Фред Варгас.

Холодное время



скачать книгу бесплатно

– Почему это пустая трата времени?

– Потому, Данглар. Лучше для начала выяснить, был ли этот вогнутый штрих проведен до или после наклонной черты. То же касается и двух вертикальных линий – их начертили до? Или после?

– Какая разница? – спросил Бурлен.

– И еще вопрос, – продолжал Адамберг, – была ли наклонная черта проведена слева направо или справа налево.

– Разумеется, – согласился Данглар.

– Наклонная черта напоминает зачеркивание, – сказал Адамберг. – Но только при условии, что она уверенно проведена слева направо. Если улыбочку нарисовали до того, значит, ее потом перечеркнули.

– Какую улыбочку?

– Я хочу сказать – выгнутую закорючку. В форме улыбки.

– Вогнутую, – поправил Данглар.

– Ради бога. Если рассматривать этот штрих отдельно, он похож на улыбку.

– Улыбку, которую решили уничтожить, – предположил Бурлен.

– Вроде того. Что касается вертикальных линий, то они, возможно, просто обрамляют ее, тогда получается что-то типа упрощенного изображения лица.

– Очень уж упрощенного, – сказал Бурлен. – И все это притянуто за уши.

– Еще как притянуто, – согласился Адамберг. – Но проверить не мешает. В каком порядке пишут эту букву кириллицей, Данглар?

– Сначала первую вертикальную линию, потом наклонную, потом вторую вертикальную. И в последнюю очередь, как и у нас, добавляются надстрочные знаки.

– Следовательно, если чашечку написали сначала, то о небрежно написанной кириллической букве можно забыть, – сказал Бурлен, – и не терять время на поиски русской фамилии в ее ежедневниках.

– Или македонской. Или сербской, – добавил Данглар.


Огорченный неудачей, Данглар плелся, шаркая ногами, следом за своими коллегами, а Бурлен тем временем раздавал указания по телефону. Вообще-то Данглар шаркал всегда, отчего подошвы его ботинок изнашивались со страшной скоростью. Поскольку майор, не имея веских оснований делать ставку на красоту, стал приверженцем истинно английской элегантности, обновление лондонской обуви создавало ему массу проблем. И каждого, кто собирался пересечь Ла-Манш, он просил привести ему очередную пару.

На бригадира произвели сильное впечатление те крупицы знаний, которыми успел поделиться Данглар, и теперь он покорно шел рядом с ним. “Пообтерся слегка”, – сказал бы Бурлен.

Они расстались на площади Конвансьон.

– Позвоню, как только получу результаты, – обещал Бурлен, – это не займет много времени. Спасибо за помощь, но боюсь, вечером мне придется закрыть дело.

– Поскольку мы все равно ничего не поняли, – сказал Адамберг, беспечно махнув рукой, – можно дать волю фантазии. Мне, например, это напоминает гильотину.

Бурлен проводил взглядом уходивших коллег.

– Не беспокойся, – сказал он бригадиру. – Адамберг – это Адамберг.

Как будто этой фразы было достаточно, чтобы прояснить ситуацию.

– И все-таки, откуда он столько всего знает, ваш Данглар? Что у него в башке?

– Белое вино.


Не прошло и двух часов, как Бурлен позвонил Адамбергу: в первую очередь были начерчены вертикальные линии – сначала левая, потом правая.

– Как мы пишем H, – продолжал он. – Но затем она нарисовала вогнутую закорючку.

– То есть это не H.

– И не кириллическая буква.

А жаль, этот вариант мне, пожалуй, понравился. Потом она добавила наклонную линию, проведя ее слева направо.

– Перечеркнула улыбку.

– Вроде того. Короче, это дохлый номер, Адамберг. Ни инициалов, ни русского адресата. Просто неизвестный символ, непонятно кому предназначенный.

– Тому, кого она обвиняет в своем самоубийстве или предупреждает об опасности.

