрячь связки или округлить губы. Пиши им хоть «молоко», хоть «морозко», хоть «головокружение», москвичи не шевельнут своими расслабленными речевыми аппаратами, но пробормочут «млыко» и «мыроска» и «глывакруження». Когда сделалась Москва столицей, то заявила, что это ее кое-как произношение и есть норма, а все остальное диалект, придурь провинциальная и деревенщина.

Так вот, к чему я все это плету: к тому, что есть в Москве Садовое кольцо, когда-то с благодатными садами перед каждым домом. Теперь садов нет, а названия улиц остались. Садовая-Черногрязская, названная в честь речки Черногрязки, что гонит теперь свою черную грязь в трубе под землей. Садовая-Самотечная, в память о речке Самотеке, напоминающая о том, что в этом городе все само течет и само изменяется, Садовая-Триумфальная, чтобы заезжие не думали, что все Кольцо одна только сама по себе текущая черная грязь. Речек и речушек в первоначальной Москве было несколько сотен, и если бы их все не заковали в трубы, то были бы мы Венецией с ажурными мостиками на каждом перекрестке и добирались до работы в гондолах, зимой с полозьями, распевая песни. Улицы свои на Садовом кольце никогда Москва не называла так, как они на карте города значатся. Да, написано «Садовая-Самотечная», «Садовая-Черногрязская», «Садовая-Триумфальная», но какой же настоящий, обуянный ленью москвич будет без всякой для себя пользы утруждаться и эти бесконечные окончания -ая, -ая, – ая, как заведенный, выговаривать? Нет, не будет, а проглотит в каждом названии по одному «аю», и выйдут у него Садово-Самотечная, Садово-Черногрязская и Садово-Триумфальная, а также Садово-Спасская, про которую я не забыла, но заботливо приберегла под конец, потому что на ней и стоял тот самый дом 16, который, как прежде сады, срубили под корень и выкорчевали, чтобы расчистить посреди Москвы место для всегда пустого, никому не нужного проспекта шириной с Волгу и понаставить на нем с обеих сторон громилы банков с белыми глазами искусственного света.

Целыми днями по кабинетам, коридорам, распахнутым сейфам и запароленным файлам ползают там призраки в дорогих костюмах и делают деньги, а по ночам телевидение снимает в черных проемах лестниц убойный сериал о московской резне бензопилой и плавленным сырком «Дружба».


На Садово-Спасской теперь нет дома под номером 16. Раньше он был и занимал свое законное место между домом 18 и домом 14, а с 1923 года по этому адресу размещалось Постоянное представительство Якутии при ВЦИК.


Читать этот текст будут люди Москвы, которые не только что не были никогда в Якутии, но и знают об этой части своей страны только «холодно» и «алмазы» и, даже странствуя в Интернете, отправляются на прекрасный Запад, а если уж на Восток, то к тайнам Китая или Японии, оставляя без всякого интереса неуютную и необихоженную русскую Сибирь. Если бы не дом 16, и я бы никогда не заглянула в Якутию. Все, что я рассказываю здесь о ней, есть в Интернете, но вы же не станете искать, а потому слушайте.

Якутия огромна: на ней свободно могли бы разместиться пять Франций, но даже самый страшный враг не пожелал бы пяти Франциям, да хотя бы даже и одной, такого размещения, потому что Якутия холодна и не бывает такого времени года, когда бы в Якутии расцвела жимолость: почти половина этого края лежит за Полярным кругом, почти вся Якутия лежит на вечной мерзлоте глубиной 150 метров, это «Сибирь Сибири». Лютой зимой под 60 минус, летом под 40 плюс, весна яркая и мгновенная. Якутия далека: 90% этой земли доступны только три летних месяца в году, и в таком жестоком климате никто, кроме якутов, на Земле не живет. Великие грозные горы, тайга с даурской лиственницей, сосной и кедром, а в тайге и соболь, и лиса, и горностай, и норка – драгоценная «мягкая рухлядь», которой Якутия платила дань России. Тундра с оленьим мхом и белая арктическая пустыня до самых северных морей, и семьсот тысяч чистых рек и речек, стремящихся к Ледовитому океану через дикий простор. Здесь то зарастают льдом, то взламывают лед реки русской истории: Лена с ленским расстрелом, Вилюй с вилюйским трактом, который третий век уже безуспешно пытаются сделать дорогой, могучая Колыма с лагерями, дикая Индигирка с полюсом холода, поселком Оймякон, где теряют сознание термометры, и городком Зашиверском, все жители которого вымерли от оспы в 19 веке. В реках сильный лосось, а над реками розовая чайка.

