Фиона Бартон.

Дитя



скачать книгу бесплатно

В кухне она налила в раковину воды и принялась чистить овощи для кассероли. От холодной воды быстро занемели пальцы, так что трудно стало держать нож, но Анджела все равно, уже машинально, продолжала скоблить морковь.

Она попыталась нарисовать в воображении, как выглядела бы Элис сейчас, но это было очень трудно сделать. У нее имелась всего одна фотография малышки. Точнее, Анджелы и Элис. Ник снял их тогда на свой простенький кодаковский «Инстаматик», но изображение вышло нечетким. Муж сделал его слишком торопливо. Анджела крепко вцепилась пальцами в кухонную стойку, как будто это физическое усилие способно было помочь ей увидеть лицо пропавшей дочурки. Но желанный образ, конечно, так и не явился.

По той фотографии она как раз и знала, что у Элис на голове пушок темных волос, как когда-то был у ее брата Патрика. Но сама Анджела при родах потеряла слишком много крови и к тому же от «Петидина» была еще немного не в себе, когда ей впервые дали в руки дочь. Впоследствии, когда Элис уже пропала, Анджела расспрашивала Ника, какая та была – но муж не мог сказать ничего больше. Он не разглядывал ее так, как сделала бы это Анджела, запоминая каждую черточку новорожденной. Он сказал без подробностей, что девочка была прелестной.

Анджела сомневалась, что Элис была бы похожа на Патрика. Тот родился довольно крупным, а Элис была такая маленькая и хрупкая. Едва пять фунтов набирала[3]3
  5 английских фунтов – это 2,27 кг.


[Закрыть]
. Но все равно, силясь увидеть в своих детях исчезнувшую Элис, Анджела частенько разглядывала фотографии маленького Пэдди, а также те снимки, что они сделали, когда спустя десять лет у них родилась Луиза. «Наша нежданная награда, как я ее зову», – говорила Анджела окружающим. Однако представить по этим фотографиям Элис все равно не получалось. Луиза оказалась блондинкой – в Ника.

Ощутив давно знакомую, тупую боль потери, словно сжавшую ей ребра и заполонившую грудь, Анджела попыталась вспомнить о чем-нибудь другом – счастливом и радостном, как этому учили разные книжки с практическими советами. Она подумала о Луизе и Патрике.

– Хорошо, по крайней мере, что у меня есть они, – сказала Анджела покачивающимся в грязной воде морковным «попкам».

Интересно, позвонит ей Лу сегодня вечером, вернувшись с работы? Ее младшая, конечно, знала эту грустную историю – как же не знать! – но никогда об этом не заговаривала.

«К тому же она терпеть не может, когда я плачу, – подумала миссис Ирвинг, утирая глаза обрывком бумажного полотенца. – Они все этого не любят. Им больше нравится делать вид, будто все у нас отлично. Что ж, я их понимаю. Пора бы мне уже покончить с этим. Пора отпустить Элис».

– С днем рождения, милая ты моя девочка, – еле слышно произнесла она.

4

Среда, 21 марта 2012 года

Эмма

Из-за этого младенца я всю ночь не могла заснуть.

Я даже вырвала заметку из газеты и отправилась выбросить в мусорку, но в итоге сунула в карман кардигана. Сама не знаю зачем. Я решила, что ничего не стану с этим делать, надеялась, что все пройдет само.

Тут же еле различимый голос в моем сознании ядовито напомнил: «Ну, тогда-то все же не прошло».

И вот сегодня это дитя по-прежнему со мной. Взывающее к себе. Требующее, чтобы его признали.

Пол еще в полусне принимается шевелить ногами, словно проверяя, на месте ли они. Я жду, когда он откроет веки. И страшусь этого момента. С ужасом ожидаю увидеть в его глазах измученность и досаду, когда он поймет, что у меня вновь настали не лучшие дни.

