Финн-Оле Хайнрих.

Удивительные приключения запредельно невероятной, исключительно неповторимой, потрясающей, ни на кого не похожей Маулины Шмитт. Часть 2. В ожидании чуда



скачать книгу бесплатно



Серия «Маулина Шмитт»

Глава 1
Суп жизни


Суп жизни

Глава 2
Комикс о супергерое

Мама показывает большой палец.

– Всё окей, – говорит она, чтобы меня успокоить.

Теперь она часто так говорит – чтобы подтвердить этот жест. Или объяснить его. Боится, что иначе выйдет непонятно: правая рука у неё двигается плохо. Наверно, маме кажется, что кто-нибудь может вообще не понять, что она делает какой-то знак, и подумает, что палец у просто свело судорогой, ведь положение у неё вовсе не окей – и вообще, и в частности, вот как сейчас, на полу.

– Всё окей, – повторяет она и улыбается для меня. Щурюсь на яркий свет в ванной, пытаюсь сориентироваться. От водоворотно-суповых снов досюда путь неблизкий. Мама лежит рядом с унитазом, левой рукой упирается в стену, большой палец правой всё ещё поднят вверх.

– Всё хорошо, – говорит она, – ничего страшного.

Закрываю крышку унитаза. Упёршись ногой в кафельную стену, приподнимаю маму.

– Спина у тебя выдержит? – спрашивает она, пока я втаскиваю её на сиденье. Давно она себя так хорошо не чувствовала. Преодолевает расстояния метров по пятьсот, с маленькими передышками, почти ни за что не держась, – по утрам. Левая нога работает значительно лучше правой, в той часто бывают судороги, но мама движется вперёд. Хотя мы знаем, что улучшение – всего лишь очередной этап перед ухудшением, но надеемся: вдруг всё-таки повезёт, вдруг случайно найдётся правильное лечение, или какая-нибудь диета, или ещё что-нибудь, и больше не будет приступов, потихоньку выживающих маму из её собственного тела. Утром на полкилометра ей нужен почти час, вечером мама не может пройти и пятидесяти метров. А ночью даже до туалета иногда оказывается слишком далеко.

А ведь когда-то – ещё недавно – было так:



мы с мамой оставались дома вдвоём, а Тот Человек на гастролях с оркестром играл «Музыку на воде» в просторных залах, сделанных из бывших амбаров. Мы невозможно долго не ложились спать и питались мороженым с печеньками на завтрак, обед и ужин. После сна и перед сном строили друг другу зевательные гримасы (отличная и очень простая игра; удивительно, что её почти никто не знает).



По утрам мама читала мне письма и открытки, время от времени прилетавшие от Человека в наш почтовый ящик. И вот однажды в такой момент с улицы послышались громкие крики. Мы выглянули в окно и увидели двух парней, прямо рядом с нашим домом.

Они орали, толкали друг друга, потом пустили в ход кулаки.

Мама бросилась к двери, сбежала вниз; я слышала её торопливые шаги по ступенькам и наблюдала в окно, как те двое бьют друг друга по лицу, в живот и по спине, как пинают ногами. Я никогда раньше не видела, чтобы люди так дрались. Было ли страшно? Наверно, я не очень-то понимала, что происходит. Один парень схватил другого за шею и стал дубасить его по голове кулаком, потом тому удалось как-то вырваться и дать сдачи. И тут из дома выбежала мама в пижаме, резиновых сапогах, с длиннющим шарфом на шее и бросилась между озверевшими драчунами – туда, где махали кулаки и сыпались пинки.



Она заорала на них и растолкала в стороны. Было ли мне страшно за неё? Если честно, нет.

Я сидела наверху в своём уютном королевстве, как в безопасной пещере, и смотрела представление. Смотрела с большим интересом, хотя и догадывалась, чем всё закончится. В точности как когда торопливо листаешь страницы комикса про супергероя, зная, что он, конечно, победит! Я была абсолютно уверена: если и существует на свете кто-то непобедимый – это мама. Если кто-то и правит Вселенной – это мама. Если в мире что-то пошло не так – мама придёт и всё исправит.

