Фёдор Толстоевский.

Идиоты. Петербургский роман



скачать книгу бесплатно

«Не люблю я Петербурга, кончилась мечта моя»

Константин Вагинов, «Козлиная песнь»

© Фёдор Толстоевский, 2017


ISBN 978-5-4485-5107-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Я сижу в купе до тошноты медленно двигающегося поезда. Я сижу в купе… Почему так получилось, что я здесь сижу? Я, Гектор Маусов, преуспевающий писатель, который никогда не брал билеты на самолёт ниже бизнес-класса, уже второй день сижу в купе, которое со своим запахом параши и критическим отсутствием кислорода больше напоминает одиночную камеру на колёсах. Да, о чём это я… Вы думаете, я опасаюсь летать из-за того, что не хотел бы увидеть свои кишки на фасаде какого-нибудь небоскрёба? Нет, конечно нет. Дело в том, что я направляюсь в Петербург с особой миссией и, чтобы полноценно её осуществить, я должен приехать сюда из Кёльна, где, как известно, находится мой дом, именно поездом. Кроме прочего, я возвращаюсь в свой родной город.

У меня уйма времени – около месяца. Я готов с размахом потратить его, но ещё не знаю, как. У меня есть смутные планы. Россия сильно изменилась, говорят, но это не важно. Если вы думаете, что я еду развлекаться, вы катастрофически ошибаетесь. Надеюсь, вы не встретитесь со мной, – я не желал бы зла своим читателям, это моя небольшая слабость. Мне кое-что нужно в России. Я не уверен, есть ли оно в ней, но в Европе этого точно нет и никогда не было. Мне немного страшно, так, должно быть, чувствовал бы себя тот робот, которого запустили в потайную камеру египетской пирамиды, если бы в него вложили хоть что-то человеческое. Я до коликов боюсь не найти того, за чем еду. Но довольно. Сидение в купе становится невыносимым. Интересно, сколько на мою жизнь отпущено таких моментов, не отмеченных Божьей рукой, хотел бы надеяться, что меньше, чем у других. Иду в вагон-ресторан.

Пройдя несколько вагонов с закрытыми купе, я очутился в маленьком ресторане с нестерпимо близко отстоящими друг от друга столиками. Посетителей было всего двое: плохо выбритый мужчина в галстуке с символикой американского флага, с наглым и искательным взглядом, который неопрятно ел жареную курицу, и сидящим в углу мрачным молодым человеком в светлом плаще и русской ушанке, уныло сосредоточенным над нетронутым стаканом водки. Первый поздоровался со мной по-английски, взмахнув жирной куриной ногой и стараясь поймать мой взгляд, а второй, нервически дёрнув плечом, опустил голову ещё ниже, при этом, однако, неожиданно отхлебнув сразу полстакана.

Я сел за свободный третий столик, как раз между ними, заказав кофе и рюмку коньяку. Субъект с курицей, неестественно изогнувшись, пытался сесть ко мне вполоборота, жадно изучая боковым взглядом покрой моего костюма и всем телом выражая желание общаться. Его блестящие от жира руки были суетливо заняты поиском вилки и ножа, которые он наконец с облегчением вонзил в обглоданный костлявый остов курицы.

Я выпил коньяк и взял салфетку. Моя рука с твёрдыми, но изящными пальцами задержалась у лица, как на том снимке, который особенно часто печатают на суперобложке моих книг.

– Ой, – вдруг по-русски ойкнул доевший курицу мужчина, и внезапно заткнулся, подавляя несвоевременную отрыжку. – Ой! – повторил он более уверенно, – А я-то к вам по-английски… Гектор Маусов! Всемирно известный писатель, теперь живущий в Кёльне! Завсегдатай светских тусовок, меценат и…

– И скандалист, – продолжил я, сообразив, что он цитирует ведущего одной популярной программы, недавно бравшего у меня интервью.