Озер в Якутии еще больше, чем рек и речек. Неподалеку от схваченного холодом Оймякона есть таинственное озеро Лабынкыр, а на нем три острова и один из них точно посередине. Остров этот то исчезает под водой, то снова появляется. Озеро глубоко и холодно, но – при минус 50 – не хочет зимой замерзать, а на дне озера трещина глубиной полсотни метров, и что в ней, никто не знает, но только по краям того провала валяются кости. Люди видели или верят, что обитает в Лабынкыре огромное чудовище, поднимающее волны стеной и рисующее на ледяном воздухе миражи. Кто его увидит, впадает в оцепенение, и душа его холодеет от страха. Жил на том озере рыбак Алямс, ссыльный троцкист, не захотевший уезжать из Якутии после освобождения. Он рассказывал, что приносил чудовищу жертвы, а то не отпускало его от себя. Вот такой ужас, такие места.

Еще есть в Якутии ручей Незаметный. Долгие века старался он быть незаметным и никому не открывать, что воды его золотоносные. Но только встретились у ручья 19 июня 1923 года якутский вольный старатель М. П. Тарабукин и латыш В. П. Бертин, оба с намытым здесь золотым песком, спрятанным в мешочки, а мешочки на ремне под рубахой, чтобы злым людям незаметны были. Встретились и не поубивали друг друга из-за золота, но уговорились вместе работать и основали на ручье поселок Незаметный, который стал богатейшим золотым прииском, вырос в город Алдан, ручей же Незаметный стали Золотым ручьем звать.

Другой был случай, тоже при Советской власти дело было, но уже после войны. Шли по лесотундре трое: геолог Лариса Попугаева, ее помощник Федор Беликов и бездомная собака Пушок, умница и добрая душа, которую они из жалости в Нюрбе, поселок такой, подобрали. Тысячи геологов искали в этих местах не железную руду, хотя и железо вещь в хозяйстве очень нужная, но алмазы. По всем геологическим знаниям выходило, что они в Якутии должны быть. Лариса была «дочерью врага народа». Ее отец, секретарь одесского райкома и пламенный революционер, Анатолий Гринцевич, был расстрелян в 1937. Но ей тем не менее удалось блестяще закончить школу и поступить в Ленинградский университет. Пишут нам из Интернета, что ей, как и многим другим «детям врагов народа», помог профессор С.С.Кузнецов, декан геолого-почвенного факультета, которому не раз удавалось спасать жизни своих сотрудников и студентов.

В 1942 году Лариса пошла в свои 19 лет добровольцем на фронт и с апреля 1942 по июль 1945 служила заместителем командира артиллерийского орудия. После войны вернулась в университет и стала первоклассным геологом. Она знала, что у алмаза есть в природе спутник: темно-лиловый гранат, называемый еще пироп. Если в породе попадаются гранаты, то и алмазы должны быть. Лариса, Федор и Пушок продвигались по долине ручья Дьяха и брали пробы через каждые полкилометра. Сначала, чтобы найти гранаты, требовалось промыть три ведра грунта, потом три горсти. Гранатовые кристаллы встречались все чаще. Как представлю себе это занятие: берешь землю, кладешь в сито, проливаешь водой, а на дне остаются зерна гранатов, тех самых камней, что были живым, освещающим путь огнем для Ноя, священными каплями драконьей крови у монголов, знаками королевской власти у персов. защитой от ран для крестоносцев. Но эти камни страсти и власти геологи выбрасывали из сита в мокрую траву, как мусор. Они искали другое. И вот остановились однажды Лариса, Федор и Пушок у ручья отдохнуть. Федор развел костер, повесил котелок для чая, а Лариса сидела рядом и рассматривала обломки породы. Приподняла мох – а там голубая глина, сплошь усыпанная гранатами и среди них крупное прозрачное зерно: алмаз. Так, в ожидании чая, с товарищем у костра и Пушком у ног, Лариса Попугаева нашла в Якутии огромные залежи алмазов, которые до того добывались только в Южной Африке. Она одарила Россию несметными сокровищами, осыпала страну драгоценным дождем и была, конечно, счастлива своим открытием. На совещании в Нюрбе Лариса сделала доклад и, раскрыв ладонь, показала всем алмаз. Здесь мне хочется написать, что все были ослеплены его сиянием, зал поднялся и полчаса аплодировал первооткрывательнице российских алмазов. Но этого не произошло. В тот же миг слава Ларисы была украдена. Начальник Амакинской экспедиции, той, что уже несколько лет, имея хорошие деньги, базы и даже самолеты, без толку шаталась по Якутии и никаких алмазов не нашла, потому что искать не умела, послал в Москву срочный рапорт о своем открытии. Лариса в этом рапорте не упоминалась. Воры получили за открытие Ларисы почести, славу и Ленинскую премию. Имени Ларисы Гринцевич-Попугаевой в списке награждаемых не было. Интересно, как себя чувствовали лауреаты, получая чужие почести и деньги. Вероятно, хорошо, потому что они ведь тоже немало ползали по тайге. Когда Лариса вернулась в Ленинград, то и там на нее посыпались обвинения в том, что она пыталась якобы присвоить чужие заслуги. От ограбленной и оклеветанной Ларисы отвернулись все. Несправедливость и одиночество оказались непосильны для сердца. Лариса Гринцевич-Попугаева умерла 19 сентября 1977 года от аневризмы аорты. Ей было всего 54 года. Сейчас улицы в алмазных городах носят ее имя, а в городе Удачном есть памятник. В камне стоит сильная, очень красивая женщина, похожая на астронавта, а может быть, на марсианку, открывшую землянам сокровища и замученную жестокими дикарями.

