Фируза Замалетдинова.

Рассказы



скачать книгу бесплатно

* * *

В ту весну дед Акрам переселился на кладбище – отправился в мир иной. Навсегда. Нас осталось трое – бабушка, я и Надежда, дожидающихся возвращения дяди Равиля.

Наконец настал долгожданный день: широкоплечий, подпоясанный ремнём, громадного роста солдат, нагибаясь, зашёл в низкие ворота бабушки Асхабджамал… Он был и похож, и непохож на дядю Равиля. Хотя, кто ещё зайдёт в этот дом? Тем более в солдатской форме…

– Дядя Равиль приехал! – весть о его приезде домашним я принесла.

Через несколько минут у ворот бабушки Асхабджамал собрались соседи. Сначала прибежала ребятня. Потом агаи[5]5
  Агаи – дяди (мн. число от агай – дядя).


[Закрыть]
… Он со всеми поздоровался. На его лице играла улыбка.

Как мы обрадовались в тот день, как были веселы! По голубому небу тихо проплывали белые облака, вдоль огородов в траве сверкали жёлтые одуванчики. Весь мир озарялся каким-то тёплым светом…

Скворец исполнил все песни, которые знал. У «дверей» своего скворечника концерт давал. Я долго слушала его пение, а сама смотрела на старый скворечник, с которого слезла краска, высохла веточка. Кажется, вся деревня радовалась приезду дяди Равиля. Он же всем всегда помогал, кому сено-солому подвозил, кому дрова рубил. Целый день солнце сияло от радости, люди открыли окна своих домов…

А дядя Равиль и правда стал государственным человеком. Такой он был степенный, и одежда указывала на это. А фуражка солдатская какова! Не тот уже мальчик, увешанный платочками, подаренными деревенскими девушками, который со своими друзьями шёл по улицам и пел прощальные песни перед отъездом. Казалось, в фуражке был весь секрет армейской службы, солдатской жизни и чести…

Соседские мальчишки по очереди примеряли на своих головах эту фуражку, целый день кружились около солдата.

Я его в тот же день встретила. Вышла за водой к колодцу и вдруг услышала его и родной, и чужой голос.

– Сейчас, сейчас, подожди…

– Здравствуйте, дядя Равиль! – поздоровалась я тихим голосом.

– Здравствуй, сестрёнка! Это ты мне писала письма? Как же ты выросла… – он говорил прерывистыми предложениями, – дай сюда вёдра, сам наберу воду…

Кажется, я потеряла дар речи… Лицо пылало… Еле-еле взяла вёдра и зашагала. Коленки дрожали. А вёдра были такими лёгкими…


Наша радость недолго длилась. Через три дня дядя Равиль уехал на какую-то ударную стройку.

В тот день бабушка Асхабджамал несколько раз заходила к нам. И только о нём и говорила:

– Он сказал, что соседская девочка так выросла. Только назвала, мол, его «дядя» и то да сё…

Что хотела этим сказать бабушка, неизвестно, но, когда мои вёдра наполнял водой, дядя Равиль ко мне отнёсся как к сестрёнке.

– Опять письма будем писать? – спросила я у бабушки.

– Адреса нет ещё, доченька, а я пока ночами подумаю о том, что будем писать.

Очень хороший он, сыночек. Очень. Говорит, что купим корову…

Но от дяди Равиля не было писем. А потом он стал еженедельно приезжать. Бабушка Асхабджамал уже редко выходила на улицу, у неё постоянно повышалось давление.

И в один летний день дядя Равиль привёз с собой прекрасную Сылу-апа с длинными волосами…

На улице был сильный ветер. Он срывал ветки с деревьев, бил по окнам. Сорвался скворечник, который был сделан руками дяди Равиля, он упал и разбился. Да и веточку ветер куда-то унёс…

На следующий день состоялась их так называемая свадьба. Родственники и ещё несколько человек сходили в сельский Совет, там они и расписались… Бабушка и меня послала с ними со словами: «Ближе тебя у меня никого нет, доченька, ты одна знаешь все мои тайны-секреты». Какие такие тайны-секреты?


