Факил Сафин.

Заблудившийся рассвет



скачать книгу бесплатно

Вначале Сталин со спокойной полуусмешкой слушал картавые разглагольствования Троцкого, в порыве красноречия то и дело вскидывавшего свою острую бороденьку: этот наивный чудак искренне, по-детски радовался даже ничтожнейшему успеху! Так не радуется, наверное, даже моряк, ступивший на желанную землю после целого года изнурительного плавания. В конце концов, краснобайство Троцкого достигло своего апогея и терпение Сталина лопнуло, народный комиссар национальностей презрительно процедил сквозь зубы:

– Романтик несчастный!

Троцкий будто подавился своей речью и недоумённо посмотрел на Сталина.

– Все вы романтики несчастные! – безжалостно повторил Сталин. – Бухарин и Рыков романтики от экономики, а вы недалеко ушли от романтизма в области военной. Пора уговоров и романтики в революции прошла. Нужно спуститься на землю, товарищ Троцкий. Сейчас во главе угла стоит вопрос национальностей, и если в эту деликатную сферу сунет свой нос какой-нибудь невежа и дилетант, то может так напортачить, что поставит под удар все завоевания революции. Революция и национальное самоопределение – исключающие друг друга, несовместимые, даже враждебные понятия. И если мы не поймём это, не обуздаем своевременно разного рода инициативных деятелей в национальных окраинах, то впоследствии можем горько поплатиться за эту слабость. Нужно признать, что в последнее время что-то очень много появилось доморощенных «спецов» по национальной политике, и…

И тут Сталин, безошибочно уловив во взгляде Троцкого искры нешуточного гнева, поспешил смягчить тон и обойтись без резких выпадов:

– Мы добьёмся успеха лишь в том случае, если каждое своё действие в отношении инородческих областей будем проводить, советуясь друг с другом, тщательно взвешивая всевозможные последствия.

– Это так, – согласился Троцкий. – Совместное дело трудно развалить.

В действительности Троцкий едва сдерживал в себе девятый вал гнева: «Ишь ты, хитрец, дьявол матёрый! Сам-то делает своё дело, ни с кем абсолютно не советуясь, а всякое коллегиальное принятое решение норовит обратить в свою пользу!»

– Если каждый станет тянуть одеяло на себя, мы вынуждены будем в самом лучшем случае топтаться на месте…

Троцкий вдруг вспыхнул:

– А я, дорогой товарищ Сталин, именно по этому поводу и пригласил вас! Надо поговорить…

– В таком случае нашу беседу, думаю, лучше продолжить следующим образом. Я предпринял немалые усилия, чтобы склонить Валидова на сторону Советов, и об этом хорошо знают в Комиссариате. Что касается татар, я не хотел бы в дополнение к уже имеющимся Вахитову и Султан-Галиеву иметь ещё одного задиристого петуха в лице Усманова. Если они выйдут из-под контроля, то боюсь, что так называемое «башкирское войско» Валидова покажется нам детской игрушкой, невинными шалостями.

– И тут я согласен с вами. Однако не следует упускать из виду то обстоятельство, и здесь я повторюсь, что основная тяжесть на наших фронтах легла в настоящее время на плечи татарских солдат, особенно в пехоте и артиллерии.

Большинство солдат на любом из фронтов составляют ныне те же татары. Таким образом они, без всякого преувеличения, являются щитом революции. Именно поэтому Фрунзе с Куйбышевым возлагают большие надежды на формируемые Усмановым татарские полки. Поэтому в вопросе об Усманове нам не следует проявлять спешки, напротив, нужно показать выдержку и терпение, обеспечить Татбригаду Усманова вооружением, продовольствием, фуражом, словом, всем необходимым, и создать условия для ускоренного обучения татар-новобранцев, чтобы отправить их на фронт уже через полтора-два месяца. В таком случае Восточный фронт сможет справиться с возложенными на него задачами. Мы не ошиблись, оказав доверие Усманову, который показал себя умелым и авторитетным организатором. Он просит лишь одного: не трогать бригаду, хотя бы во время краткосрочных ускоренных курсов боевой подготовки, и не дробить бригаду, а отправить её на фронт целиком, в полном и едином составе. Молодой комиссар опасается, что бригаду начнут растаскивать по частям ещё до того, как она приобретёт боевую готовность. И я поддерживаю стремление Усманова сохранить Татбригаду как боевую единицу… А то у нас есть такие «умельцы», что не прочь хапнуть на свой фронт пару-другую чужих полков… – тут Троцкий хитро улыбнулся Сталину и продолжил: – Поддержав таких, как Усманов, мы сможем, наконец, полностью очистить Приуралье от колчаковцев и разрозненных казацких отрядов. Кроме того, после долгих кровопролитных боёв в окрестностях Ташкента налаживаются дела и на Туркестанском фронте. В случае вступления в боевые действия Татбригады некоторые формирования на Туркестанском фронте могут оказать помощь татарам Тургайской степи, в результате чего Восточный фронт сможет с успехом закончить летнюю кампанию. В это время на вверенном Вам Южном фронте…