– Либо, – предположил Бурлен, – она действительно покончила с собой из-за болезни. Указав предварительно на что-то или на кого-то, может быть, на некое памятное событие. Прощальное признание на пороге небытия.

– А в чем признаются в последние мгновения жизни?

– В постыдной тайне, например.

– То есть?

– Внебрачные дети?

– Или грех, Бурлен. Или убийство. Что же такое совершила наша славная Алиса Готье?

– Славная, как же. Властная, непреклонная, а то и деспотичная. Малоприятная.

– У нее не было проблем с бывшими учениками? С Министерством образования?

– Она была на хорошем счету, ее никогда не переводили на другое место работы. Сорок лет в одном и том же коллеже, в проблемном районе к тому же. Но ее коллеги утверждают, что ученики, даже самые хулиганистые, сидели не шелохнувшись у нее на уроках, иначе огребли бы по полной. Ты ж понимаешь, директора буквально молились на нее. Стоило ей появиться на пороге класса, как галдеж прекращался. Все боялись ее наказаний.

– Не телесных, случайно?

– Нет, судя по всему, ничего такого не было.

– А что тогда? Она заставляла по триста раз переписывать домашнее задание?

– А вот и нет. В наказание она переставала их любить. Потому что, видишь ли, она любила своих учеников. Вот где таилась угроза – им страшно было потерять ее любовь. Многие под тем или иным предлогом приходили к ней после уроков. Тетка была не промах – достаточно тебе сказать, что как-то раз она вызвала на ковер юного рэкетира, который непонятым образом меньше чем за час сдал ей своих подельников. Вот такая вот женщина.

– Отсекала лишнее.

– Ты все думаешь о гильотине?

– Нет, о пропавшем письме. О неизвестном молодом человеке. Возможно, это кто-то из ее бывших учеников.

– Какое отношение может иметь ее знак к этому ученику? Символ клана? Компании? Не зли меня, Адамберг, я должен закрыть дело.

– Так потяни немного. Хоть денек. Объясни, что изучаешь кириллицу. А главное, не говори, что это мы тебя надоумили.

– Зачем тянуть? Что у тебя на уме?

– Ничего. Хочу немного подумать.

Бурлен обреченно вдохнул. Он знал Адамберга достаточно давно, чтобы понимать: глагол “подумать” в его случае ничего не значит. Адамберг вообще не думал, не садился один за стол с карандашом в руке, не сосредотачивался, глядя в окно, не записывал все данные на доске, снабжая их стрелками и цифрами, не подпирал кулаком подбородок. Он просто болтался без дела, бесшумно ходил туда-сюда, слоняясь из одного кабинета в другой, что-то обсуждал, не торопясь бродил по округе, но никогда никто еще не видел, чтобы он думал. Он напоминал рыбу, плывущую по воле волн. Нет, рыба не плывет по воле волн, у рыб всегда есть определенная цель. Адамберг был в этом смысле сродни губке, сносимой течением. Вопрос, каким течением. Кстати, поговаривали, что когда взгляд его подернутых пеленой глаз становится еще более отстраненным, в них всплывают водоросли. Его стихией было скорее море, чем суша.