Вообще-то, такое повествование о происходящем не было бы полным, если я не скажу ещё о том, какое испытание ждало дядю Равиля…

О каких тайнах и секретах говорила бабушка, я только тогда и поняла.

Златовласая Сылу-апа была намного красивее наших деревенских девушек. Дядя Равиль только и смотрел на неё… Сылу-апа, застенчиво улыбаясь, прижималась к нему. Значит, и она любит его… Таким образом, в дом бабушки Асхабджамал, где жила светлая Надежда, постучалась и Любовь…

* * *

На пересечении двух дорог, которые вели к переулку, встретились их тропы.

…Они оба как две капли воды были похожи на дядю Равиля. Женщина в блестящем разноцветном полосатом узбекском платье и мальчик с квадратной тюбетейкой на голове… Их блестящая одежда для нашей деревни выглядела слишком чужой. Казалось, эта тётя появилась откуда-то из далёкого мира и вела с собой детство дяди Равиля… По моему телу побежали мурашки. Чего я испугалась, не знаю. Неужели и такое возможно в жизни? В день свадьбы появление этих двоих, родных людей, – заметно было невооружённым глазом, что это испытание судьбы… Дядя Равиль, поражённый этой встречей, остановился. Крепче сжал руку Сылу-апа. Глаза засверкали как молнии. Приблизились. Дядя Равиль, наклонив голову, поздоровался:

– Здравствуйте, апа! – Голос у него дрожал.

– Здравствуй, сынок! – сказала женщина в блестящем платье. Она не знала, куда спрятать свои руки. Две длинные косы откинула назад, стала перебирать несуществующие складки на платье. На глазах появились слёзы. Слышалось биение её сердца, всё платье билось в унисон.

Домой они такими и пришли. Бабушка Асхабджамал под ноги молодой невесты положила подушку, алюминиевой ложкой угостила мёдом.

– Спасибо, мама, – сказала невеста.

– Спасибо, мама, – сказал дядя Равиль.

Чужую женщину бабушка потом только увидела. Они обнялись. Началась какая-то суета. Звуки плача я услышала через окно. От этой суеты мне захотелось убежать подальше, поэтому я пошла к реке. Этот дом, где мы с бабушкой писали письма дяде Равилю, потерял свою таинственность, но в то же время и приобрёл что-то новое…

Во время встречи молодых приезд чужой женщины, оказывается, мама тоже заметила. Когда я пришла домой, у нас была соседка Аниса-апа. Они говорили о той женщине. Аниса-апа ещё многих наших деревенских не знала, она недавно вышла замуж, приехала откуда-то издалека.

– Что за женщина в узбекском платье приехала? – спросила Аниса-апа.

– Настоящая мать Равиля. Суфия же его из тюрьмы привезла… Там родила…

– Из тюрьмы? – переспросила соседка.

– Спелое яблоко черви едят, соседушка, – ответила мама.

Я, как ошпаренная, назад отпрянула. В тюрьму же сажают только преступников. Как в нашей деревне могли жить преступники? И рядом с бабушкой Асхабджамал? Что это было ошибкой, даже я, малолетка, догадывалась.

– Да, из тюрьмы привезла. Наверное, хотела выйти пораньше и поэтому так поступила, бедная.

Мама, увидев моё недоумённое лицо, пристально глядя в глаза Аниса-апа, продолжила:

– Шаль продавала. Сама вязала… Посчитали спекулянткой и юную девушку посадили. Тогда торговать чем-то считалось преступлением. Жёсткие были законы…

– Откуда узнали о продаже?

– Написали жалобу на неё… – добавила мама после недолгого молчания, – кто из нас в этом мире сам хозяин своей судьбинушке, Аниса?..

Люди… Зачем вы так поступили с бабушкой Асхабджамал?! Зачем её так сильно обидели?! Зачем тронули её дочь?! В моём сердце рождались искры ненависти к людям. Потом я представила лицо бабушки Асхабджамал. Ведь в её душе нет ни капли ненависти, как такое может быть? Нет, нет… Наверное, нельзя обижаться на людей… Нельзя…

Она с той женщиной и её сыном Бахрамом пришли к нам ночевать. По традиции, молодожёны в первую ночь остаются только вдвоём.

