Филис Кристина Каст.

Избранная луной



скачать книгу бесплатно

– Хочу нести на себе печать Богини и быть Сборщиком урожая, – отвечал Верный Глаз. Он гордился, что голос его тогда не дрогнул, что смело и гордо стоял он перед старухами и Богиней, рядом с которой те смотрелись карлицами.

– Да будет так! – Стражница кивнула соратницам.

Те рванули вперед, подхватили Верного Глаза под руки, с неожиданной силой сбили с ног, распластали, пригвоздили к полу балкона. Из одного из котлов Верховная Стражница достала небольшой трезубец. Раскаленные докрасна смертоносные лезвия блестели, будто омытые свежей кровью. Взмахнув трезубцем, она попросила у Богини благословения и преклонила колени рядом с Верным Глазом.

– В великих муках рождается великое знание. Ты принят на службу Жницы и можешь задать ей один вопрос, и Богиня ответит.

Затем она прижгла руку Верного Глаза чуть выше локтя.

Юноша не дрогнул, не издал ни звука. Он обратил лицо к Богине и задал свой единственный вопрос:

– Что я могу сделать, чтобы вернуть силу моему Народу?

Верный Глаз нащупал выпуклый шрам в форме трезубца, вспоминая, что последовало за его вопросом.

Безмолвие.

Богиня молчала.

Верный Глаз лежал на полу, не замечая жгучей боли в руке, и ждал громового гласа.

– Богиня отвечает Верному Глазу! – крикнула вдруг главная старуха и вскочила, воздев над головой трезубец, весь в крови и остатках паленой кожи. – Богиня приняла его!

– Я слышала ее голос! Богиня приняла его! – вторила другая.

– Внемлите! – вопила Верховная Стражница, потрясая дымящим трезубцем. – Он уже не ребенок! Он Верный Глаз, Сборщик Божий!

Потом Стражницы пытались помочь новообращенному подняться, но тот оттолкнул их иссохшие руки. Немного пошатываясь, Верный Глаз встал перед статуей и заглянул ей в лицо. Он тщился обнаружить хотя бы намек на то, что Богиня недавно говорила.

Но видел лишь безжизненного истукана, а вокруг – полумертвых старух.

Метнув взгляд на Верховную Стражницу, он уточнил:

– Богиня говорила с тобой?

– Точно так же, как говорила с другими Стражницами и с тобой. Да, ее трудно расслышать, нужны чуткие уши, как у Стражниц, – ответила старуха. – Ты что же, ничего не слышал, юный Сборщик?

– Ничего, – подтвердил Верный Глаз.

– Что ж, обычно она глаголет устами Стражниц, а мы всегда готовы помочь. Мы направляем Народ согласно ее воле.

Верный Глаз перевел взгляд на других служительниц: те, взяв заостренные палочки, вонзали их в тело голубя, доставали потроха, делили их и, смеясь и шушукаясь, жадно поедали.

Он еще раз поднял глаза на Богиню – и впервые разглядел ее по-настоящему. В тот миг все и случилось. Он заглянул в металлические глаза статуи и, собрав силы, закричал ей в лицо:

– Будь ты жива, ты не стала бы терпеть этих мерзких старух! Будь ты жива, ты вернула бы силу Народу! Нет никакой Жницы! Нет Богини! Ты мертва!

Верный Глаз помнил, как, стоя перед изваянием, отчаянно желал, чтобы слова его оказались ложью.

Он был готов к тому, что Богиня испепелит его на месте за святотатство.

Но никто его не испепелил.

Верный Глаз отвернулся от статуи, и те из Стражниц, которые менее сосредоточенно наслаждались обсасыванием косточек жертвоприношений, а также свободные от ублажения мужчин, закричали от ужаса и гнева. Юноша, ничего не видя и не слыша, спустился с балкона и покинул Храм. Он дал себе слово не возвращаться, пока не узнает ответа. А раз Богиня мертва, придется искать истину самому.