Глава 5

Мари-Франс аж подскочила, заглянув в раздел некрологов. Она пропустила несколько дней, и теперь ей предстояло наверстать упущенное, то есть изучить десятки новых покойников. И не потому, что этот ежедневный ритуал доставлял ей какое-то патологическое удовольствие. Нет, она подстерегала – как ни ужасно это звучит, снова подумала Мари-Франс – кончину своей двоюродной сестры, которая когда-то прониклась к ней симпатией. У представителей этой зажиточной ветви их семьи было принято публиковать в газетах извещения о смерти. Именно таким образом она узнала, что на вечный покой отправились двое других кузенов, а также муж кузины, которая осталась теперь совсем одна и при деньгах – ее супруг, как ни странно, сколотил себе состояние, торгуя надувными шарами, и Мари-Франс непрестанно спрашивала себя, прольется ли на нее родственный золотой дождь. В ожидании этой манны небесной она уже произвела некоторые подсчеты. Насколько она потянет? Пятьдесят тысяч? Миллион? Больше? Что ей останется после уплаты налогов? И вообще догадается ли кузина сделать ее своей наследницей? А вдруг она все завещает обществу охраны орангутангов? Она прямо помешалась на этих орангутангах, и тут Мари-Франс ничего против не имела и готова даже была бы с этими беднягами поделиться. Не обольщайся раньше времени, девочка моя, читай себе спокойно извещения, и все. Кузине скоро девяносто два, немного осталось. Только вот в их семействе столетних старцев было хоть отбавляй. И никто из них за всю жизнь палец о палец не ударил, а это способствует долголетию, лично она так считает. Правда, данная конкретная кузина довольно долго горбатилась на Яве, Борнео и прочих жутких островах – все ради своих макак, – так что ей-то как раз досталось. Мари-Франс вновь углубилась в чтение, стараясь соблюдать хронологический порядок.

Режис Ремон и Мартен Дрюо, кузены покойной, а также ее друзья и коллеги с прискорбием сообщают о кончине Алисы Клариссы Анриетты Готье, урожденной Вермон, воспоследовавшей на шестьдесят шестом году жизни после продолжительной болезни.

Вынос тела состоится по адресу: дом 33-бис по улице…

33-бис. Она вспомнила крик сиделки: мадам Готье из дома 33-бис… Бедная женщина, она спасла ей жизнь, удержав от удара головой о землю, – теперь уж она в этом не сомневалась, – но как оказалось, ненадолго.

А вдруг это письмо… Письмо, которое она опустила в ящик… А что, если зря опустила? И оно явилось причиной катастрофы? Может, поэтому сиделка так протестовала?

По-любому письмо было бы отправлено, утешила себя Мари-Франс, приступив ко второй чашке чаю. От судьбы не уйдешь.

Как знать. Когда та дама упала, оно отлетело в сторону. Шевели мозгами, девочка моя, семь раз отмерь. А что, если у мадам Готье сработала… Как там говорил ее бывший начальник? Он повторял это при каждом удобном случае – что, если у нее сработала неосознанная мотивация? Ну, короче, это когда ты не хочешь что-то делать, но все же делаешь, по причине, скрытой под другой причиной? Возможно, у нее голова закружилась именно потому, что она боялась опустить это письмо? И она потеряла его как раз из-за этой неосознанной мотивации, отказавшись от своего намерения по причине причин, скрытых под другими причинами?

В таком случае она сама и исполнила роль судьбы. Она, Мари-Франс, приняла решение завершить начатое старой дамой. А ведь она точно отмерила свою мысль, столько раз, сколько следует, прежде чем направиться к почтовому ящику.

Забудь, ты все равно никогда ничего не узнаешь. И кто сказал, что письмо повлекло за собой печальные события? Все это пустые фантазии, девочка моя.


Но и к обеду Мари-Франс не удалось ничего забыть, подтверждением чему служил тот факт, что она вообще не продвинулась в чтении некрологов и до сих пор не узнала, умерла ли уже ее кузина, любительница орангутангов, или нет.

С дурной головой и болями в животе она побрела в магазин игрушек, где работала на полставки. А все потому, девочка моя, что ты зацикливаешься на одной мысли, и тебе ли не знать, что папа всю жизнь талдычил по этому поводу.

Нельзя сказать, что она никогда не обращала внимания на комиссариат полиции, мимо которого проходила шесть дней в неделю, просто на этот раз он засветился перед ней, словно маяк в ночи. “Маяк в ночи” – это тоже папино выражение.

“Но маяк плох тем, – добавлял он, – что мигает. Поэтому твоя цель то возникает, то исчезает, и так до бесконечности. Да и гаснет он, как только взойдет солнце”. Так вот, солнце взошло уже давно, а комиссариат все светился, словно маяк в ночи. Лишнее доказательство тому, что порой не грех внести некоторые поправки в отцовские скрижали, не в обиду ему будет сказано.