Я с удивлением рассматривала босые ноги Бахрама, на которых не было ни одной цыпки, но мои разгорячённые уши от услышанного всё равно были на макушке. Мне до конца хотелось узнать все тайны…

Мама приготовила небольшой ужин. Гости расселись за столом.

– По сыну скучала, наверное, Суфия? – мама вопросительным взглядом глянула на гостью.

– У меня на сердце камень уже, Гульнур, – устало ответила женщина. Немного помолчав, добавила: – Сердце матери, оказывается, всё чувствует. Кто бы мог подумать, что я приеду именно в день свадьбы?

Мне показалось, что Суфия-апа была благодарна и мужу-узбеку, и тому, что та сторона её приняла как свою. Из разговора поняла, что у неё ещё есть пятеро детей и что она приехала просить прощения у своей старой матери и отблагодарить её за всё. Да и сына, наверное, хотела увидеть. Но она об этом промолчала…

После свадьбы Суфия-апа с сыном уехали по левой дороге, а дядя Равиль с женой – по правой. Давление бабушки Асхабджамал опять поднялось, и она всю ночь пролежала в бреду. Мама была рядом с ней. Утром бабушки не стало.

– Она бредила тобой, дочка, всё время говорила: «Рузия, доченька, пиши, пиши»…

Наверное, вспоминала годы, когда жила Надеждой… и Надежда, может быть, облегчила её уход…


Дядя Равиль жил в городе и очень редко приезжал в деревню. Говорили, что ремонтировал телевизоры. Он был очень отзывчивым, старался всем помогать. И люди платили ему водкой. Расплачивались за работу. Один день… Два дня… Один год… Два года… И он умер, отравив своё сердце. Люди о нём плохого не говорили. Наверное, понимали свои безвинные ошибки…

* * *

В каждый свой приезд в деревню я прохожу мимо старого дома, который стоит как раненая птица, раскинувшая свои крылья. Мне всё время кажется, что в этом доме до сих пор живёт большая Надежда бабушки Асхабджамал. Надежда эта, наверное, желая всем помочь, всё ещё мечется по старому дому… Вон там, за упавшей калиткой, на стене сарая висит пила деда Акрама. А дома на столе, может, ещё стоит и пиала с орехами…

Желая увидеть скворечники, устремляю взгляд на берёзу, но там ничего нет. Сейчас даже птицы не хотят прилетать в деревню!

А одинокая старая берёза у старого дома всё шумит и шумит, тоскуя о них. Листья её будто лепечут нам: «На земле прожило поколение безобидных, милосердных и добрых людей. Расскажите о них миру!..»

Да, да, они так и говорят! Я всем своим существом чувствую это и слышу…

Яблоко

– Опоздаем, вставай! – шепнул солнечный луч.

От резкого вздрагивания, одеяло сползло на другую сторону постели. Он торопливо натянул штаны и рубашку. К одной штанине прилипла болотная тина Жёлтого родника. Она упала и с шумом ударилась о ножку стула. И… ему стало хорошо.

Оказывается, он не в городе, а в гостях у бабушки. И в школу не надо идти. Никто не торопит его. Со дня рождения некогда видеть солнечный луч: торопят взрослые. Сначала в детский сад, потом в школу.

– Чип-чип-чип… Чип-чип-чип…

– Кыт-кыт-кыт… Кыт-кыт-кыт…

Вот и бабушка, кажется, во дворе. Кур кормит.

Мальчик расчесал волосы перед зеркалом, в чемодане, оставленном матерью, разыскал свои белые носки. Вышел и уселся на тщательно, до янтарной желтизны вымытом, влажном крыльце. Надел белые носки на начавшие трескаться ноги, похлопал штанины брюк. Болотная грязь, превратившись в пыль, осыпалась на носки. Снова вспомнился город. От немного испорченного настроения надул рот.