Упоминание о Южном фронте неприятно царапнуло слух Сталина и отозвалось в сердце застарелой занозой. Было от чего расстраиваться: назначенный Центральным Комитетом партии ответственным за Южный фронт Сталин вот уже который месяц не может сдвинуть с места целую армию Ворошилова, безнадёжно застрявшую под Царицыном. В то время, как другие члены Реввоенсовета месяцами пропадали на вверенных им участках фронтов, непосредственно руководя боевыми операциями, Сталин ограничился лишь несколькими инспекционными поездками в Царицыно, во время которых попытался даже совместно с Ворошиловым провести «блестяще» задуманную и разработанную операцию, но вся их хвалёная «лобовая» стратегия разбилась о вражеские позиции и привела к массовой гибели наскоро обученных или вовсе необученных красноармейцев. Умом Сталин понимал всю несостоятельность Ворошилова как полководца, но при засилье в Реввоенсовете таких «выскочек», как Троцкий, предпочитал покрывать и защищать таких, как Ворошилов, готовя из них «гвардию» будущих прихлебателей и безропотных исполнителей своей воли. В решающие моменты он будет опираться именно на кучку таких преданных лично ему высокопоставленных бездарей. Поэтому Сталин поспешил перебить очередное витийство Троцкого:

– Южный фронт с лихвой выполняет свои задачи. Против Ворошилова воюют регулярные белогвардейские части, в отличие от Восточного фронта, где нашим полкам противостоят, как вы выразились, разрозненные казацкие отряды… Гм-м… Значит, по-вашему, сформированные татарские полки можно отправить на фронт лишь через полтора-два месяца?

– Наши товарищи придерживаются именно такого мнения. Недавно Татбригаду посетил Калинин, и на него новые полки произвели весьма благоприятное впечатление. Этот фактор, конечно, придётся учитывать при планировании предстоящих операций.

От Троцкого Сталин сразу же направился к Ленину. Комиссару национальностей не давали покоя дурные предчувствия. Если Куйбышев добьётся своего, то… Тогда Сталин как пить дать погорит со своим Южным фронтом. Надо было срочно что-то предпринимать. Вся надежда сейчас на кавалерию Будёного. Фрунзе, конечно, опытный и грамотный военный специалист, прекрасно знающий своё дело, и совершенно ясно, что он вскоре добьётся решительных побед на Восточном фронте. Троцкий при всём своём краснобайстве далеко не дурак, понимает, что судьба революции решается на Восточном фронте. Увы, может решиться судьба не только революции… События на фронтах могут повернуться таким образом, что поставят под сомнение судьбу Сталина, создадут смертельную угрозу его так блистательно начавшейся карьере. И без того хватает тех, кто точит зубы на Сталина. Не следует выпускать из рук Фрунзе, что во что бы то ни стало, каким угодно способом необходимо связать и с Южным фронтом. Да, в создавшейся ситуации глупо пытаться тащить на себе одном весь Южный фронт. Один он, Сталин, с фронтом справиться не сможет, это факт. Именно поэтому Сталин до поры до времени вынужден вести себя «скромно» и не высовываться. А ведь как хочется порой продемонстрировать свои коготки, обнажить свои острые клыки!.. Но нельзя, пока никак нельзя… И этот остробородый краснобай прекрасно понимает положение Сталина, потому и улыбается ему так ехидно, с издёвкой. Что же… остаётся единственный путь – любыми способами расстроить, спутать планы Троцкого…

В кабинет Ленина он вошёл, уже уверенный в себе, с хорошо продуманной целью…

…В тот же день Ленин послал Фрунзе шифрованную телеграмму: «…Вы знаете, в каком трудном положении сегодня находится Оренбург? Обороняющие город железнодорожники просят меня немедленно прислать им на помощь два пехотных и два кавалерийских полка или хотя бы тысячу пехотинцев и два-три эскадрона кавалерии. Что вы собираетесь предпринять? Каковы ваши планы? Немедленно сообщите мне об этом!»