Она боязливо переступила порог, заметив мрачного парня за стойкой дежурного и чуть поодаль напугавшую ее женщину гигантских размеров, за ней виднелся невразумительный блондинчик, тоже мало радости, а еще дальше потрепанный мужик, напоминавший старую птицу, сидящую в гнезде в ожидании последнего выводка, – как же, размечтался, – а вон еще какой-то тип, читающий – на зрение Мари-Франс никогда не жаловалась – журнал о рыбах, и жирный белый кот, спящий на ксероксе, и амбал, явно готовый стереть в порошок всех вокруг, – одним словом, она чуть было не повернула обратно. Ну нет, спохватилась она, это все потому, что маяк мигает, и сейчас он как раз погас. Мимо нее прошаркал пузатый тип, весьма элегантный, но совершенно бесформенный, бросив в ее сторону цепкий взгляд голубых глаз.

– Вы что-то ищете? – Дикция у него была безупречной. – Здесь, мадам, мы не принимаем заявлений о краже, нападении и тому подобном. Вы находитесь в отделе уголовного розыска. Убийство и причинение смерти.

– А есть разница? – тревожно спросила она.

– Огромная, – сказал человек, чуть нагнувшись, словно поклонился ей, как в прошлом веке. – Убийство – это преднамеренное преступление. Причинение смерти бывает невольным.

– Тогда да, я, возможно, по вопросу о причинении смерти, совсем-совсем невольном.

– Хотите подать заявление?

– Нет. Видимо, это я причинила смерть, сама того не желая.

– Вы участвовали в драке?

– Нет, комиссар.

– Майор. Майор Адриен Данглар. Всегда к вашим услугам.

Давненько, а то и вообще никогда с ней не говорили так учтиво и обходительно. Он был некрасивый и весь какой-то развинченный, что ли, – но боже мой, прекрасные слова майора полностью покорили ее. Маяк зажегся вновь.

– Майор, – сказала она уже более уверенно, – я боюсь, что отослала письмо, послужившее причиной смерти.

– В письме содержались угрозы? Оно было гневным? Мстительным?

– Ой, нет, майор. – Ей нравилось произносить это слово, оно как бы придавало значительности лично ей. – Я понятия не имею.

– О чем, мадам?

– О том, что там было внутри.

– Но вы же сказали, что отправили его, не так ли?

– Что да, то да, отправила. Но я хорошенько все обдумала перед этим. Ни слишком мало, ни чересчур.

– А зачем вы опустили его в ящик – я правильно вас понимаю? – если это было не ваше письмо?

Маяк погас.

– Потому что я подобрала его с земли, а та дама потом умерла.

– То есть вы опустили письмо своей приятельницы, так?

– Да нет же, я с ней даже не была знакома. Я просто спасла ей жизнь. Всего-навсего.

– Это грандиозно, – сказал Данглар.

Бурлен же говорил, что Алиса Готье вышла из дому, чтобы опустить письмо, которое потом пропало.

Он выпрямился во весь рост, насколько мог. Вообще-то майор был высоким человеком, гораздо выше невысокого комиссара Адамберга, но никто этого толком не замечал.

– Грандиозно, – повторил он, понимая замешательство женщины в красном пальто.

Маяк снова зажегся.

– Но потом она умерла, – сказала Мари-Франс. – Я прочла о ее смерти сегодня утром в разделе некрологов. Я иногда их просматриваю, – объяснила она слишком поспешно, – чтобы не пропустить похороны кого-то из родственников или старых друзей, ну понимаете.

– Это делает вам честь.

Мари-Франс приободрилась. Она как-то даже прониклась симпатией к этому человеку. Он все правильно понял и мгновенно отпустил ей грехи.