– Здравствуй, киска!

Мальчик посмотрел в сторону высокого крыльца соседного дома, откуда раздался странный голос. Там он увидел девочку, двумя кулачками тёршую глаза. Она, округлив рот, сладко зевала. Волосы растрёпаны, сама босоногая, в ночной рубашке. Девочка потянулась к солнцу, к белым облакам, затем сбежала на траву и звонко закричала:

– Здравствуйте, цыплята!

– Чип-чип-чип, чип-чип-чип, – ответили цыплята, собравшись у крыльца.

На губах девочки засияли лучи солнца, лицо её засветилось как летний день в середине лета. Опираясь одной рукой о подпорку крыльца, она снова приветствовала:

– Здравствуй, петушок!

– Ку-ка-ре-кук! – сказал петух, узнав её по голосу, и, задрав красивый хвост, примкнул к курам.

Девочка пальцами попыталась поправить упавшие на глаза спутанные волосы. Сладко потянулась и вновь закричала:

– Здравствуйте, куры!

– Кыт-кыт-кыт, кыт-кыт-кыт, – те гурьбой подбежали к ней.

Цыплята, испугавшись, пустились в рассыпную. В этот момент вся природа отражалась в глазах девочки.

Мальчику вдруг захотелось снять свои белые носки, и он босиком помчался домой. Вспомнил, что в холодильнике бабушки было два больших яблока. Вчера сам сорвал их в саду. Взяв по яблоку в руки, мигом спустился с крыльца.

– Здравствуй, солнце!..

Девочка стояла уже на самом верху, на ступеньке у порога в дом. Мальчику показалось, что она находится высоко-высоко, возле белых облаков, у солнца.

– Эй, девочка! – позвал он несмело.

Девочка не обратила внимания, кажется, и не слышала.

– Эй, девочка! – позвал он вновь, перекатив в ладонях румяные яблоки. – Айда, приходи, вдвоём будем играть.

– Яблоко! – прошептала девочка. – Яблоко!

И, сбежав босиком по ступенькам, направилась по тропинке по зелёной лужайке, глядя на яблоки в руках мальчика.

А на улице их вмиг окружили босоногие мальчишки в грязных штанах. В мгновение ока одно из румяных яблок перешло в руки беззастенчивых алабаев[6]6
  Алабай – пройдоха, проныра.


[Закрыть]
. Кто-то из кармана вытащил ножик. Начался делёж. Девочка во все глаза смотрела на второе яблоко в руках мальчика. А тому хотелось разделить его только на двоих. Да, половину себе, половину ей. Не получится. Ножик спрашивать бесполезно. Сейчас же разрежут на куски и растащат. И в этот момент у него в голове созрела мысль, и он заторопился её высказать:

– Эй, девочка, на, беги домой. Разрежь пополам и половину принеси мне.

В глазах мальчика отразились растрёпанные ветром волосы, мягкие, полные ножки девочки.

В тот день, подняв дорожную пыль, спокойно лежащую на обочине, на легковой машине приехали отец с матерью. Дом заполнился городскими запахами: банана, лимона, апельсина. Чуть погодя на бельевую верёвку во дворе вывесили, постирав, запачканные в болотной грязи его брюки.

Затем мальчика, надев белые носки, вычищенные ботинки, хорошо отутюженные брюки, посадили на заднее сиденье легкового автомобиля.

…А очень скоро и бабушка насовсем переехала из деревни в город.

Молодухи

Мама мне говорила, что не только людские судьбы, даже птичьи не бывают похожими. Этой весной на берёзу, растущую напротив нашего дома, снова вернулся скворец. Вернулся один. Наверное, потерял свою половинку в пути. Мама тяжело вздыхает… птицы не могут опереться на крылья друг друга.

Мама рассказывает мне о птицах. А я сижу и вспоминаю своих подружек.