Потому-то теперь, спустя пять зим, Верный Глаз вошел в лес, где обитали Другие.

Лес, древний сосновый лес, притягивал к себе, как луна притягивает воду в приливы. Для Верного Глаза лес всегда таил очарование, непонятное его Народу. С тех пор как он осознал, что Богиня мертва, он стал верить, что, поскольку в лесу есть не только враги и смерть, но и какая-то тайна, в нем можно отыскать ответы на волнующие вопросы, включая главный.

И все же одному в чащобе было не по себе. Ни привычных гладких стен из стекла и металла, ни зданий с лабиринтами ходов, где были и святилища, и пути к бегству. Лишь равнодушное небо, и лес, и Другие.

Верный Глаз ощупал рубец на предплечье в виде трезубца, и покалеченная в этом месте кожа отозвалась тупой болью. Кожа на тыльной стороне ладоней и сгибах локтей пошла трещинами, ныли суставы. Знакомая слабость сковала мышцы. Он заскрипел зубами, противясь дремоте.

– Не поддамся, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – В моей жизни будет не только бесконечный круг болезней и верная смерть. Раз Другие обходят Город стороной – значит, я сам явлюсь в лес. Богиня мертва, и искать ответы придется мне без ее помощи. Я должен найти знак – свою жертву. – Верный Глаз рухнул на колени, преклонил голову. – Да, должен быть знак, и как только я его увижу, возвещу о нем Народу.

В лесу царила мертвая тишина. Из кустарника неожиданно показался олень. Своей величавостью он напомнил о Богине, что манила Народ к себе.

Не раздумывая ни секунды, Верный Глаз бросился на зверя, прижал его к земле, не давая вырваться. Затем он ногами покрепче уперся во влажный лесной суглинок и стиснул руками оленью шею. Зверь вильнул крупом, пытаясь лягнуть Верного Глаза раздвоенным копытом, но тот могучими руками схватил оленя за рога и стал сворачивать ему шею, оттягивая голову животного все дальше и дальше назад. Наконец олень тяжело рухнул набок, дрожа и задыхаясь.

Верный Глаз не терял ни минуты. Уперся коленом зверю в основание шеи, пригвоздив его к земле. Достал из ножен на поясе трехзубый клинок и занес его, целясь в точку на хребте, чтобы обездвижить жертву. Но, прежде чем нанести удар, он случайно заглянул в бездонный глаз оленя и, как в зеркале, увидел свое отражение. В фигуре с поднятым трезубцем в одной руке, в то время как другая рука была протянута вниз в знакомом призывном жесте, Верный Глаз разглядел образ Жницы.

Едва он понял это, как радость омыла его горячей волной.

Вот он, знак. Верный Глаз сам сделался Богом! И он знал, что нужно делать.

– Я Сборщик! Я не стану убивать. Буду собирать урожай, а не падаль, жатву, а не отбросы. И тем верну Народу силу. И разлетится жатва за пределы Города – к другим народам, по всему свету.

Он зачехлил трезубец, достал из заплечной сумы длинную веревку и связал оленю передние и задние ноги. Теперь, когда животное не могло вырваться, Верный Глаз обмотал вторую веревку вокруг его шеи, а другой конец набросил петлей на нижнюю ветку молодой сосенки – теперь олень не будет помышлять о побеге, ему лишь бы воздуха глотнуть.

Верный Глаз вновь обнажил свежевальный трезубец. Но вместо того, чтобы вонзить его в оленя, прижал орудие к своей руке и полоснул там, где растрескалась кожа, углубил раны. Выступила розоватая сукровица. Потом Сборщик стал срезать узкие полоски кожи с оленя.

Верный Глаз действовал быстро и умело. Он слушал крики животного, впитывая их с той жадностью, с какой умирающий от жажды пьет воду. Сборщик не забывал обрабатывать раны оленя, смазывая их сукровицей из собственных ран. Верный Глаз вкладывал срезанные полоски оленьей шкуры в травмированные места на своей коже. Плоть оленя, живая и теплая на ощупь, холодила поврежденную плоть человека и мгновенно унимала жжение и боль.