– Ну и вот, я прочла, что скончалась Алиса Готье из дома 33-бис. А ведь я опустила именно ее письмо. Господи, майор, а вдруг это все из-за меня? А ведь я отмерила семь раз свою мысль, ни больше ни меньше.

При имени Алисы Готье Данглар вздрогнул. А в свои годы он вздрагивал так редко и его интерес к мелочам жизни испарялся так быстро, что он даже испытал благодарность к своей собеседнице.

– Какого числа вы опустили письмо?

– Ну, в прошлую пятницу, когда ей стало плохо на улице.

Данглар встрепенулся.

– Прошу вас проследовать за мной к комиссару Адамбергу, – сказал он, уводя ее за плечи, словно боялся, что она, будто драгоценный сосуд, может разбиться, растеряв по дороге одной ей ведомые факты.

Мари-Франс покорно позволила отвести себя в кабинет главного начальника. Его фамилию, Адамберг, ей уже приходилось слышать.

Но когда куртуазный майор открыл дверь высокого кабинета, ее постигло разочарование. Там сидел, положив ноги на стол, вялый полусонный тип в черном полотняном пиджаке и черной же футболке – ему явно было далеко до галантных манер ее спутника.

Маяк начал гаснуть.

– Комиссар, эта дама говорит, что опустила прощальное письмо Алисы Готье. Мне кажется, вам следует выслушать ее.

И тут дремлющий, как ей показалось, комиссар мгновенно открыл глаза и выпрямился на стуле. Мари-Франс нехотя двинулась к нему, расстроившись, что приходится бросить любезного майора ради этого тюфяка.

– Вы тут директор? – спросила она с досадой.

– Я комиссар, – улыбнулся Адамберг, он давно уже привык, что в обращенных на него взглядах часто читалось недоумение, и не переживал по этому поводу. Он жестом пригласил ее сесть напротив него.

С руководством не водись, говорил папа, они хуже всех. Если честно, он еще добавлял “засранцы. Мари-Франс ушла в себя. Заметив ее сдержанность, Адамберг сделал знак Данглару сесть рядом с ней. И правда, она решилась заговорить только по настоятельной просьбе майора.

– Я направлялась к своему дантисту. Пятнадцатый округ не ближний свет. И тут на тебе, она шла, опираясь на ходунки, ей вдруг стало плохо, и она упала. Я подхватила ее, поэтому она не ударилась головой о тротуар.

– Отличная реакция, – сказал Адамберг.

Никакой тебе “мадам”, в отличие от майора. Даже “грандиозно” не сказал. Избитые полицейские словечки, а полицейских она – внимание! – никогда не любила. И если тот первый оказался джентльменом, пусть даже джентльменом, сбившимся с пути истинного, его начальник был обычным легавым, еще немного – и он все повесит на нее. Придешь свидетелем, выйдешь обвиняемым.

Маяк погас.

Адамберг снова взглянул на Данглара. И речи быть не может о том, чтобы попросить у нее удостоверение личности, как того требуют правила, не то они потеряют ее навсегда.

– Мадам оказалась там чудом, – заверил его майор, – и спасла пострадавшую от падения, которое могло оказаться для нее роковым.

– Само Провидение поставило вас на ее пути, – подхватил Адамберг.

Еще не “мадам”, но уже какой-никакой комплимент. Мари-Франс повернулась к нему, вся в протесте.

– Хотите кофе?

Никакого ответа. Данглар встал за спиной Мари-Франс и, глядя на Адамберга, беззвучно, одними губами, произнес по слогам слово “мадам”. Комиссар кивнул.

– Мадам, – повторил Адамберг, – не желаете ли кофе?

Женщина в красном удостоила его чуть заметного наклона головы, и Данглар поднялся к автомату с напитками. До Адамберга, надо надеяться, дошло, в чем дело. Посетительницу надо было успокаивать, проявлять учтивость и всячески потакать ее комплексам. А также следить за комиссаром, привыкшим изъясняться слишком непринужденно и естественно. Но он был естественным от природы, он таким родился, появившись на свет прямо из дерева, или из воды, или из скалы. Из Пиренейской горы.