* * *

Да, их у меня две. Две подруги. Одна, Гульсирин, живёт на том конце улицы, а на этом – Нурзада. Мы часто захаживаем друг к другу повидаться…

Гульсирин из большой шумной семьи. У неё четыре сестрёнки и братишка. Да и старший брат в прошлом году из башкирской стороны привёл в дом невестушку, которая вот уже целый год перед печкой постоянно чистит картошку. Приди к ним в любое время суток, наткнёшься на одну и ту же картину: перед большой русской печью в цветастом платке сидит сноха, в руках у неё блестящий алюминиевый нож, а рядом с ней ведро грязной картошки.

У нас чернозём. Приходится мыть картошку несколько раз, пока не появится желтизна. Поэтому и смывают только землю.

А рядом с печкой бормочет её свекровь – тётя Кафия, которая постоянно чем-то недовольна. Она всегда выглядит сердитой. Даже здороваться с ней тяжело. Если спросишь, как здоровье, она отвечает: «Что, ты врач, что ли, о моём здоровье справляться?» И всё желание с ней разговаривать отпадает. А мне в такие дни становится плохо. Целыми днями думаю о происходящем в их доме. Иногда не смыкаю глаз, жалея Гульсирин и особенно их сноху. Тот нож и ведро с картошкой тоже всё время перед глазами, мне жалко даже их.

Как только я к ним прихожу, тётя Кафия начинает стонать и ругать свою сноху:

– Что, пораньше нельзя было тебе встать и почистить эту картошку? Расселась тут прямо на моём пути…

Сноха не отвечает. У неё в руках острый алюминиевый нож. Она чистит картошку.

– Мама, ну хоть перед чужими людьми не ворчи, а… – это Гульсирин встревает. Она перед зеркалом наводит марафет. Ей передо мной неудобно за свою мать.

– Ай, рука болит, нога горит… ну вот, если б с утра она всё почистила, то не сидела бы тут, посередине дома, – тётя Кафия продолжает ворчать.

Мне уже и сам дом, и окна кажутся маленькими, да и потолок будто вот-вот упадёт. Я начинаю задыхаться. А она знай себе возится около печки и даже не смотрит на сноху, но голос её всё повышается:

– Нет чтобы с утра пораньше встать… Соня… Ай, моя спина, ай, ноги мои, ноги…

Мне хочется громко заплакать от жалости к молодухе. Она похожа на Айсылу из сказки, которую мачеха заставляла таскать воду в бездонную бочку. Её хоть к себе взяла луна…

– Что ты поставила своё ведро тут под ноги… ай, мои ноги… умираю… Будь ты проклята…

Последнее предложение кому адресовано, непонятно, снохе или болезни. Сноха молчит. И не торопясь продолжает свою работу. И с места не двигается. Как сидела, так и сидит. А свекровь придирается к ней без причины. Потому что перед печкой свободного места много и спокойно можно её обойти. Да и никто из домашних не заходит туда. Там всегда возятся вдвоём свекровь и сноха. Тётя Кафия подбрасывает в печку поленья, а сноха чистит картошку…

А девочки, в основном, крутятся около зеркала. Вот Гульсирин спокойно красится… Моё сердце готово уже выпрыгнуть из грудной клетки, оно готово улететь, плохо ему тут. Каждый раз корю себя в том, почему я прихожу сюда. Но не могу не прийти. Здесь живёт моя близкая подруга, – хранительница всех моих девичьих секретов. Она очень весёлая, хорошенькая. Вот Гульсирин заканчивает наряжаться, наконец, мы идём к выходу. И в это время открывается дверь… Вытянув испачканные в грязи и машинном масле большие лопатообразные руки, заходит её старший брат. Он тракторист. Все в деревне хвалят его, говорят, что он является хозяином годового урожая, который вырастает на наших полях. Это он пропадает круглыми сутками на картофельном поле. До женитьбы, говорят, Нур не очень хорошо работал, но женитьба его изменила в хорошую сторону. Сейчас сразу видно, что он – настоящий работяга. Нур в масляном комбинезоне проходит к печке. Его большие руки тянутся к жене. Он не замечает даже нас. Всё его внимание обращено на молодую жену: улыбается и подмигивает ей.