Вторая телеграмма требовала перебросить на Южный фронт крупные войсковые соединения…

Фрунзе оказался среди двух огней. С одной стороны, он понимал, что поспешная отправка на фронт необученных татарских полков равносильна преступлению, а с другой стороны, не мог не выполнить приказа Ленина. К тому же в случае дальнейшего обострения положения на фронтах всю вину могут взвалить на него, Фрунзе. А обвинить его будет нетрудно: сознательно уклонился от выполнения приказа товарища Ленина!

Под предлогом проверки боеспособности Татбригады, создание которого и так сопровождалось спорами и чуть ли не скандалами, Фрунзе в середине мая приказал Усманову срочно перебросить один татарский полк на помощь защитникам Оренбурга. Усманов пробовал отговорить Фрунзе, доказывая, что бригада ещё не готова к ведению боевых действий и было бы преступно посылать необученных людей на верную гибель. Самым странным было то, что Фрунзе, до сих пор защищавший позицию Усманова, вдруг сам же приступил к растаскиванию созданной с таким трудом бригады. Трудно, очень трудно понять такую перемену… И вот молодой комиссар Шамиль Усманов, с великими трудностями организовавший такое крупное национальное воинское формирование, как Поволжскую Отдельную Стрелковую Татарскую Бригаду, предпочёл уехать с одним полком на фронт, нежели продолжать преодолевать интриги в отношении оставшихся ещё в тылу других татарских частей. Прав ли он был? Ошибался ли?..

…Плывя на пароходе из Казани в Сызрань или мчась на поезде в сторону Оренбурга, Усманов ни на минуту не терял бремя ответственности и не давал волю чувствам. Времени в пути было хоть отбавляй, и комиссар иногда навещал тех артистов из татарской труппы, кто оказался в составе полка. Артист – он везде артист, народ непривередливый, при первой же возможности начинает репетиции и забывает обо всём на свете! К тому же среди артистов оказалось несколько красивых девушек. Представляете? Теперь им от джигитов нет отбоя. Все как один влюбились в юных артисток, каждый Юсуф «сохнет» по своей Зулейхе и ревниво оберегает её от посторонних нескромных взоров. А батыры все как на подбор – бравые ребята, настоящие пахлеваны[4]4
  Пахлеван (п??леван) – богатырь, герой.


[Закрыть]
! Конкуренция у них из-за девушек прямо-таки огромная! Послушаешь их разговоры с очаровательными гуриями и удивляешься: откуда у вчерашних крестьян такой изысканный язык, учтивые манеры, такой лоск и изящество в обхождении?! Впрочем, у комиссара нет времени обращать внимание на подобные забавные эпизоды в их путешествии.

…Немного не доезжая Оренбурга, Шамиль решил пройти через весь состав до паровоза. Здесь, стараясь не мешать работавшему в поте лица кочегару, он жадно всматривался в знакомые окрестности. Запах родины пьянил его. Оренбург… Город его детства и отрочества… Город первых грёз, волнений, потрясений… Шамиль вспомнил, как подростком он не в шутку увлёкся радиоделом, прочитывая бессонными ночами горы специальных журналов и книг… Золотое, волшебное время! Тогда ему казалось, что нет никого счастливее его, что жизнь прекрасна и уж по крайней мере будет длиться вечно!..

Шамиль улыбнулся. Он знал, что улыбка шла ему. Стройный, красивый джигит в новенькой форме и фуражке, из-под которой непокорно вылезали чёрные кудрявые волосы, своей улыбкой мог заворожить любую красавицу. То-то терялись юные артистки, когда приходил к ним молодой красивый комиссар с ангельской улыбкой. Девушки вмиг забывали заученные роли, и даже плясали невпопад, заливаясь краской то ли стыда, то ли смущения, не забывая, правда, при этом бросать жгучие, выразительные взгляды на Шамиля. Эх, молодость!.. Было бы мирное время… Тогда Шамиль знал бы, что делать…

Сердце его забилось сильнее… Неотрывно смотрел он на проплывающие мимо окрестности Оренбурга и погружался в воспоминания, связанные с этим городом, хотя последний раз он уезжал из Оренбурга всего-то меньше года назад. Но за этот прошедший год произошло столько событий, столько битв в этом городе и его окрестностях, столько крови пролито, столько злости и жестокости выплеснуто… Да, дутовцы были свирепы и коварны… А если вспомнить действия разрозненных красных отрядов, волосы дыбом встают. Наспех сколоченные партизанские отряды делали что хотели, творили беззаконие, возбудили ненависть населения и совсем утеряли даже остатки авторитета, превратясь в банды. Шамилю с февраля до лета 1918 года пришлось воевать в этих краях во главе отряда, собранного в Сызрани. Бои шли тяжёлые, затяжные. Шамиль хотел собрать воедино разрозненные партизанские отряды, но это оказалось очень трудной задачей. Каждый отрядный командир мнил себя Наполеоном, не слушался общего командования, в итоге нарушалась воинская дисциплина, процветали самоуправство, произвол.