– Сам Маусов! – театрально восхищался мужчина, невероятно ободрившись от того, что я обратил на него внимание. Он наивно потянулся ко мне через столик всем телом, как сорняк к солнцу. При этом его руки, явно не в тон другим частям тела, мелко копошились под столом, – дядя спешил вытереть жирные пальцы то ли об оконную занавеску, то ли о свои собственные штаны. Вдруг руки возникли над столом, – с шариковой ручкой и нетронутой салфеткой, на которой было всего одно сальное пятно.

– Подпишите, умоляю, – он протянул мне салфетку, – как бывший соотечественник… Я на работе буду всем показывать. Оптовая торговля рыбой, – тупо добавил он с таким выражением, как будто предполагал, что это может меня в какой-то степени заинтересовать.

– Я принципиально подписываю только свои книги, – возразил я с лёгкой улыбкой.

– Книги…, – безнадёжно повторил мужчина, сразу как-то сникнув.

– Да о чём вы с ним говорите, – вдруг послышался ясный, но негромкий голос из угла ресторана. Другой посетитель, как оказалось, тоже говорил по-русски, хотя и с отчётливым английским акцентом, – посмотрите на него, он же определённо ни одной книги вашей не читал.

Я с любопытством обернулся – из-под русской ушанки на меня смотрели два воспалённых блёкло-голубых глаза, с каким-то очень обнажённым, но одновременно высокомерно-испуганным выражением. Передо мной, очевидно, сидел человек крайне чувствительный, самолюбивый и способный остро ощущать дистанцию, в отличие от второго попутчика. Стакан его был уже пуст, что и послужило столь приятному началу беседы.

– Это как это не читал! – возмутился дядечка в американском галстуке, – ну, ни фига себе. Голубцов не читал! Да если бы такие как я не читали – как говорят у нас в России, средний класс, кто бы вообще стал их читать, тиражи такие, – прибавил он с искренним убеждением.

– Значит, не читали, – меланхолично и невозмутимо повторил молодой человек в ушанке.

– Я всё знаю, – упрямо твердил представитель среднего класса, – презентация новой модели автомобиля Хоррорваген в январе этого года с участием известного писателя Гектора Маусова! Премьер-министр Японии и канцлер Германии посещают клинику для душевнобольных в окрестностях Кёльна в сопровождениии писателя Маусова! Гектор Маусов скандально расторгает помолвку с самой непорочной порнозвездой Германии! Гектор Маусов и Шварценеггер! Гектор Маусов и Путин! Гектор Маусов и доктор Фауст!

– Генерал Иволгин и князь Мышкин! – безошибочно, но с сильным акцентом издевательски процитировал парень в ушанке.

– Я с вами серьёзно говорю, – обиделся Голубцов, в ажиотаже теребя галстук, – я даже видел мультфильм про этого, как его, – мауса! Гектор Маусов и Кафка, – добавил он наконец, стыдливо потупившись.

– Позвольте представиться, – глядя уже только на меня, проговорил молодой человек в ушанке, – Джон Лэмб, филолог-славист, еду в Россию для того, чтобы, для того…

– Чтобы повидать свою бывшую жену и её многочисленных любовников, – дополнил Голубцов, уже вполне оправившись от смущения. – «Супруга филолога-миллионера предпочла русского бомжа», «Русские женщины ценят размер», «В Англии хрен не растёт» – победоносно сыпал он заголовками бульварной прессы.

– Я вас умоляю, пересядьте ко мне за столик, – невыносимо покраснев, прошептал молодой человек, – как я был прав, что не надо было говорить с этим человеком, более того, в его присутствии…

Я с готовностью пересел.

– Видите ли, – неловко сказал Лэмб, одновременно помахав официанту за вторым стаканом водки, – видите ли, моя жена…

– Я вас понимаю, – обыденным голосом сказал я, намеренно не проявляя интереса, чтобы несколько скрасить прозвучавшие от Голубцова подробности. – Жена. Я понимаю.