И словно в доказательство этого драчуны её послушались: перестали наскакивать друг на друга и разошлись, понурив головы, будто им сделалось стыдно. Мама запрокинула голову к нашему окну и сощурилась. Приставила левую руку козырьком к лицу, а правой показала большой палец.

Это было как последняя картинка в комиксе – цветная, во всю страницу: мамина поза, её взгляд, и сверху я – босс супергероя. Задание выполнено, отрапортовал удивительный герой наверх в королевство Мауляндию. Даже костюм у мамы был супергеройский, как раз в её стиле: пижама, резиновые сапоги, заспанные волосы похожи на шлем, шарф свисает, как плащ. Пижама эта у неё до сих пор есть, шарф чаще ношу я.

Глава 3
Средненькое сердце

Он произносит только одно слово: «Привет», – а я ничего не говорю. Мы отправляемся. Едем на великах, вроде как наперегонки, но не по-настоящему. Едем быстро, каждый хочет оказаться впереди, но на самом деле с Тем Человеком я давно уже не устраиваю никаких гонок. С Тем Человеком я вообще ни во что не хочу играть. А раз я не хочу – то и он со мной не играет. Или, по крайней мере, делает вид.

Чаще всего побеждаю я.

В первый раз мы ездили так прошлой осенью, я хорошо это помню. Тот Человек получил список с поручениями, и одним из них было помогать мне с покупками. Так и вышло, что мы увиделись – в первый раз после долгих недель и месяцев, прошедших с тех пор, как он прогнал нас из Мауляндии. Именно что увиделись. Потому что я не сказала ни слова. Я поклялась не разговаривать с ним, пока всё не станет по-старому. И своё слово держу, не то что некоторые. В общем, я молчала, зато Тот Человек говорил.

Помню, он говорил:

– Можешь о чём угодно меня спрашивать, я отвечу. Болтать о пустяках, просто трепаться не хочется, понимаешь? Я жду твоих вопросов, и, когда ты спросишь меня, я обязательно отвечу, хорошо?

А я думала: ты что, помолчать хоть минуту не в состоянии, да? Тишины не выносишь? Тебе постоянно нужно болтать, верещать и трепаться, потому что ты вот такой, ты так устроен и по-другому не можешь: тебе бы всё говорить и говорить, рассказывать о мельчайших мелочах, переливать из пустого в порожнее, у тебя недержание речи.

Тот Человек сказал:

– Я буду рад, если ты захочешь спросить. Буду рад рассказать, как всё выглядит с моей точки зрения.

Думаю, Тот Человек что-то предчувствовал. Каким-то образом понял, откуда ветер дует, и решил отвертеться – просто взял и смылся.

Потому что для тебя это не жизнь, если надо прилагать какие-то усилия, это слишком напряжно, слишком трудно для такого как ты, потому что твоё сердце – просто мышца величиной с кулак, оно качает кровь, и больше ничего. В твоей голове хватает места только для тебя одного. Такой вот ты – верный, пока это ничего не стоит. Никаких вопросов я тебе задавать не собираюсь.

В общем, я не сказала Тому Человеку ни слова. Больше чем за год. С тех пор трепотня и болтовня прекратились, он стал на удивление малоразговорчивым, ведёт себя сдержанно, выполняет всё, что ему поручено.

И от этого у меня такое ощущение, что до него медленно, но верно доходит. По-настоящему что-то изменить, вернуть всё назад ему не под силу, с его-то средненьким, заурядным сердцем, но, похоже, он таки соображает, что теперь всё неправильно.

По крайней мере, я так думаю. Спросить его я ведь не могу. Но знаю, что ему наверняка очень трудно молчать – ведь он прирождённый рассказчик, балагур, болтун, трепло.

Мама однажды сказала, что у него так во всём – эго у Того Человека вроде гладильной доски: очень мешает, когда стоит посреди маленькой комнаты, но легко и просто складывается и прячется за кухонную дверь.