Помнится, в начале лета к нему в штаб прибежал взволнованный отрок, за которым поспешал шумно дышавший мужчина. Отстранив подростка, мужчина выступил вперёд и с достоинством представился:

– Я – Гумер Давлетъяров.

При этом он многозначительно посмотрел на Шамиля: дескать, знай и цени, что к тебе такой большой человек пришёл. Впрочем, на всякий случай мужчина уточнил:

– Я в здешних краях слыву за человека учёного, радеющего за нацию. Таких, как я, здесь немного…

Он показал рукой на беспокойного паренька:

– А этой мой племянник Ахметсафа, из села Каргалы. Плохую весть он принёс, очень плохую…

– Что за весть? – серьёзно обеспокоился Шамиль.

В начале разговора степенный Гумер абзый не очень-то склонен был доверять этому молоденькому смазливому комиссару, но увидев его спокойную решимость, предельную сосредоточенность, серьёзные и пристальные глаза, услышав его твёрдый голос, который мог принадлежать не юному офицерику, но зрелому мужу и командиру, он проникся к нему доверием.

– Я уже обращался по этому вопросу к двум или трём командирам, но мне сказали, что вопрос может решить только Усманов. А дело в том, что красноармейцы собрали в Каргалах группу молодёжи, объявили их дезертирами и готовят самосуд. Об этом и рассказал мне Ахметсафа.

Подросток едва дождался окончания степенной речи дяди и горячо заговорил:

– Угрожают расстрелять! «К стенке, – кричат, – поставим!» Никого из деревни не выпускают. Безобразничают, как с цепи сорвались. Такие и расстрелять могут… Там остался мой старший брат Гусман, и ещё Хальфи абый, сын бабушки Таифе, и ещё…

Шамиль прервал взволнованную многословность подростка:

– Ну этот Хабри! В эти дни только он со своим отрядом за Сакмару ходил. Толком воевать не умеет, да и не хочет, ему бы только над мирными жителями командовать да издеваться!.. Пора его приструнить!

– Да-а, – подтвердил Ахметсафа. – Командира ихнего зовут Хабри. Всю деревню в тюрьму превратил. Никого не выпускает.

– А ты как смог выйти? – прищурился Шамиль.

– Так ведь наши Каргалы, дядя, село большое, всех лазеек не перекрыть, – с достоинством ответил паренёк. – Меня дядя Давли через Сакмарку переправил и до самого Кушкульского озера на лошади проводил. Сам поспешил вернуться, очень беспокоился за наших арестованных джигитов. А я прямиком к дяде Гумеру побежал. Вот…

– Значит, надо преподать урок этому зарвавшемуся Хабри.

Шамиль открыл дверь и крикнул:

– Эй, Фёдор! Сколько у тебя человек?

– С утра было двадцать конных да сорок пеших.

– Хватит и конных. Собирай отряд, выступаем немедленно. В Каргалы… Там Хабри снова бесится, самосуд чинит.

– Что он на этот раз вытворяет?

– Я послал его проводить пропагандистско-разъяснительную работу среди населения, чтобы привлечь в наши отряды новых джигитов. А Хабри выбрал самый лёгкий путь – стращает парней расстрелом, чтобы добиться своего и пополнить отряд.

– Он и вправду расстрелять может… Помнишь одного паренька, расстрелянного в одной деревне, тоже за Сакмарой? Дело рук Хабри. Сам он, правда, не сознаётся в этом, божится, что не убивал. Сущий дьявол… Думает, что если пристрелить пару людей, то остальные на коленях к нему приползут, умолять станут, чтобы их в отряд приняли.

Тяжело было на душе Усманова, пожалел он, что отправил на задание такого недостойного сумасбродного человека, как Хабри.

– Ну, я покажу этому нечестивцу! – в сердцах воскликнул он и поднялся, проверяя на ощупь кобуру.

– Хорошо, Гумер абзый, – обратился он к книготорговцу. – Меньше слов, больше дела. Мы выезжаем… Я ведь тебя сразу узнал, бывало, не раз приходил в твой магазин за книгами.

– То-то и твоё лицо мне знакомо, – ответил немного смущённый Гумер. – Действительно…

Усманов с улыбкой обратился к Ахметсафе:

– А ты, паренёк, возвращайся через свои же лазейки. Мы поедем через мост, открыто, чтобы Хабри видел, кто нагрянет к нему в гости. Не то, не ровен час, пальнёт в нас, приняв за лазутчиков.