Так мы с ним обычно называем эти приступы нервозной депрессии, и потому кажется, будто в том нет моей вины. Уже столько времени прошло с последнего приступа, что Пол наверняка считал, что все уже позади, – и теперь, увидев меня, он будет отчаянно пытаться не выказывать своего разочарования.

И все же я не могу не разделить его тревогу. Порой мне кажется, что я не вынесу этой тяжести, что она окончательно меня раздавит.

Считается, что если что-то тебя не убьет, то, значит, сделает сильнее. Так говорят, когда человеку довелось пережить что-то ужасное. Так любит высказываться и моя матушка Джуд. Но это вовсе не так. Пережитое ломает тебя изнутри, и чувствуешь себя так, будто все в тебе раздроблено и потом кое-как скреплено воедино старыми замызганными бинтами и желтоватым скотчем. И у тебя постоянно поскрипывает в местах слома. И все слишком хрупкое и обессилевшее, чтобы долго держаться. Иногда даже жалеешь, что тебя это и вправду не убило.

Наконец Пол просыпается и без лишних слов приносит мне из ванной таблетки и стакан воды. Потом гладит меня по волосам и молча сидит рядом на постели, пока я принимаю лекарство. И бормочет еле слышно под нос, что, дескать, все нормально.

Я пытаюсь поддержать себя, мысленно внушая, что «все пройдет». Однако сквозь любые защитные укрепления в сознание все равно просачивается: «Такое не пройдет никогда».

Проблема в том, что любая тайна рано или поздно выходит из-под контроля, начиная жить своей жизнью. Я всегда считала, что, если перестану думать о том, что со мной случилось, оно само собою постепенно ссохнется и вымрет. Но не тут-то было. Оно благополучно сидит себе в растущем хитросплетении всевозможного вранья и увертливых измышлений – точно большая жирная муха посреди паучьей сети. Если я сейчас хоть что-то расскажу, это будет означать порвать всю сеть в клочья. А потому я не расскажу ничего. Я должна хранить свой секрет. Что ж поделать, тайна есть тайна. Этим я и занимаюсь всю жизнь, сколько себя помню – храню свои тайны.


За завтраком Пол о чем-то мне говорит, но у меня пролетает все мимо ушей.

– Прости, дорогой, о чем ты? – пытаюсь я сосредоточиться, глядя на мужа через стол.

– Я сказал, что у нас в туалете почти вышла бумага. Того и гляди придется пустить в ход газету.

Сконцентрироваться у меня так и не получается.

«О чем он говорит? Что-то о газете? О господи, он это прочитал?!»

– Что?! – чересчур громко вскрикиваю я.

– Я про туалетную бумагу, Эмма, – тихо отвечает Пол. – Просто хочу напомнить, только и всего.

– Ах да, верно. Не беспокойся, я куплю. Ты иди, собирайся на работу, а я пока допью кофе.

Пол улыбается мне, целует мимоходом и поспешно удаляется минут на десять к себе в кабинет. Я же отпихиваю в сторону завтрак и торопливо вытираю ближайшие кухонные поверхности. Я вообще в последнее время все чаще ловлю себя на потребности все вокруг мыть и вытирать. Прочь, прочь, проклятое пятно!

– Я всё, – говорит Пол в дверях кухни. – Ты уверена, что все с тобой в порядке? Ты по-прежнему очень уж бледная.

– Со мной все хорошо, – отвечаю я, поднимаясь. «Ну же, Пол, иди давай скорей». – Удачного тебе дня, милый. Главное, будь полюбезнее с деканом. Сам знаешь, имеет смысл постараться, – добавляю я, смахивая с плеча его пальто ворсинку.

Пол вздыхает, берет в руку портфель.

– Я попытаюсь. Послушай, я ведь могу отзвониться, сказавшись больным, и остаться здесь с тобой.

– Не говори ерунды, Пол. Я посижу спокойно дома. Обещаю.

– Ладно. Но в обед я тебе обязательно позвоню. Люблю тебя, – говорит он на прощание.