Глава 4
Носовой платок

– Достаём тетради, – объявляет герр фон Мюкенбург с хитрой улыбкой и боком присаживается на стол. – Самостоятельная работа. Рассядьтесь посвободнее.

Пауль бледнеет, пальцы у него дрожат. Хорошенькое начало, ничего не скажешь. Беру его за руку и шепчу:

– Не бойся, я шпаргалку передам.

Пауль смотрит на меня, но по глазам неясно, понял ли он вообще. Сжимаю ему ладонь, другую руку кладу на плечо.

– Пауль, – говорю, – всё в порядке. Мы справимся. Главное – сесть поближе.

Двигаем столы туда-сюда, и нам действительно удаётся расположиться примерно в полутора метрах друг от друга. Мюкенбург раздаёт листочки с заданиями. История. Пробегаю вопросы глазами – а, ерунда! Пауль сидит как каменный, на него жалко смотреть. Склоняюсь над тетрадкой, отрываю от последней страницы маленький кусочек, пишу к каждому заданию ключевые слова.

– Чёрт! – вскрикиваю. – Есть у кого-нибудь носовой платок?

Пауль роется в рюкзаке.

– Ручка потекла, – объясняю я и показываю пальцы, предусмотрительно обмазанные чернилами. Мюкенбург улыбается и кивает, Пауль бросает мне пачку носовых платков, я ловлю её, вытаскиваю один, всовываю шпаргалку, бросаю упаковку обратно. Вытираю чернила с пальцев – преувеличенно суетливо, чтобы привлечь к себе побольше внимания. Краешком глаза слежу за Паулем: он, словно робот, медленно и очень осторожно извлекает шпаргалку, прячет под листок с заданиями.



– Окей, – говорю я и утыкаюсь в свою тетрадь. Спокойно пишу, краем глаза поглядывая на Пауля: вот он прочёл шпаргалку и принялся строчить. Пишет, и пишет, и пишет. Надеюсь, первый шок уже позади, и он сможет между моими ключевыми словами вставить ещё парочку своих.

– Спасибо, – говорит он по дороге домой. – Со мной иногда бывает, прямо помрачение какое-то находит – и всё, стоп, машина. Чаще всего на контрольных.

Чувствую взгляд Пауля. Пожимаю плечами:

– Ну понятно.

И добавляю:

– У меня другая проблема. Срочно нужно дело.

Пауль чешет в затылке. Мы шагаем рядом. На мне шорты и шарф, это теперь мой фирменный стиль. Придурки на школьном дворе иногда обзывают меня «галстуком». Ну и пожалуйста.

– Настоящее дело, – продолжаю я. – Надо завести офис, мне нужна работа. Надо деньги зарабатывать.

– Окей, – кивает Пауль. – Но люди должны тебя знать, только тогда они будут приходить и тебя нанимать. Домик на дереве не подойдёт, туда клиенты не залезут.

– Вообще-то, – размышляю я, – подойдёт. Нужен только мобильник – вот и весь офис. А домик на дереве – это будет штаб, и склад, и центр мозговых штурмов, можно сказать, сам мозг. Место, где я буду сидеть и распутывать очередное дело! Если кто-то захочет меня нанять, надо будет только позвонить. А чтобы всё обсудить, можно встретиться где-нибудь инкогнито. В овощном отделе супермаркета или у мусорки рядом с детской площадкой.

– Бери мой.

– М-м-м?

– Мой мобильник, – говорит Пауль, вытаскивает из кармана и суёт мне под нос маленький чёрный прямоугольник. – Правда бери. Мне завтра новый дадут, я всё равно хотел тебе предложить. И можно будет друг дружке писать… И с мамой сможешь…

Он берет мою руку, вкладывает туда телефон. Подмигивает и улыбается уголком рта.

– ПИН-код 6230, ПУК 9510.

Я киваю и нажимаю на кнопочки, экран загорается.