Измученный олень достиг священной границы между жизнью и смертью. Признаки были налицо. Еще одна полоска плоти – и животное очутится за гранью жизни, устремится навстречу неизбежной гибели. Верный Глаз склонил перед оленем голову и прижал окровавленную ладонь к трехзубой метке на предплечье.

– Спасибо тебе, мой олень, за бесценный дар жизни. Я принимаю его с благодарностью.

Он не успел срезать последнюю алеющую с одной стороны полоску оленьей шкуры, как опять поймал в глазу животного свое отражение. Сборщик застыл, созерцая себя. Могучий Бог.

Постепенно к нему пришло осознание.

Чего бы он сам ждал от Бога? Истины. Праведного гнева. Милосердия. Отражение в зрачке оленя подсказало ему ответ.

Я Сборщик, а не Жнец. Я должен воздержаться от последнего удара. Я должен отпустить посланное мне существо, предоставить его судьбе. Хотя его участь я во многом уготовил сам. Залечив с помощью оленя свои раны, я почти отнял жизнь. Почти.

Парой ударов клинка Верный Глаз рассек петлю на шее животного и путы на его ногах. Отступив, человек наблюдал, как олень поднялся на ноги, сверкнул белками глаз и шаткой походкой побрел прочь, оставляя за собой алые дорожки.

Верный Глаз проводил его взглядом и стал всматриваться вдаль, где гигантские сахарные сосны, словно часовые, стояли на страже неведомых чудес и тайн, сокрытых за пределами мертвого Города, в краю Других.

Верный Глаз улыбнулся.

4

Тропинка к норе вилась в гору, но Мари не привыкать к тяжелому подъему. На подходе к первым кустам крапивы девушка подрастеряла бдительность, столь необходимую в ночном лесу всякому, кто не ищет смерти. Мари не шарахнулась от жгучих ветвей, а вступила в их царство смело. Она легко обходила густые жалящие заросли. Остановилась девушка лишь однажды, возле непролазной стены боярышника. Нагнувшись, она достала из гущи ветвей один из двух дорожных посохов, отполированных за долгие годы до блеска. С его помощью Мари раздвинула крепкие крапивные стебли – и через миг они сомкнулись позади нее неприступной стеной.

Подъем стал еще тяжелее. Тайные тропы вились сквозь крапиву, образуя целый лабиринт, но Мари знала его секреты. Крапивные заросли были посажены и взлелеяны многими поколениями Жриц, чтобы надежно спрятать от посторонних глаз жилище.

Все Землеступы жили в норах, вырытых собственноручно, и обычно выбирали для жилищ укромные, труднодоступные уголки. Женщины предпочитали селиться поближе друг к другу. Мужчины, даже семейные, жили отдельно от женщин, поскольку ночная лихорадка делала совместную жизнь столь же затруднительной, сколь и опасной. Впрочем, люди Клана не чурались друг друга. Женщины отвечали за повседневные дела: нянчили детей, растили урожай, ткали, плели, наставляли сородичей, принимали законы. Мужчины охотились и защищали Клан.

В Кланах Землеступов царил матриархат, возглавляла каждый Клан Жрица Луны. Она не только омывала сородичей от ночной лихорадки, но и была целительницей – и даже, как гласило предание, держала под защитой Истинный Дух Клана. Пока процветала Жрица, процветал и Клан.

Пробираясь сквозь крапивный лабиринт, Мари чувствовала, будто растения держат ее в объятиях, укрывают, защищают по-матерински. Бережно отодвинув последний крапивный стебель, девушка ступила на ковер из мха. Впереди круглилась арка, что обрамляла тяжелую деревянную дверь в нору. Арку украшала резная фигурка Матери-Земли, отполированная до блеска почтительными прикосновениями многих Жриц, живших под этими сводами в мире, радости и покое.