Ахметсафа в душе надеялся, что вернётся в деревню вместе с отрядом, верхом на коне, рядом с комиссаром. Хотелось ему увидеть, как вытянется от страха физиономия этого бандита Хабри. Но делать нечего, придётся возвращаться теми же тропами. Ничего. Главное, чтобы Усманов подоспел вовремя, освободил каргалинских джигитов, жизнь которых висит сейчас на волоске. Особенно беспокоился он за старшего брата Гусмана. Только бы успел Усманов. Тогда и Ахметсафа будет считать себя освободителем джигитов. И, забыв даже поблагодарить комиссара, Ахметсафа юркнул за дверь, спеша вернуться в село.

Когда маленький отряд Усманова входил в село, обстановка там была накалённой до предела. Головорезы Хабри выстроили у стены новой мечети с десяток деревенских юношей и ждали лишь приказа своего главаря. Увидев скачущий к ним отряд во главе с самим Усмановым, Хабри сразу же затрусил, оробел, потеряв всю свою грозность.

– Ты чего тут вытворяешь, Хабри? – голосом, не предвещавшим ничего доброго, спросил Усманов.

– Так это… Товарищ Усманов, – залебезил было тот. – Разъяснительную работу, значит, веду… – Ага… Так как не хотят они записываться в красноармейцы… Ну, я и… Малость того…

– Понятно! Ты не разъяснительную, а подавительную, подрывную работу ведёшь, кровопивец! Ты у народа только ненависть возбуждаешь. Дальше своего носа ничего не видишь. Оружие, мой дорогой, приносит пользу лишь в руках умного человека. Мы ошиблись, доверив оружие такому балбесу, как ты!

– Да я что… Я приказ выполняю… Кто больше меня народу в отряд мобилизовал?

– Сегодня ты их тащишь в отряд на аркане, а недели через две-три они разбегаются кто куда. Это ты называешь мобилизацией?

– Это уже, товарищ комиссар, ваша забота. Воспитывайте, просвещайте, внедряйте, так сказать, революционную дисциплину.

– В том-то и дело, Хабри, что революционная дисциплина, революционная сознательность должна начинаться с нас самих, с тебя, с других. Ты посмотри на себя – на кого похож? На голове папаха казацкая, на ногах – узбекские ичиги, сам одет в гимнастёрку. Пугало какое-то, а не командир.

– Ты не смейся надо мной, товарищ Усманов. Нет у меня времени следить за собой, за своей внешностью…

Усманов продолжал бушевать.

– Посмотри на своих подчинённых – это солдаты революции или разбойники с большой дороги? Немедленно собирай свой отряд, пусть приведут себя в порядок, а я с народом буду говорить.

Усманов повернулся к юношам, понуро стоявшим у стены мечети, но жадно ловившим каждое слово комиссара.

– Ну, что поникли, джигиты? Что голову повесили? – крикнул Усманов. – Идите по домам, а то родители, небось, заждались. В Красную Армию насильно никого забирать не будем, так и знайте!

В мгновение ока арестованные растворились в собравшейся толпе, остались стоять лишь двое юношей.

– А вы чего ждёте?

Один из хлопцев вышел вперёд, почесал голову и сказал:

– Спасибо, товарищ комиссар… Огромное спасибо, что приструнили хабриевских головорезов. Я сам буду сын старухи Таифе, Хальфетдином зовут. Матушка моя в обморок упала, когда нас на расстрел тащили. Надо побыстрее успокоить её. Но прежде дозволь слово сказать.

– Говори. Слушаю.

– Вот мы с Гусманом, сыном Мучтая… то есть Мустафы абзый, подумали и решили записаться в ваш отряд.

Для Усманова не имело значения, кто такие старуха Таифе или Мучтай абзый. Важно было то, что парни добровольно шли в его отряд. Сердце комиссара радостно забилось. Он бросил ещё один гневный взгляд на Хабри, с недовольным видом стоявшего в сторонке, а ребятам сказал:

– Правильно надумали, молодцы. Ситуация теперь такая, что негоже нам прятаться по чердакам да сеновалам…

Заметив, как покраснел и опустил голову Гусман, комиссар добродушно улыбнулся:

– Никак я угадал, Гусман?

– В самую точку попали, товарищ комиссар, – встрял в разговор Хабри. – Мы его с чердака вытащили.

Усманов снова насупился:

– От злодейств твоих, Хабри, люди не только на чердак, но и в преисподнюю готовы спрятаться. С тобой мы ещё отдельно поговорим.

Тут осмелел и Гусман.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18