– Стерва, – вдруг сказал Лэмб совершенно без акцента. Казалось это слово имело для него какой-то необщий, знаковый смысл. Он отпил большой глоток из нового стакана и болезненно сморщился. Его голубые глаза стали влажно блестеть.

– А вы когда-нибудь были женаты? Были женаты на русской? – с лихорадочным любопытством спросил он.

– Нет, не был, но я могу представить – представить и понять, я ведь писатель.

– По-настоящему, я должен был бы опасаться вас. Но вы слышали, что сказал этот человек – мою историю уже растаскали по жёлтым газеткам, как клочки грязного белья. О, fuck… – брезгливо скривился он, – эти их домыслы по поводу размера моего фаллоса… Уверяю вас, с этим у меня всё в порядке, даже более, чем в порядке…

– Не беспокойтесь, я вам верю, – прервал его я. Его анатомические особенности интересовали меня меньше всего.

– Вы можете представить, – повторил он, – ничего вы не можете представить. Смотрите: вы – известный человек, образованный, богатый, приезжаете в облезлую Россию в конце перестройки. Вы входите в узкий кружок людей, каким-то образом относящихся к университету. Вы знакомитесь на чьей-то убогой вечеринке, как это было принято тогда – на кухне, среди стаканов водки и спитого чая, из которых все отхлёбывают без разбору – с девушкой. Она с первых же слов смотрит вам в рот. Вам кажется сразу, что вы её страшно обидите, если не обратите на неё внимания. Вы обращаете внимание, и немедленно видите, что бедняжка поверила, что она вам интересна. Она даже некрасивая, что уж говорить об ухоженности. Она глуповата, в чём-то ограничена, не знаю, как объяснить, хотя и вращается в определённой среде. Вы говорите что-то незначительное, чтобы её не огорчать, бросаете вскользь, что как-нибудь сходите с ней на выставку, в концерт… Затем в течение месяца, пока вы живёте в этом городе, вас преследует кошмар – несчастное существо звонит вам в гостиницу в три часа ночи, когда вам только что с трудом удалось уснуть после работы над рукописью, она ждет вас у дверей университета, а когда, сдавшись, вы соглашаетесь выпить с ней кофе в ближайшей забегаловке, она, значительно глядя на вас, заказывает лошадиные порции спиртного, и потом вы тащите её на себе до её дома, где в подворотне её рвёт на ваше пальто. Наутро она звонит вам полумёртвым голосом, она уверена, что вы её не простите, называет себя последней дрянью… Я уверял, что всё о’кей, не надо так унижаться, но это повторялось несколько раз, и потом я просто грубо отсылал её, как у вас говорят, но она не оставляла меня. Я уже дошёл до последней степени отвращения к ней, когда один мой знакомый русский профессор сказал, что это есть настоящая русская любовь, которая заставляет ваших женщин ехать за своим избранником в Сибирь, бросаться за ним в горящий деревянный дом… Я новыми глазами посмотрел на убогое создание. Неужели это подлинная русская страсть, о которой столько написано вашими классиками! В этом новом качестве девушка стала мне безумно интересна. В полнейшем убеждении, что я могу стать обладателем некого редкого сокровища, я предложил ей выйти за меня. Свадьба состоялась в Петербурге. Потом…

– Да, да, что потом? – нетерпеливо спросил Голубцов, жадно ловивший каждое слово и не сомневавшийся, что он с полным правом участвует в разговоре.