– Вот почему никто, кроме Жрицы Луны и ее дочерей, не должен знать, где ее нора, – обратилась Мари к безмолвной статуэтке. – Дух Клана должен быть под надежной защитой.

Девушка шагнула к двери и, подражая движениям матери, приложила ладонь к губам, а затем к фигурке Матери-Земли:

– Прошу тебя, храни маму, приведи ее домой целой и невредимой, – прошептала она.

Внутри ее встретила знакомая обстановка, родные запахи. Сбросив плащ, Мари прямиком направилась к умывальной бадье, окунула руки в холодную воду, смочила лицо и принялась отскребать от себя засохшую глину – неприятный, но вынужденный защитный покров. И так каждый день. Девушка вытерла лицо и руки, стараясь не думать о том, что волосы тоже грязные, и зашептала себе под нос: «Лучше бы…». Потом прервала себя, села за рабочий стол, взяла неоконченный портрет Леды и обратилась к нему со словами, которые никогда не сказала бы матери в лицо – не настолько же она бесчувственная:

– Лучше бы ты его не знала, мама. Лучше бы ты полюбила кого-то из нашего Клана. И тогда я ничем не отличалась бы от других. И могла бы смело стоять с тобой рядом, без опаски, что нас могут изгнать или того хуже.

Излив душу, Мари мысленно одернула себя: «Что толку тоску нагонять! Надо взбодриться к маминому приходу. Она за меня переживает. После очищения Клана вернется усталая. Мало того, что она переживает за меня, так еще работа с Кланом отнимает у нее немалые силы».

Девушка задумалась, а затем высказала вслух мысль, которая терзала ее каждую третью ночь, когда мать уходила из дома выполнять обряд:

– Ненавижу их. Ненавижу землерылов. Знай себе черпают у нее. Рано или поздно они вычерпают ее до дна.

Девочка моя, нельзя ненавидеть свой Клан. Ты владеешь моим сердцем, а я владею Духом Клана. Самая заветная моя мечта – что однажды Духом Клана завладеешь ты.

Припомнив материнские наставления, Мари заставила себя отвлечься от горьких мыслей и обратилась к занятию, всегда приносившему ей радость – к рисованию. Она взяла неоконченный мамин портрет и всмотрелась в него острым взглядом художника. Да, руки вне перспективы, но это легко поправить. Зато лицо и вправду удалось. Леда, хоть и Жрица, хоть и душа Клана, но не была красавицей, под стать большинству сородичей: низкий лоб, толстоватый нос, губы ниточкой. Но на рисунке узкие губы Леды растянулись в прекрасной улыбке, подчеркивающей огромные серебристо-серые лучистые глаза, истинное украшение лица.

– Вот они-то мне удались.

Мари невольно потянулась к драгоценному овальному зеркалу размером с ладонь – большую редкость. Оно возвышалось на столе среди чернильниц, перьев и угольных карандашей. Девушка поднесла его поближе и заглянула в волшебное стекло.

В зеркале она увидела чистое, умытое девичье лицо, в чертах – ни намека на материнский облик, огромные серебристо-серые глаза не в счет. Мари провела рукой по волосам, те стояли колом из-за густой темной краски. Мама красила ее волосы раз в неделю, чтобы они приобретали мутный, грязноватый оттенок, как стоячая вода в водоеме. «Точь-в-точь землерылиха, – расстроилась было Мари. Однако, покачав головой, девушка приказала своему отражению: – Не вздумай жаловаться! Пусть некрасивая, зато живая. И никто не знает о тебе правду».

Мари тряхнула головой, и при тусклом свете мха и грибов-фонариков глаза ее, зоркие даже в темноте – эту черту она унаследовала от матери – уловили в зеркале отблеск закатного солнца. Не спуская глаз со своего отражения, девушка выпростала из свалявшейся копны на голове длинную прядь и накрутила на палец. Краска в этом месте сошла, и прядь под ней была шелковистая на ощупь.