– Круто! Спасибо!

Пауль кивает. Я смотрю на часы на мобильнике.

– Я побежала. По сам знаешь какому делу…

– Окей, – говорит Пауль. – Пока, до скорого, пиши, если что…

Глава 5
Восковой оракул

У нас дома – настоящие джунгли. Посреди Пластикбурга мы с мамой соорудили тропический лес. Вот вы жили когда-нибудь в маленькой двухсполовинокомнатной квартире с восьмьюдесятью четырьмя растениями в горшках? Вдоль всех стен, на подоконниках и на столах, везде – горшки, горшки, горшки.

Только на холодильнике их нет, там у меня питомник восковых фигур. Леплю новые, ухаживаю за уже созданными. Скульптуры можно делать не только из жвачки, как когда-то в доисторические времена в разрушенном королевстве Мауляндии. Да и вообще, скульптуры из жвачки – детская забава, из этого я давно выросла!

Возня с воском помогает думать. Если надо поразмыслить, я зажигаю свечку, воск течёт капля за каплей – и чаще всего в голову приходит решение проблемы. Восковые фигуры – тотемы моего оракула. Оракула из воска. Сегодня я хочу узнать, где спрятаны письма. Мне известно про обувную коробку с письмами Того Человека к маме – она ведь где-то есть.



Людмила останавливается на пороге, снимает наушники, неодобрительно смотрит на меня, качает головой. Ей непонятно, чем я тут занимаюсь. Она считает, что я играю с огнём и развожу грязь, не понимает, что я создаю произведения искусства. Она же не может знать, о чём я думаю. Она видит только беспорядок. Людмила приходит помогать нам. Со всем понемножку, например с уборкой. Так что моя огненно-восковая деятельность ей мешает.



Но на самом деле ничего страшного в этом нет. Людмила очень классная, много смеётся, всегда готова рассказать что-нибудь интересное и забросать других вопросами, пока она, маленькая, круглая и проворная, скачет по всей квартире, не отрываясь от дел. Она говорит, что отлично чувствует себя в джунглях, что ей нравится бывать у нас и наших восьмидесяти четырёх растений. Каждый раз, входя в дом, она издаёт крик, как Тарзан, перепрыгивающий с дерева на дерево: И-А-А-А-И-И-И-А-И-А-И-А-И-А-А-А-А-А-А-И-А-А-А-А-А!

Зимой Людмила носит чёрную косуху, летом – чёрные футболки с названиями её любимых групп, монстрами и черепами. И всегда – бандану, тоже чёрную. Может, когда-то Людмиле хотелось стать пиратом. Хотя если присмотреться повнимательней, то заметно: ещё чуть-чуть – и она превратится из мамы в бабушку, в бабушку-рокершу с хвостом длиной и толщиной с удава. К тому же она травница-колдунья и лекарка, знает всё-всё про любой листок и корешок. Собирает множество разных растений, сушит, смешивает, растирает, толчёт, отваривает и заготавливает впрок. Ей известны всевозможные хитрости, она умеет делать компрессы из творога и картошки, травяные мази и луковый сок. Творит отвары, создаёт и оттачивает новые рецепты. Прошлым летом получила права на вождение мотоцикла, теперь дело только за самим мотоциклом. У неё есть две дочки, которыми она очень гордится, и больной муж, он больше не может работать, поэтому она здесь – чтобы зарабатывать деньги. Иногда Людмила на пару недель уезжает домой, в маленькую деревушку на юге Польши – название у неё такое, что язык сломаешь.



Людмила стоит рядом со мной, положив голову на кулак, а кулак – на ручку швабры, и смотрит на меня сощуренными глазами. Потом выдаёт «пф-ф-ф!» и драит пол дальше.

Капля за каплей – получается восковое письмо.

Каждый раз, когда приходит Людмила, в квартире пахнет супчиком – это её конёк и фирменное блюдо.

– Колдунья-травница? Не-е-е-ет… – Людмила качает головой. – Хотя они действительно есть!