Якутия несметно богата: золото, алмазы, уран, олово, серебро, цинк, вольфрам – вся таблица Менделеева обитает в здешней земле. Нефти и газа хоть обогати всю Россию, а ведь разведана на этот счет только десятая часть края. Народу здесь немного, и в начале прошлого века большинство проживало в своих улусах, занимались оленями, маралами, были рыболовами и охотниками. Вот традиционная еда якутов: конские внутренности, конское брюшинное сало, жареные караси и языки карасей в сметане, взбитые сливки с добавками, взбитое масло и молоко. В тайге, лесотундре и тундре собирали смородину, голубику, бруснику да морошку. Древнюю, застывшую в вечной мерзлоте культуру с шаманами и наивными легендами, застывшие в холодных веках устои жизни, размеренный временами года быт тревожили, смущали и сдвигали вторжения русских: завоевателей, землепроходцев, ссыльных.

Якутск – самый старый город Восточной Сибири. Он старше Иркутска на 20 лет, Санкт-Петербурга – на 71 год. Город стоит на ледяном щите, на глубочайшей вечной мерзлоте толщиной 250 метров, на левом берегу Лены в долине Улуу Туймаада. Вокруг города горы-мырааны, а в горах Чочур-Муран – священное место, где якуты встречали восход своего ледяного солнца.

Из Якутска отправлялись в путь на Север и Восток неугомонные русские авантюристы, моряки и завоеватели. Если вы в школе прогуливали уроки географии не все подряд, а хотя бы через один, и иногда вам на глаза случайно попадалась карта России, то вы знаете и Мыс Дежнева, и Море Лаптевых, Камчатку, Хабаровск и реку Амур. Да, Семен Дежнев, добравшийся до края земли и открывший там в 1648 году пролив между Азией и Америкой, прожил в Якутском крае 32 года, женат был на дочери князя, прекрасной Абакаяде и имел с ней сына, названного Любимом. Из Якутска вышел с отрядом Владимир Атласов, добывший для империи Камчатку. Жестокий разбойник, воевода, гроза и покоритель местных племен, вероломный Ерофей Хабаров не щадил не только что якутов с тунгусами, но и русских, что смели вставать на его пути, торговал пушниной, сидел пять лет в остроге, был под судом за жестокость, а еще за то, что туземцы бежали с земель, где он хозяйничал, и ясык не с кого было брать. Так и сгинул лихой мужик Ерофей Хабаров где-то здесь, и могила его затерялась. Но зато прошел он всю реку Амур и составил первую карту Приамурья.


Нашествие русских означало разорение и без того нищей страны, но и принесло с собой русскую грамотность, книги и уже при советской власти собственную письменность.