– Потом, – уже не обращая внимания на Голубцова, неуверенным, запинающимся голосом, как будто он всё ещё не переставал удивляться чему-то, продолжал Лэмб, – потом несколько месяцев я находился в гордом сознании того, что я невероятно, по-божески облагодетельствовал живое существо. Пока однажды, придя вечером домой, я не увидел свою жену перед накрытым столом: она приготовила мои любимые блюда: крем-суп из брокколи, филе лосося со шпинатом, огромный стейк с запечёнными помидорами. Там были даже блины с икрой и шоколадный бисквит с ванильным суфле, – и всё это было сервировано на атрибутах моих лучших выходных костюмов, даже в шляпе было налито что-то густое, бело-розовое, вроде креветочного коктейля, выглядевшее вполне тошнотворно. А она стояла возле стола в чёрном вечернем платье и торжествующе улыбалась. Кстати, она была даже и не очень пьяна. Тогда я рассердился, заставил её убирать всё, соскребать застывшую, жирную пищу с моих пиджаков и брюк, которые всё равно были безнадёжно испорчены. К концу вечера она ползала передо мной по полу, вся перемазанная едой, с потными, слипшимися волосами, рыдала и просила у меня прощения за то, что я женился на ней, такой ничтожной, гадкой и пакостной женщине… Она уверяла, что сделала всё это именно потому, что отлично понимает, что никогда не будет достойной меня… Совершенно ничего не соображая, я тупо твердил ей, что если бы она не делала этой безвкусной глупости с моей одеждой, мне бы и в голову не пришло искать в ней упомянутые ею качества… Пара дней прошла спокойно. Затем мы пошли на какую-то вечеринку после открытия выставки моего знакомого художника Н. Подруга Н. о чём-то непринуждённо болтала со мной, когда Анастасия…

– Её звали Анастасия? – задумчиво переспросил я.

– Зовут, её зовут Анастасия, – с внезапно прорвавшейся ненавистью прошипел Лэмб. Затем он опомнился, и, отпив ещё один большой глоток, продолжал ровным, лишь иногда нервически звенящим в самых болезненных для него местах голосом:

– Так вот. Анастасия буквально бросилась к нам и каким-то пронзительным, но одновременно очень грубым и пошлым голосом, как кричат обыкновенно торговки на вашем русском базаре, стала что-то требовать от подруги Н. Я понял только, что она добивалась, чтобы та оставила меня в покое, иначе… тут были какие-то угрозы, ещё какие-то слова, которые я потом хотел посмотреть в словаре, но забыл. В этот момент на меня она вообще не обращала внимания. Я стоял, как с плевками на лице. Потом она выкрикнула, чтобы подруга Н. не обольщалась насчёт того, что у неё всё на месте, и все немыслимые позы, в которых находились разнузданные женоподобные монстры на неоэкспрессионистических картинах Н. были списаны с натуры с неё, Анастасии… Провожаемые сочувственными взглядами и язвительными перешёптываниями, мы покинули вечеринку. Дома она опять валялась у меня в ногах, унизительно прося прощения за то, что она такая бестактная, базарная и теперь ещё (да-да, ты должен это знать – такая развратная!). Когда я немного успокоился, и дрожащими руками взял рукопись, чтобы заняться ею за своим столом в кабинете, она подошла ко мне, и со знанием дела, обыденным голосом сказала, что её удивляет, почему после таких невыносимых переживаний я не возьму бутылку водки, или виски, или, на худой конец, пятновыводителя и не нажрусь как свинья, и не изобью её. Тогда ещё я считал, что моя мечта не окончательно умерла, что она живёт где-то в ней, может быть, только очень глубоко. Поэтому я послушался, взял бутылку виски, как следует нажрался и избил её, используя боксёрские приёмы своей студенческой юности.

– Молодец, Джонни! – в восхищении крикнул из своего угла Голубцов, – вот это нормально, так с ними и надо, с этими сучками.