Как всегда, я машу ему рукой из окна. Пол закрывает калитку, отворачивается и уходит – и тогда у меня словно подгибаются колени, и я опускаюсь на ковер. С той минуты, как я прочитала заметку, я первый раз осталась в доме одна, и это постоянное притворство, будто все со мной в порядке, вымотало меня до предела. Куда бы я ни посмотрела, для меня везде словно высвечивается большими неоновыми буквами этот газетный заголовок.

На самом деле, мне надо-то всего минут пять, чтобы снова совладать с собой. И я разражаюсь рыданиями. Ужасными, пугающими, совершенно безудержными рыданиями. Совсем не так, как принято проливать слезы в Англии, когда всячески стараешься их удержать и подавить. Наконец, выплакавшись, я просто тихо сижу на полу.

Когда начинает звонить телефон, я понимаю, что прошел уже целый час. Ноги затекли, и теперь, пытаясь подняться, я чувствую, будто их покалывает булавками. Должно быть, я умудрилась задремать. В голове появляется картинка, где я лежу в лодочке, и меня уносит течением. И мне этот образ очень нравится: словно Офелия на картине Джона Милле. Но та была то ли умалишенной, то ли уже мертвой…

«Стоп, хватит, – говорю я себе. – Ответь-ка на звонок».

– Привет, Эмма, это Линда. Ты сейчас очень занята? Можно я загляну к тебе на кофе?

Меня так и подмывает повергнуть в ужас Линду, ответив ей «нет». Однако вместо этого с моих губ слетает «да». Снова побеждает давно укоренившаяся вежливость.

– Чудненько! Буду через десять минут.

– Я пока поставлю чайник, – слышу я собственные слова, точно играю в какой-то пьесе.

Я растираю колени, чтобы вернуть им чувствительность, достаю из сумки расческу. Мне надо выглядеть прилично, иначе она все поймет.

Муж Линды преподает в том же университете, что и Пол, только на другом факультете. Впрочем, по утрам наши мужчины частенько ездят на работу одним поездом, и это, по всей видимости, и сближает нас с Линдой – почти что как знатную леди с Джуди О’Грэди[4]4
  Здесь имеется в виду известное стихотворение Р. Киплинга из сборника «Казарменные баллады» (1892 г.) «О дамах» («The Ladies»): «Хоть полковничья леди, хоть Джуди О’Грэди – под платьями все равны» (пер. Георгия Бена).


[Закрыть]
.

Линда мне крайне неприятна. У нее скошенные назад зубы, точно у акулы, и чересчур напористая манера общения. И она, и прочие ПЖ – «профессорские жены», как я окрестила этих дам, когда сама оказалась в их рядах, – постоянно сплетничают между собою обо мне. Я прекрасно об этом знаю, но ничего не могу поделать. Надо просто не обращать на них внимания. Сохранять спокойствие и просто жить дальше.


Линда впархивает в мой дом, стоит только открыть дверь. Как ее, однако, нынче распирает энергией, аж с самого утра! Надо думать, у нее хорошие вести насчет Дерека. Сразу хочется, чтобы она поскорее ушла.

– Ты какой-то усталой выглядишь, Эмма. Не получилось ночью выспаться? – говорит она и, видя, что ухаживать за своей гостьей я даже не берусь, принимается сама готовить кофе. Предоставляя мне стоять этакой мебелью в своей же собственной кухне.

– Н-ну да, всю ночь крутилась и ворочалась. Пыталась разобраться с одним заковыристым местом в книге, что сейчас редактирую, – объясняю я.

Та сразу ощетинивается. Для нее просто невыносим тот факт, что я работаю. Когда я заикаюсь о своем занятии, Линда воспринимает это как личное оскорбление. Сама Линда не работает. «У меня столько всяких хлопот по дому, чтобы еще искать себе работу», – отвечает она, когда ее о том спрашивают, причем, как правило, с каким-то нервным смехом.