Сначала появились грамотные, потом интеллигентные, которые стали задумываться о том, что у якутов своя история, своя культура, что они отдельный народ, а не просто сундук с сокровищами для русских, из которого можно грести богатства, ничуть не заботясь о тех, кому все эти сокровища принадлежат по праву. Когда же русская империя рухнула, гражданская война отгремела и до вечной мерзлоты докатились волны новой национальной политики товарища Сталина с ее правом нации на самоопределение, то красные вожди Якутской губернии озаботились изменением ее статуса. Лучше всего было бы стать Якутской Советской Социалистической Республикой и на равных с Украиной или Грузией войти в СССР. Только бы не остаться на жалком положении «области». Выше статус – больше прав, слышнее голос, больше уважения к начальникам края, да просто всего больше и гуще. Потому и отправлялся Максим Аммосов в Москву смотреть на Ленина, добиваться встречи со Сталиным, чтобы далекая затерянная в тайге и тундре Якутская губерния стала Республикой. Так и произошло. Правда, статуса союзной республики, равной с Россией, Украиной и другими, добиться не удалось но автономной республикой в составе России Якутия стала, а раз так, то в Москве появилось Постоянное Представительство Якутской АССР, которому, нужно было где-то расположиться, и такой дом был найден у Красных Ворот на Садовом кольце, красивый, добротный, вместительный и очень теплый, что якуты, прибывшие с холода, особенно умели ценить. Так в 1924 году дом 16 на Садово-Спасской был быстро заселен аппаратом Якутского представительства. Винокуровы, Максимовы, Шергины, Ксенофонтовы, Кондаковы, Донские – все это очень распространенные в Якутии фамилии и многие заметные в якутской истории люди их носили. Русских в доме было меньшинство. Они или приехали из Якутска, как исконные сибиряки Халдеевы, или попали в дом случайно, как наша семья.


Дом, во владение которым вступило Якутское представительство, был городской усадьбой 19-го века. На Садовое кольцо выходил его светло-желтый фасад в пять огромных окон, ворота слева вели в просторный сад, а справа от фасада были еще одни ворота и калитка во двор с большой конюшней и маленьким флигелем. Дом был в полтора этажа и стоял буквой Г, или скорее латинской L, длинная ножка которой уходила вглубь от Садового и разделяла сад и двор. Верхний этаж, или бельэтаж, как у нас его называли, был барский, а внизу, в полуподвале жила прислуга и находились хозяйственные службы. Первый хозяин дома, построивший свою усадьбу с умом и любовью, был выброшен из него революцией и гражданской войной. Даже имени его никто из советских обитателей дома 16 не знал. Но рассказывали, что однажды появился на Садовой один человек. Зашел в сад, стоял там и плакал. Больше никаких воспоминаний о хозяине дома не сохранилось, да и не интересовал он никого в новые кипучие времена. Никому не известно, как сложилась его жизнь и сумел ли он еще когда-нибудь назвать своим другой дом.


Стены в доме были толщиной больше метра, а в них были проложены трубы амосовских печей. Эти печи не имели никакого отношения к революционному деятелю Якутии и ее первому (по другим источникам второму) представителю в советской Москве Максиму Кириковичу Аммосову. Названы они были по своему изобретателю, генерал-майору Амосову Николаю Алексеевичу. Генерал-майор Амосов был человек достойный, знающий и храбрый. В 1805 году, на восемнадцатом году своей жизни, был он выпущен из 2-го кадетского корпуса офицером по артиллерии; участвовал в турецкой кампании 1808 года и сражался против Наполеона с тяжкого 1812 по щегольский 1815 год. Вслед за тем долгое время состоял членом департамента военных поселений по искусственной части – чем там занимался, какой такой искусственной частью, мы не знаем, но помним, что аракчеевские военные поселения были делом гнусным и мучительным для крестьян. Амосов был человек любознательный и основательный. Интересы его были самыми разными. В молодости он баловался переводами с французского и сочинительством небольших повестей для «Иллюстрированной Газеты» и «Воскресного Досуга». Но уже с 1835 года стали известны изобретенные генерал-майором печи,. Тепло его печей не только согревало окружающее пространство, но распространялось по каналам, искусно проложенным в толстых стенах, и уже теплые стены равномерно и мягко обогревали все внутренние помещения. Амосовские печи были хороши еще и своей пожарной безопасностью. За устройство таких печей в Зимнем Дворце, после того как Зимний сгорел в страшном пожаре 1837 года, Николай Алексеевич был награжден двумя тысячами десятин земли. Амосов не оставил свои печи без присмотра и в заботе о греющихся ими соотечественниках издал две руководящие брошюры: «Наставление, как обходиться с пневматическим отоплением» и «Краткое понятие о пневматическом отапливании и качествах воздуха, относительно здоровья». Закончив с печами, Николай Алексеевич подумал несколько лет о другом и опубликовал труд «Описание устройства громоотводов». Амосовскими печами отапливались многие дворцы Петербурга, Михайловский замок, Академия художеств. До 2006 года считалось, что амосовские печи в Зимнем не сохранились, но вот в 2006 во время раскопок в подвале археологи ахнули и возликовали, когда вдруг обнаружили там фрагмент амосовской печи. Найти хотя бы обломок этого шедевра отопительного искусства было большой удачей. А в доме 16 на Садово-Спасской в Москве амосовские печи были сохранны, да не фрагментами, а полностью, и топились, и грели, и весело потрескивали березовыми дровами до самого того момента, когда дом взорвали и сгребли с лица земли в начале 80-х, чтобы прорубить живую Москву насквозь и нагромоздить помпезных мертвых уродов Новокировского проспекта. Вероятно, в Москве были и другие дома с амосовскими печами, но стоят ли они еще, я не знаю.