– Мои волосы золотистые, как солнце. Я почти успела забыть.

Мари опять вгляделась в отражение. И не зря. В полутьме пещеры брови поблескивали, и сквозь темную краску настойчиво проступал их настоящий, золотистый цвет.

– Мама, как всегда, права. Пора красить, – буркнула Мари.

Да не все ли равно? Завтра, перед тем как выйти наружу – а она выйдет из дома, только если солнце будет закрыто облаками – Мари тщательно закрасит свои светлые брови, намажет лицо грязно-серой пастой, которую они с мамой доводили до совершенства целых восемнадцать зим. Словом, огрубит свои черты и превратится в настоящую, чистокровную землерылиху.

Мари провела рукой по чистому лбу, не шишковатому, как у матери, а гладкому. Затем ощупала выступающие скулы, точеный нос.

– Я вижу тебя, отец, – шепнула девушка, глядя в зеркало. – Только так я и могу увидеть тебя, но все-таки вижу. Вижу в себе твои черты, знаю нашу историю. Маме никогда не забыть. И мне не забыть. А как тут забудешь? Что ни день, мое несходство с окружающими напоминает о тебе.

Мари отложила зеркало и принялась рыться в стопке листов с рисунками, которые нуждались в доработке. Леда знала, что это лишь наброски, и не трогала их. С самого низа стопки девушка достала тонкий длинный листок.

Набросок был сделан черной тушью из грецкого ореха. Лишь самые острые перья годились для тончайших штрихов, что оживили бы рисунок. С рисунка смотрел высокий мужчина, будто списанный с Мари, только глаза другие. Он стоял рядом с водопадом, улыбаясь простенькой молодой женщине, глядевшей на него влюбленными глазами – глазами Леды; на руках женщина держала младенца, запеленутого в пышные мягкие листья священного папоротника. А рядом с изображением мужчины просматривался едва намеченный контур огромного пса, стоявшего на страже.

– Вы встретились случайно, – проговорила Мари, водя пальцем по рисунку. – Она не должна была видеться с тобой, но все-таки виделась. Не должна была тебя любить, но любила. Она рассказывала, что по твоему лицу с первого взгляда поняла, какое у тебя доброе сердце. – Мари умолкла и вновь коснулась своего лица. – Мама говорит, что тоже видит во мне твои черты. Но мы должны скрываться, оберегать вашу тайну, потому что Псобратьям и Землеступам нельзя быть вместе, нельзя любить друг друга. – Мари осторожно погладила лист бумаги, будто лаская отца, которого ей не дано увидеть. Взяв любимое перо, она обмакнула его в чернила и принялась выводить на коже отца тончайшие узоры, что вспыхивали при свете солнца. Оно наполняло Псобратьев силой, которая когда-то уничтожила мир, но она же и помогла создать новый, основанный на новых началах.

Те же филигранные узоры проступали и на коже Мари, но никогда, никогда не вспыхнут они на коже Леды и ее соплеменников-Землеступов.

Ночь напролет трудилась Мари, склонившись над листком – дорабатывала рисунок и вспоминала историю, много раз слышанную от матери: о человеке, который вместо того чтобы взять ее в плен, угнать в рабство и презирать, полюбил ее. О том, как они встречались тайно, узнавая друг друга: Гален обнаружил скрытую красоту Леды, а Леда – его удивительную доброту. О том, как от их любви родилась Мари и как Гален с Ледой собирались бежать, чтобы положить начало новому племени, где-нибудь далеко, в глухих лесах, где нет ни Псобратьев, ни Землеступов, только Леда, Гален и дитя, которое они поклялись любить.