Как бы то ни было, она решает игнорировать откровенное пренебрежение к ее персоне и забрасывает меня своими новостями. Дерек получает новую должность – по-видимому, не без чьей-то поддержки. А это означает больше общественной значимости и приличную денежную прибавку. Так что Линда пребывает в бурном восторге, и ее самодовольство аж выплескивается через край.

– Декан их факультета хочет, чтобы Дерек взял на себя больше обязанностей. Так что начиная со следующего семестра он будет числиться заместителем декана по социальным вопросам, – сообщает она с такой четкостью, будто зачитывает пресс-релиз.

– По социальным вопросам? Бог ты мой, он же теперь по уши погрязнет в проблемах наркотиков, секса и разных дурных болезней! – восклицаю я, с удовольствием представляя Дерека, этого спесивейшего на свете типа, курирующего автоматы по продаже презервативов.

При упоминании секса Линда вся деревенеет, и я едва скрываю радость от этой своей крохотной победы.

– На самом деле, это замечательно, Линда, – говорю я. – Молоко я, кстати, уже достала – вон там, возле раковины.

Мы садимся за кухонный стол, и я слушаю ее болтовню по поводу всего, что происходит у Дерека на кафедре. Я понимаю, что рано или поздно она переведет разговор на «некоторые затруднения» у Пола – на его трения с деканом, – и я стараюсь этого не допустить. Я всячески вожу Линду окольными путями, обсуждая с ней мировые новости, задержку поездов, цены на мясо, – в надежде ее как следует вымотать. Однако эта дама, похоже, воистину неутомима.

– Так что, Полу удалось как-то поладить со своим деканом? – спрашивает она, натягивая доброжелательную улыбку.

– Да ну, – отмахиваюсь я, – это просто буря в чашке чая.

– В самом деле? А я вот слышала, будто доктор Бичем воспринимает эти трения куда серьезней.

– Все это довольно глупо. Доктор Бичем хочет урезать Полу самый популярный его курс, чтобы протолкнуть собственный. И если честно, он просто наглая, заносчивая задница.

У Линды выпучиваются глаза – она явно не привыкла в подобных выражениях отзываться о деканах.

– Ну, значит, им надо найти какой-то компромисс. Может быть, курс Пола попросту уже приелся?

– Уверена, что это не так, Линда. Не желаешь «имбирных орешков»?

Задобренная печеньем, она принимается перемалывать «орешки» один за другим. Разговор переключается на дочку Линды Джой («Это наша радость и гордость, потому мы и назвали ее Джой», – помнится, объясняла она), а также ее детей. Для моей гостьи это, похоже, та еще головная боль. Я обращаю внимание, что Линда, перечисляя все их недостатки и провинности, старается не отзываться о них как о своих внуках. Эти дети для нее «чересчур независимые», что в тесном мирке Линды означает страшный грех.

– Джози мне заявил на днях, чтобы я занималась своими делами, – припомнила она, сразу вскипев от возмущения. – Представляешь, всего девять лет – и сказать бабушке не лезть не в свое дело!

«Так держать, Джози!» – мысленно радуюсь я, а вслух говорю:

– Бедняжка. Как я тебе сочувствую.

Откровенно проигрышная позиция.

– У тебя, естественно, нет таких печалей, – говорит тогда Линда. – Без детей-то.

Подавившись воздухом, я даже не представляю, чем ей сейчас отвечу.

Но вместо ответа взглядываю на часы и сухо произношу:

– Извини, Линда, приятно было встретиться, но у меня сильно горят сроки и мне надо вернуться к работе.

– Ну да, ты ж у нас работающая женщина, – гаденьким тоном говорит она.

На лице у нее нескрываемая досада, однако она одаривает меня самой что ни на есть белозубой улыбкой и берет меня ладонями за плечи, чтобы на прощание поцеловать. Потом, отступив назад, преувеличенно озабоченным тоном говорит:

– Тебе бы лучше отлежаться, Эмма.

Я лишь отмахиваюсь и от Линды, и от ее притворного беспокойства.