Подав кофе – в чашках, а не в пластиковых стаканчиках, – майор снова взял беседу на себя.

– Значит, вы подхватили ее, когда она падала, – уточнил он.

– Да, и ее сиделка тут же прибежала ей на помощь. Она кричала и клялась, что мадам Готье категорически запретила провожать ее. Заправляла там всем аптекарша, а я только собрала вещи, выпавшие из сумочки. Это бы и в голову никому не пришло. Спасателям же не до того. Хотя в сумке сосредоточена вся наша жизнь.

– Верно замечено, – подбодрил ее Адамберг. – Мужчины вот распихивают все по карманам. Значит, вы подобрали и ее письмо?

– Наверняка она держала его в левой руке, потому что оно приземлилось по другую сторону от сумки.

– А вы наблюдательны, мадам, – улыбнулся Адамберг.

Его улыбка пришлась ей по душе. Как мило. Она почувствовала, что сумела заинтересовать начальника.

– Просто в тот момент я толком даже не сообразила. И только позже, по дороге к метро, обнаружила его в кармане пальто. Но я же его не нарочно стащила!

– Такого рода поступки мы совершаем механически, – сказал Данглар.

– Вот-вот, механически. Увидев имя отправителя – Алиса Готье, я поняла, что это ее письмо. Тогда я семь раз подумала, не меньше и не больше.

– Семь раз, – повторил Адамберг.

Как, интересно, сосчитать количество мыслей?

– Не пять и не двадцать. Отец говорил, что, прежде чем действовать, надо семь раз отмерить мысль в уме, никак не меньше, а то можно наделать глупостей, и главное – не больше, потому что так и будешь ходить по кругу. А если долго ходить по кругу, то ввинтишься в землю, как шуруп. И потом уже на поверхность не выбраться. Так вот, я подумала: пожилая дама решила выйти одна, чтобы отправить письмо. Видимо, ей это было важно, правда же?

– Очень важно.

– Вот и я так решила, – сказала Мари-Франс уже уверенней. – И еще раз проверила, ее ли это письмо. Она написала свою фамилию крупными буквами на обратной стороне конверта. Сначала я хотела отнести письмо ей, но ее уже увезли в больницу, а в какую? Я понятия не имела, медики ни слова мне не сказали, даже фамилию не спросили, вообще ничего. Затем я решила, что лучше всего вернуть его в дом 33-бис – сиделка назвала адрес. Но в тот момент я была всего на пятом обороте мысли. Ну, нет, только не это, сказала я себе, ведь пожилая дама запретила сиделке идти за ней. Возможно, она ее остерегалась. И, уже отмерив мысль семь раз и все хорошенько взвесив, я набралась духу завершить то, что не удалось бедной женщине. И отправила письмо.

– А вы, случайно, не обратили внимание на адрес, мадам? – спросил Адамберг с ноткой тревоги в голосе.

Он мог вполне допустить, что его собеседница, зажатая от страха, как бы чего не вышло, и постоянно испытывая муки совести, сочла, что прочесть имя адресата было бы нескромно с ее стороны.

– А куда мне было деться, я ж это письмо изучила вдоль и поперек, пока размышляла. И потом, мне надо было прочесть адрес, чтобы выбрать правильный отсек в почтовом ящике: “Париж”, “Пригороды”, “Провинция” или “Зарубежные страны”. Тут важно не ошибиться, не то корреспонденция затеряется. Я сто раз перепроверила, семьдесят восьмой департамент, Ивлин, и только потом опустила письмо. Но теперь выяснилось, что она умерла, и я боюсь, что совершила ужасную глупость. А вдруг письмо послужило причиной чего-то. Чего-то, что ее убило. Тогда это будет непреднамеренное убийство? Вы не знаете, от чего она умерла?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8