И добавляет шёпотом:

– Их совсем мало, но они существуют, такие женщины. Они умеют колдовать, исцелять, они сами как часть природы. Ну, а я – нет. Я просто супы варю.

Пока она с бешеной скоростью протирает пыль, гладит, убирает и раскладывает вещи, моет окна, ловко лавируя в наших джунглях, поливает восемьдесят четыре растения (ровно столько, сколько каждому из них нужно), осторожно отщипывая пожелтевшие листья, щебеча с ними по-польски и насвистывая какие-то мелодии, ловит и выпускает на улицу насекомых, перестилает постели, слушая в плеере тяжёлый рок, проветривает, пылесосит, чистит ванну или рассказывает мне о колдуньях, – на плите каждый раз как бы сам собой варится супчик. Едва сменив ботинки на домашние тапочки, она уже крошит в кастрюлю какие-то невыразительные овощи, помешивает, нюхает, дует, пробует и время от времени приправляет, тихо что-то нашёптывая.

Я люблю наблюдать за Людмилой, мне тоже хочется научиться колдовать супчики. А когда она уходит, на плите стоит кастрюлька с волшебным содержимым – посреди чистейшего, аккуратнейшего сияния и блеска, которые Людмила оставляет после себя, как ураган – разрушения и разгром. Мама говорит, что Людмилины супчики помогают в сто раз лучше любого лекарства.

Людмила всегда приходит по утрам, когда я уже в школе, помогает маме встать, принять душ и одеться, а когда я возвращаюсь, её чаще всего уже нет. Но иногда она ещё у нас, и мы сидим втроём за нашим крошечным пластмассовым столиком и молча дуем на дымящиеся ложки.

Людмила – как тёплое уютное одеяло. Очень хорошо, что она у нас есть. Только вот в искусстве она ничего не понимает, мои скульптуры для неё – мусор, которому не место на холодильнике. А холодильник – просто холодильник, а вовсе не постамент для произведений искусства. Пока я капаю воском на своё восковое письмо, Людмила что-то помешивает в кастрюльке, пробует, снова накрывает крышкой и исчезает в коридоре.

Я размышляю: где-то она точно есть, где-то она должна быть у мамы припрятана, эта коробка с письмами. Когда мама в следующий раз пойдёт на лечебную гимнастику, начну искать. Я всё хочу прочитать, хочу точно знать, как всё было. Хочу знать их волшебные истории, про то, сколько шагов было от его дома до её, про то, как Клара уехала и как снова вернулась, как они смотрели друг другу в глаза и опустились на колени, про безоглядную убеждённость – вот это всё. И если во всём этом есть хоть капля настоящего – тогда нет сомнений, что мама и Тот Человек созданы друг для друга. Я просто-напросто должна это знать. Я обязана выяснить правду!

Глава 6
Мощный Мяв

Де Кляйн – что за дурацкая фамилия! Похожа на фламинго, едет на красном дребезжащем велике стоя – наверно, чтоб все на неё оборачивались. На руле с обеих сторон болтаются холщовые сумки, из них выглядывают верхушки ананасов и лук-порей. Я следую за ней на безопасном расстоянии. Потрёпанные джинсы и чёрно-белая полосатая майка, кроссовки, вид продуманно-небрежный. Пф-ф-ф. Поворачивает к опере, велик грохочет по булыжникам Рыночной площади и останавливается перед театром. Я притормаживаю и жду. Что ей делать в театре с пореем? Она студентка, но что конкретно изучает, я ещё не выяснила. А в опере она, наверно, работает. Может, актрисой? Да, ей бы пошло, курице надутой. Но порей-то зачем?

Слезаю с велика, прячусь между припаркованными машинами. Она обстоятельно пристёгивает велосипед к дорожному знаку, машины пролетают мимо, я надеваю кепку и темные очки. Теперь путь свободен; снова вскакиваю на велик.