– Передавай от нас поздравления новому заму декана по социальным вопросам, – говорю я, выпроваживая ее из дома. – Удачного дня.

«Хватит, – обрываю себя, – ты уже говоришь, как продавщица в магазине, старательно изображающая участие».

Избавившись от Линды, я иду наверх в свой кабинет и сажусь за стол, думая лишь о том найденном младенце. Кажется, он везде – и в газете, и в мыслях, и на коленях, и у меня далеко за спиной.

5

Среда, 21 марта 2012 года

Кейт

Говард-стрит на самом краю Вулвича явно переживала не самые лучшие времена. Целая туча тяжелой техники сносила старые дома, поднимая в воздух облака дыма и пыли, форсированными темпами превращая этот район Лондона в новый фешенебельный «поселок».

Сбежав наконец из редакции, Кейт приехала на Говард-стрит и припарковалась в самом конце улицы, сосредоточенно разглядывая дома, еще не покинутые своими жильцами. Осталось таких строений, похоже, всего два-три. Из районной бесплатной газеты Кейт узнала, что после долгих градостроительных баталий здания эти были принудительно выкуплены, и теперь здесь развернулась полномасштабная работа по их сносу, после чего улица приобретала вид, как после гитлеровской бомбежки на старой отретушированной фотографии. Кейт сразу подумала, как же ей повезло, что ее тихий уголок на востоке Лондона благополучно ускользнул от взоров городских проектировщиков, которые, нацелившись изменить образ столицы, решили сделать из нее множество отдельных «поселков». Так что ее квартал с полосами примыкающих друг к другу домов пока остался не затронут.

Кейт со Стивом приобрели свой, прежде муниципальный, дом в Хакни еще в начале девяностых, оказавшись у себя на улице первыми представителями интеллигентской среды. В тот вечер, когда они туда переехали, ближайшая соседка, из-за стенки, принесла им кассероль с печенкой на стеклянном блюде с цветочками – таком же, что имелось еще у бабушки Кейт. Бет потопталась по кухне, все хорошенько оглядев – заметив и то, что у них одинаковые чайник и тостер, и то, какие забавные на холодильнике магниты, – и засыпав новоселов целой кучей любопытных вопросов. Однако после этого их миры редко когда пересекались, и общение соседок ограничивалось лишь доброжелательным: «Привет, ну как ты там?»

Когда Стив и Кейт приглашали к себе друзей на шумные барбекю или пьяные вечеринки с хлопаньем пробок в саду, то всякий раз слышали, как раздраженные соседи шумно втягивают носом воздух. Но мало-помалу у них в квартале, привлеченные доступными ценами, поселилось немало и других жильцов из интеллигентского круга – и наконец на их улице появилась первая черная глянцевая парадная дверь с зеленеющим в горшке у порога лавровым деревцем. Лавр на вторую же ночь кто-то спер, однако сам идейный посыл все же остался.

До нынешней поры из старых жильцов продержались разве что та самая соседка за стенкой Бет да еще престарелая пара в конце улицы, загородившиеся от всех высокой стеной топиария и римскими шторами. А недавнее открытие на углу их улицы, где некогда была лавка по прокату видео, целого торгового центра Marks & Spencer, похоже, стало для их старенького квартала последней каплей.

«Слава богу, хоть такое нам не приходится терпеть», – подумала Кейт, оглядывая происходящее окрест. Трехэтажные дома с зияющим нутром и жалко болтающимися, старыми занавесками казались сейчас кукольными домами, сделанными в натуральную величину. Единственным признаком того, что один из домов еще кем-то обитаем, был свет в выходящей окнами на улицу кухне, пробивающийся сквозь пыльную строительную мглу.

Кейт подошла к двери, где горел свет, и позвонила в нижний из имевшихся там звонков. Рядом с ним шариковой ручкой было написано имя «Уолкер».

Приоткрывшая дверь женщина преклонных лет беспокойно огляделась по сторонам.