– Так продолжалось ещё полгода: все эти разгорающиеся страсти, этот позор, эти унижения, эти валяния в ногах, эти пьянки, это битьё. И только потом я понял, – бесстрастным, монотонным голосом продолжал Лэмб, – что всё, чего она от меня добивается, будет, в конце концов, сводиться лишь к тому, что какой-нибудь такой хрен, – он с брезгливым недоумением посмотрел на Голубцова, – в подъезде, в пивной, здесь, в вагоне-ресторане или на церковной паперти скажет тебе: парень, это нормально, ты молодец, так с ними и надо, по-настоящему, по-русски… Так я познал русскую любовь, – заключил он с горькой иронией.

– И это всё? – нейтрально спросил я.

– Как же, всё! Самого остренького, самого деликатесного не рассказал. Пожадничали, сэр! – нагло крикнул Голубцов, которому самому не терпелось рассказать продолжение скандальной истории.

– Для меня – всё, – невозмутимо, но со злой гримасой сжав зубы, ответил Лэмб. – Далее, если хотите узнать – прочтёте в газетах. А впрочем, суть такова: когда я перестал нажираться, бить Анастасию, вообще реагировать на её выходки, она стала доходить до исступления, крича, что я не способен на настоящие чувства, что я не мужчина, что я не понимаю, что такое страсть, что иностранец и в подмётки не годится настоящему русскому мужику, который только и может это понять, и т. д., и т. п. Она стала провоцировать меня всеми возможными способами, вешалась на шею каждого моего знакомого, таскалась по каким-то подвалам и чердакам, крича, что это есть последняя степень падения, и если я не остановлю её, то будет поздно… Наконец, она остановила свой выбор на неком азербайджанском торговце овощами. Я понял, что это серьёзно, поскольку Анастасия часто звонила ему ночью, с восторгом шарахаясь от трубки, из которой неслась матерная ругань, к тому же, у неё появились синяки, и я предложил развод. Пока тянулся процесс, торговец овощами куда-то скрылся. Так что «новый муж», о котором шла речь, это один из новых знакомых Анастасии по подвалам, кажется, спившийся музыкант, который не вызывает у меня ничего кроме сочувствия. Что же касается всех подробностей самого развода, этого якобы плевка мне в лицо, драки в общественной уборной в здании суда, то это всё чушь и домыслы. Я почему и еду в Россию, так только лишь потому, что мне написали, будто бы музыкант повесился. То есть, не окончательно повесился, к счастью, его спасли и отвезли в больницу. Я же чувствую теперь некую ответственность за тех, на кого пал выбор моей жены. Вы будете смеяться, но когда я женился на ней, она была невинна. Значит, это я положил начало этой дикой страсти, которая живёт в ней, страсти, которую я могу назвать не иначе, чем страстью…

– Падения, – безошибочно дополнил я.

– О, вы разбираетесь в страсти, – с завистью сказал Лэмб, – и это без моего опыта! У вас, образованных русских, наверное, своего рода прививка против этих вещей, квинтэссенция ваших классиков, в книгах которых мы, иностранцы, видим лишь экзотическую мишуру, русскую широту, открытость и размах – всё какие-то геометрические и географические понятия.

– Да, страсть должна измеряться в понятиях семантических, страсть – это ловушка для языка.

– Брехня, – уверенно произнёс Голубцов, который начал огорчаться уводу разговора в какие-то языковые бредни.

– Благодарю вас, – чуть слышно сказал я, – за прекрасную иллюстрацию одной из разновидностей страсти. Могу сказать, что эта тема меня невероятно интересует. Более того, я сам еду в Россию, чтобы познать некоторые другие проявления страсти в их чистейшем виде: кроме величайшей страсти падения, страсти саморазоблачения и страсти унижения, я подозреваю присутствие страсти самозабвения и страсти самопожертвования, а также страсти безумства и страсти юродства, полноценно развитых исключительно в России, в отличие от других универсальных мировых страстей, как, например, страсть разрушения и страсть господства.

– А также страсть воровства, злодейства, нецензурщины, вандализма, нечистоплотности, беспринципности, пошлости, празднословия и продажности, – саркастически добавил Лэмб.