В доме сразу становится как-то свободно. Потолки кажутся высокими. Окна начинают смеяться. И молодая жена тоже светится от улыбки. Они видят только друг друга. Сноха берёт в руки кумган и идёт навстречу мужу. Я поражаюсь, как она может улыбаться? Или я даже восхищаюсь, не знаю.

– Есть хочется, – начинает говорить мужчина, – вспахал поле за Журавлиной горой…

– И суп готов, и чай вскипел, сынок, проходи, – встревает мать и снова начинает роптать на свою болезнь: – Ай, как ноет нога….

Свекровь уже не ворчит на сноху. Но мне всё же кажется, если бы сноха не знала этого дома, а её муж жил бы только на своих полях, то они могли бы быть намного счастливее… Мы перешагиваем через ненависть и любовь, через смерть и жизнь. И сразу же обо всём этом забываем. Мы живём в молодости. И наши розовые мечты никак не могут ужиться с этой действительностью.

До середины деревни идти долго. Там наша школа. По воскресеньям мы, три подруги – я, Гульсирин и Нурзада, приходим туда работать над следующим выпуском школьной стенгазеты. Нурзада живёт по пути в школу. Мы с Гульсирин заходим к ним. Она, как всегда, ещё спит.

– Тише, девочки… Дети спят… – встречает нас её мать.

– Она такая соня, давно пора ей вставать, – шутим мы.

– В молодости сон бывает сладким. Пусть выспится, – шепчет тётя Айния. – Проходите, проходите.

Мы за тётей проходим в спокойный мир тишины. Напротив кровати Нурзады висит яркий цветастый полог. Там за пологом ещё одна кровать. С полуоткрытого окна врывается весенний ветерок, принося с собой запах сирени, цветущей черёмухи, и раскачивает полог.

– Пришли уже? – Нурзада, полуоткрыв глаза, потягивается.

– Да, доченька, пришли. Давай, вставай, оденься и выходи на кухню, сейчас испеку блины, да и чай готов… пусть братья поспят ещё, не шуми…

Наши глаза устремлены на полог. Слышится таинственный шёпот: «Нужно вставать!», и за цветастой занавеской происходит оживление.

– Уйди, дурачок! – раздаётся полный нежности тоненький голосок.

Это молодая жена брата. Её зовут Сюмбель. В деревне прошёл слух, что сын Расиха привёл молодуху из татарской деревни чувашской стороны. В это время из-за полога появляется брат Нурзады с женой на руках. Это выглядит так сказочно. Мы боимся их сглазить, что устремляемся на кухню. Не то что сказка, нам не по себе видеть их в нижнем белье. Перед их мамой особенно.

– Сынок, не балуйся… не стыди уж Сюмбель, – мать с улыбкой смотрит на своих детей и идёт за нами.

Сюмбель на руках мужа кажется маленькой птичкой, которая вот-вот собралась улететь. А он, высокий, на руках бережно держит свою драгоценность. Они счастливы, весело смеются. Они вдвоём в этом мире…

Пока проходим на кухню, тётя Айния тоже смеётся. Она в этом доме словно голубь мира. Их разговоры с мужем тоже похожи на воркование голубей, от них рождается яркий свет, который касается своими лучами и нас. Будто бы голубь мира поглаживает нас своим крылом… не только нас, но даже и сноху…

После нас за стол садятся счастливые молодые и добрыми пожеланиями провожают нас. Не знаю, о чём подумала тогда Гульсирин, но я задумалась: как быть? Завидовать любви или наоборот пожалеть её?

* * *

Спустя много лет мы встретились с Нурзадой в парке. Вспоминали нашу юность, школьные годы. Я спросила о брате:

– Как он, всё ещё на руках носит свою жену?

– Да. Так же, как и раньше, – ответила Нурзада, – он же любит её. Да и детей у них не было… А наша сноха умеет быть такой, чтоб носили на руках…

Мы за нашей беседой не заметили, как мимо нас прошла женщина с инвалидной коляской. Вдруг она остановилась и посмотрела на нас.

– Ой, вы же подруги нашей Гульсирин.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7