– Здравствуйте. Вы мисс Уолкер? – деловито, в профессиональной манере спросила Кейт. – Извините за беспокойство, но я готовлю материал для газеты The Daily Post в связи с происходящей в вашем квартале перестройкой.

Она решила не упоминать так сразу о ребенке. Тише едешь – дальше будешь.

Женщина внимательно, оценивающе поглядела на Кейт и наконец открыла дверь пошире.

– Что ж, заходите. Только побыстрее: не хочу, чтобы сюда налетело пылищи.

Она провела Кейт в свою квартирку на первом этаже, спихнула с дивана на пол старенького и облезлого, будто побитого молью, джека-рассела и кивком предложила гостье сесть.

– Уж извините, мой Коротыш сильно линяет, – сказала она, смахивая с обивки собачью шерсть. – Так из какой, говорите, вы газеты?

– Из The Daily Post.

– О-о, я как раз ее и покупаю. Хорошая газета.

Кейт малость расслабилась. Перед ней была читательница. Она попала куда надо.

Некоторое время женщины пообсуждали идущие за окном работы, вынужденные повысить голос, когда мимо по улице загрохотал грузовик, с ревом взбираясь на уклон.

Сочувственно покивав, Кейт стала осторожно подводить мисс Уолкер к вопросу о найденном на стройплощадке захоронении.

– Я слышала, строители обнаружили на месте работ чьи-то останки?

Женщина прикрыла веки.

– Да, младенца. Как это ужасно!

– Ужасно, – эхом повторила Кейт и одновременно с мисс Уолкер покачала головой. – Жалко того, кто его нашел. Ему от этого еще долго будет не избавиться.

– Это точно, – согласилась хозяйка.

– Сразу невольно задумываешься о матери ребенка, – продолжала Кейт. – В смысле, кто она? – Она опустила блокнот на диван возле себя, давая тем самым понять мисс Уолкер, что они «просто между собой болтают».

Женщина, кстати, оказалась не такой и старой, как поначалу решила Кейт. Было мисс Уолкер, пожалуй, где-то в районе шестидесяти, но выглядела она как человек, изрядно потрепанный жизнью. Во всем ее облике было что-то словно ярмарочное – яркие краски отвлекали взор от ее усталого, измученного лица. Кейт отметила про себя рыжеватый отлив явно в домашних условиях крашенных волос, скопившиеся в складочках век тени.

– А у вас есть дети? – спросила она.

– Нет, – ответила мисс Уолкер. – Детей нет. Только мы с Коротышем и составляем друг другу компанию.

Замолчав, она погладила любимца, и тот аж задрожал от удовольствия.

– Прелестный песик, – соврала Кейт. Она терпеть не могла собак. Слишком уж много раз она сталкивалась у чужих порогов с этими свирепыми зверями, которые злобно рявкали и вырывались из ошейников, пока хозяева пытались их как-то усмирить. И всегда говорили примерно одно и то же: «Да вы не волнуйтесь, она – или он – не укусит». Однако в глазах у этих тварей ясно читалось то, что они это сделают при первой же возможности. Здешний пес не сводил с нее настороженных глаз, но Кейт старалась не обращать на это внимания.

– Так ведь и не выяснили, когда захоронили тело, верно? – сказала мисс Уолкер. – Я слышала, ему может быть вообще сотни лет. Наверно, это нам не суждено когда-либо узнать.

Кейт что-то промычала, покивала, склонив голову набок. Вовсе не такое рассчитывала она услышать.

– А когда вы об этом узнали? – спросила она. – Ведь вы же живете через дорогу – наверняка что-нибудь да заметили.

– Я, знаете ли, не из тех дамочек, что в каждой бочке затычка, – напряженно повысив голос, ответила мисс Уолкер. – Я не сую свой нос куда не просят.

– Разумеется, нет, – попыталась успокоить ее Кейт. – Но, должно быть, трудно не заметить, когда приезжает полиция и все такое прочее. Я бы, например, смерть как хотела бы выяснить, что происходит, случись такое на моей улице.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8