Сами печи, числом четыре, у нас в бельэтаже лицом выходили в коридор, были высокими, от пола до потолка, и облицованы белыми изразцами. В толще белого печного изразца просвечивали розоватые прожилки. Каждая печь обогревала две, а то и больше, комнаты по 20 метров. Только в нашей комнате и у Прохоровых была отдельная печь, потому что наши комнаты были угловыми и требовали особенно много тепла. Внизу на печах были две дверцы: побольше для дров, и внизу поменьше, чтобы выгребать оттуда золу и прогоревшие угольки. Дверцы эти изначально были то ли медными, то ли бронзовыми, с витыми ручками, потом дверцы отодрали и унесли в неизвестном направлении, может, и просто в металлолом, а взамен поставили черные чугунные с выпуклой пятиконечной звездой посередине. Пол перед печкой был углублен, и в углубление это был положен, вдавлен в паркет, латунный лист с закругленными краями площадью метр на шестьдесят. Топили мы березовыми дровами, которые загодя, с осени, заготавливали, доставали, покупали на всю зиму и складывали в сараи во дворе. Я помню, как мама волновалась, что дров еще нет, требовала непременно березовых, радовалась сухим поленьям и ругалась, если привозили сырые.


Когда в середине 50-х появились первые телевизоры КВН с экранчиками величиной с замочную скважину, а к ним огромные линзы, чтобы хоть что-то можно было разглядеть, и наша семья записалась на приобретение этого диковинного предмета, я любила ходить с папой отмечаться в очереди, волнуясь, что вдруг в этот раз не отметят. Наотмечавшись вдоволь, мы получили, наконец, несуразную штуковину, торжественно внесли ее в дом и поставили у печки. По телевизору показывали коров и свиней с Выставки достижений народного хозяйства и балеты Большого театра: «Лебединое озеро», тогда не предвещавшее еще исторических перемен, и «Бахчисарайский фонтан», оба с Улановой и Плисецкой. У печки перед телевизором, как можно ближе к экрану, выставлялись стулья, приходили и соседи со своими стульями, и все мы сидели, слева подогреваемые живым огнем, уставившись в серую мутную картинку, зачарованные волшебной музыкой и влюбленные в балет, потому что в коров и свиней влюбиться было труднее. Разгорались нешуточные споры, кто лучше, Уланова или Плисецкая, Галочка или Маечка. Я была за нежную несчастную Уланову, а Плисецкая представлялась мне коварной жестокой красавицей. Магическое притяжение экрана с движущимися под музыку фигурками действовало не только на людей. Однажды к телевизору вышла маленькая мышь, села на задние лапки, да так и застыла в ряду зрителей. Мама была уверена, что мышам не место в доме и уж подавно не на радость мышам человечество в муках породило телевизор, она настаивала на изгнании мыши или срочном приобретении мощной мышеловки. Но мы так восстали против планов убийства живого, чуткого к классической музыке существа, что маме пришлось смириться с тем, что при первых звуках Чайковского и Асафьева непонятно откуда появлялась балетоманка мышь и, присев на задние лапки, отважно устраивалась в первом ряду перед экраном. Со временем мышь получила имя Лизанька, мы стали ее подкармливать, и так она и жила с нами, пятой в комнате коммуналки графского особняка, пока ей не наскучили Чайковский и племенные быки. Тогда она вдруг исчезла.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3