– Частности, – небрежно отметил я, – среди названных мной одна страсть самопожертвования ещё не окончательно отрефлектирована разумным сообществом как наиболее разрушительная для индивидуальности окружающих.

– Браво, господин Маусов! – оживился Голубцов, – вот я только что читал в «Петровском мусоровозе», как один инвалид во Всеволожске костылём забил насмерть жену, которая ухаживала за ним двадцать лет. Вот уж точно – разрушительное действие самопожертвования.

– Индивидуальность…, – возразил я.

– Ах, оставьте, – с невыносимой тоской сказал Лэмб, – я вас уже понял. Зачем искать слова, легче понять – и забыть.

– А зачем тогда книжки писать! – впервые справедливо возмутился Голубцов. – Не слушайте вы этого оплёванного европеишку, господин Маусов. Послушайте, Голубцов рекомендует – возьмите наших газеток: «Русский душок», «Вечернее чтиво», «Плевок», «Замочная скважина» – страстей там хватает. Такие мерзопакостные истории попадаются – на десять книг хватит. Я у проводницы сейчас свежую купил, железнодорожную – «Ежедневные отправления», – тоже, столько всего пикантного, прямо в животе засосало. Хотите, я вам потом занесу? Вы в каком купе?


Усталый, но довольный возвратился я в купе. Бедный Лэмб. Поистине, мир тесен. Я узнал его Анастасию. Предполагаю, что и с ним мы ещё увидимся, и бедняга познает чуждую ему страсть нежеланной встречи и раскаяния за откровенность. Я-то прекрасно помню эти нежеланные встречи – мой юношеский комплекс. Сколько раз я невежливо отворачивался от знакомого лица на улице, по какой-то причине полагая, что вид мой не соответствует моему внутреннему облику, что у меня не та одежда, не то выражение, не тот взгляд – в общем, что я – это не я. Теперь-то я другой, но до сих пор помню, что разрушение дистанции – это больно. Если упрямо разрушать дистанцию против воли человека, неминуемо последует ответная реакция – то «я», которое он пытался скрыть от вас, предстанет перед вами в гипертрофированной форме: вы с ужасом увидите перед собой незнакомое, грубое существо, или будете свидетелем мгновенного распада личности, оставляющего перед вашим взором наиболее тяжёлые элементы – унижение, стыд, страх, боль. Я не знаю этой скрытой статистики, но сколько людей, перед тем, как покончить с собой, пережили подобные нежеланные встречи. Этого не фиксируют протоколы, этого не помнят свидетели. Этого никто не знает. Опыт подсказывает: отвернитесь от идущего вам навстречу знакомого, если вы заметите в его лице черты болезненного переживания дистанции.

Нежеланные встречи были всего лишь самым безобидным моим комплексом. Мне вообще казалось, что в России, в Петербурге я стал болен, подхватил какую-то непонятную душевную болезнь. Эмиграция пришлась очень кстати. Я уехал в Европу в надежде излечиться. И вот теперь возвращаюсь… Ничего не напоминает? Например, историю князя Мышкина? Между прочим, я действительно излечился, забыл об этом обо всем, забыл об Анастасии. Сейчас я еду в Россию с целью написать книгу. Это будет римейк «Идиота» Достоевского. Я бы назвал его «Анти-идиот» – название не очень удачное, но ничего другого не приходит в голову. Именно ради этой книги я и приехал сюда на поезде и собираюсь повторить путь Мышкина – встретить всех моих бывших друзей и понаблюдать за ними. Вот так всё просто. Может быть, мне предстоит и самому что-нибудь пережить. Но я готов к этому, и меня не смущает то, что по возвращении у Мышкина начался рецидив болезни. Петербург вообще довольно опасный город в этом смысле: сырой, холодный. Здесь легко можно подхватить всякую заразу. Но за себя я спокоен: вернусь обратно в Кёльн абсолютно таким, как и приехал.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5