И вдруг справа откуда ни возьмись появляется машина. Сигналит, тормозит, я пугаюсь, руль выворачивается сам собой. Колесо задевает за бордюр, я лечу кувырком через руль. Короткий полёт, крик, жёсткая посадка. Больно ужасно. Переворачиваюсь на спину. Лежу на асфальте. И ору. Вокруг меня – кепка, очки, велик. Сажусь; в руке – дикая боль. Не могу удержаться и реву, слёзы катятся сами собой.



А это что ещё такое? Во рту – грязь, а может, обломок зуба. Сердце стучит как бешеное, вытираю глаза.

Ободранные места горят, наливаются красным. Они как маленькое окошко внутрь меня, в моё тело, думается вдруг. Оказаться бы совсем одной на всём белом свете, и кричать, и плакать! И именно в этот момент мне на плечо опускается рука. Быстро отворачиваюсь, ей нельзя видеть моё лицо. Где очки?

– Давай-ка переберёмся на тротуар, – говорит она. – Встать можешь?

Хватаю очки, нацепляю их на нос, хватаю кепку, фройляйн де Кляйн, или как её там, помогает мне подняться, улыбается, осторожно ощупывает меня. Надвигаю кепку пониже на лицо. Пытаюсь держать себя в руках, не сорваться, но, когда она обнимает меня за плечи, предохранитель Мява вылетает.

Всё дрожит, пасть распахивается, я реву оленем, руки-ноги удлиняются, в спине потрескивает. Чувствую, как на ней вырастает шерсть, и, перед тем как отключиться, успеваю отследить мысль: беги, ЛдК, беги! И ещё успеваю подумать: хоть бы она меня не узнала! Она наверняка уже наслышана о дочке Того Человека: Маулина I Мауляндская, сам Мяв в девчачьем обличье. А, ну и ладно, подумаешь! Будет знать хотя бы, с кем имеет дело. Руки крутятся, как пропеллер, я превращаюсь в мяволёт, я поднимаюсь в воздух, выше, выше, в глазах темнеет, вокруг только тучи и молнии, слышен гром. Всё летит, падает, рушится, рвётся, лопается. Я бью, колочу, пинаю, толкаю. Сирены воют, дети плачут, взрослые зажимают уши и падают на землю. В общем, обычное дело – происходит Мяв.

Глава 7
Кларина новая форма

Помогаю маме одеться. Она сидит в одном белье на краешке кровати и улыбается.

– Сделай погромче! – говорит она, кивая на радио. Я делаю погромче, несу ей одежду – новую уличную форму: спортивные штаны и куртку, наколенники, налокотники, шарф. Мама насвистывает в такт, потом начинает петь. Кладу вещи на кровать.

– Давай потанцуем, – говорит она и берёт меня за руки. Она сидит, я стою, мама поёт мне в лицо и раскачивается под музыку.

– Ну же, давай! – смеётся она. – Потанцуй немножко, Маули!

Я начинаю приплясывать, сначала чуть-чуть, потом резвее мамы, а потом откалываю небольшой балет на паркете, хитрую смесь из танцевально-одевальных фигур. Качаю бёдрами, натягивая на маму спортивные штаны. Выделываю коленца, пристёгивая налокотники и наколенники. Надеваю шлем, а ноги пляшут буги-вуги. Мы смеёмся. Потом я помогаю ей подняться и выключаю радио.

Почти нормальными шагами мама медленно направляется к двери. Рукой ведёт по стене, но опора почти не нужна: сегодня у неё хороший день. Перед зеркалом мама останавливается и несколько секунд смотрит в него. Шлем и наколенники-налокотники, под ними – серо-синие свободные вещи: их легко надевать, они нигде не давят. Все весёлые яркие мамины наряды лежат без дела в коробках под кроватью. Мы их собрали на отдачу, надо отнести в контейнер для старой одежды. И ещё мама больше не красится. И обувь, которая не фиксирует ногу, больше ни к чему.

Стоя перед зеркалом, мама коротко смеётся и говорит:

– Такой вид, будто я в регби играть иду. И порву всех соперников.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2