– Ах да, про тебя-то я и забыла. – Мари, созерцавшая рисунок, коснулась грубо набросанного контура собаки. – Звали тебя Орион, и историю твою я знаю, а вот как ты выглядел – нет. – За всю жизнь Мари лишь четыре раза видела собак, да и то мельком и издалека. Память хранила лишь смутные силуэты.

«Псов остерегайся – от рысей скрывайся – к земле припадай, жизнь свою спасай», – прошептала Мари правило, знакомое всем Землеступам.

– Но это еще не все, – размышляла она, штрихами создавая мех Ориона. Леда рассказывала, что Псобратья и их собаки схожи характерами – овчарки-вожаки храбры и благородны, а охотники-терьеры умны и преданны, и что собака сама выбирает спутника на всю жизнь, наделенного теми же прекрасными чертами.

– Тогда почему Псобратья берут нас в рабство и обращаются с нами как с животными?

Никто не отозвался, тихо было в норе, и Мари снова вздохнула, жалея, что не знает истинных ответов на свои вопросы. От матери она, конечно, слышала, что у отца была овчарка, могучий пес, без тени злобы и коварства. Он отличался благородством, как и его спутник, ее отец – и был верным и любящим, добрым и смелым. – Мама говорит, мех у тебя был гуще, чем у кролика, и мягче, чем у олененка. Ах, если бы только я тебя знала! Если бы могла дорисовать!

Мари встряхнула головой, будто вынырнула из глубокого омута. Ее желаниям не дано сбыться.

– Мы не успели сбежать, тебя убили, – продолжала Мари. – И тебя, и отца моего убили. – Взгляд ее упал на младенца в живительных листьях священного папоротника. – Они застали вас, когда вы рвали для меня листья папоротника, и убили, потому что вы не стали нас выдавать. – Мари зажмурилась. Сейчас она жалела, что у нее столь богатое воображение – слишком явственно виделась ей картина их гибели. И пусть с того страшного дня миновало уже восемнадцать зим, Леда не могла вспоминать о нем без слез.

«Его выследили по дороге к месту наших встреч и пытались заманить нас с тобой в ловушку, девочка моя. Но твой отец велел мне никогда, никогда не выходить, пока я не услышу его зов. В тот страшный день он, видно, чуял беду – не звал меня, когда я стояла в укрытии. Я тихонько ждала вместе с тобой, улыбалась – думала, он меня испытывает, для нашей же безопасности.

Но это оказалось не испытание. На него набросился Воин, он принуждал выдать нас. Мой Гален, твой благородный отец, отказался. И его отказ стоил жизни ему и Ориону».

– Ты нас не выдал, но обрек на изгнание. – Мари откинула со лба спутанные волосы. – Знаю, это не твоя вина. И мама сделала все, что в ее силах. Все это время она меня оберегала, любила, была мне лучшим другом. Она подарила мне жизнь, хотя и не переставала тебя оплакивать. – Мари грустно улыбнулась отцу на портрете, в тысячный раз дивясь тому, что они с мамой верили, будто смогут жить вместе. – Разве что где-нибудь в другом мире, – обратилась она к отцу и его духу. – В другой жизни. Знаю, ты не хотел бы этого слышать, но скажу начистоту: лучше бы вы с мамой никогда не встречались. Мама полюбила бы собрата по Клану, и я бы ничем не отличалась от прочих Землеступов. И не было бы так одиноко ни маме, ни мне.

Мари поработала еще и наконец, отложив перо, придирчиво глядела на рисунок, пока тот сушился. Показать маме или не надо?

Все-таки не стоит. В первый раз она попыталась нарисовать отца, когда ей едва исполнилось девять зим. Сияя от гордости, что удалось воссоздать сцену из маминых рассказов, показала она Леде готовую работу. Мать восхитилась: просто чудо – Гален вышел как живой! Но при этом она побледнела, а ее рука задрожала так сильно, что Мари пришлось держать перед ней рисунок. И потом еще много дней из маминой комнаты доносились глухие рыдания – еле слышные, будто из снов.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Поделиться ссылкой на выделенное