Евгений Титов.

Игра в мечты



скачать книгу бесплатно

Мечтатель умер. У него остановилось сердце, застыла в капиллярах кровь, мозг запнулся, как первоклассник на трудном слове, живот наполнился льдом, а под ступни кинули шахтёрскую лопату с углями из кузнечного горна. Каким-то полукошачьим, полузмеиным, но грозным и уверенным голосом он вдруг прошипел: «Не сметь!»

«Ангел, изгоняющий дьявола, или дьявол, пугающийся ангельского гнева»… Короче никак нельзя, хотя умный человек поймёт и без названия. Хороший художник на этом полотне мог бы снискать себе мировую славу.

Вид мечтателя был свиреп настолько, что демон тряхнул от неожиданности головой и миролюбиво, почти естественным голосом сказал: «Ладно, ладно, ты чё?» – повернулся и побрёл в сторону берега. Через несколько шагов он обернулся и бросил с вызовом: «А мож, я жениться хотел?!» – плюнул на воду и зашагал дальше.

Мечтатель вернулся к жизни. Всё привычно заработало и задвигалось внутри, только горели ступни ног, и на скамейке у качелей никого уже не было.

На ужин он не пошёл, боясь встретить – не демона, тот наверняка где-нибудь пил или уже напился, – он боялся встретить её. Вдруг слышала, вдруг видела, вдруг поняла, зачем он торчал на причале с глупой удочкой. Было стыдно. Горько и стыдно. Он накинул на дверь крючок, погасил лампу и лёг не раздеваясь.

Вечер был прохладным, но не настолько, чтобы в домике стоял «дубак», как пугал сменщик Володя. Мечтатель лежал под двумя одеялами, согревал горящими ступнями, выставленными наружу, домик и дремал.

День сплошь состоял из стрессов. За самую трудную, самую нервную смену столько переживаний было не собрать. Главное переживание дня мечтатель отгонял от себя. Он выводил его на улицу в шелестевшую рощу, пытался забросить подальше в чёрную воду безымянной речки, закапывал прямо тут под домиком в сыром тяжёлом песке, сажал в последний автобус, уходивший от турбазы в город, чтобы никогда, никогда, хотя бы не сегодня, оно не тревожило его.

Проходило несколько спокойных минут, в которые он задрёмывал, и оно привидением возвращалось, проникало через щели в полу, свернувшись трубочкой, протискивалось в замочную скважину, садилось грустной серой птицей на спинку кровати, шуршало над ухом и забиралось обратно в голову.

Его спас шум на улице: смех, звон гитары и голоса. Там его ждали живые весёлые люди. Из душной дремотной темноты он выскочил на свежий сырой воздух, взлетел из глубин океана под звездное сентябрьское небо огромной сильной касаткой. Он приподнялся на кровати, поправил подушку и приготовился слушать песни и голоса.

За домиком и двумя рядами берёз стоял каменный на два входа барак для размещения начальства. Из управления бывали редко, и высокие ступеньки с директорской стороны облюбовала рабочая молодёжь, приезжавшая почти каждые выходные. Здесь собиралась своя компания, приходили из соседней деревни ребята, девушки-ткачихи из пансионата напротив. На ступеньках они поджидали, пока соберётся вся «стая», пели, выпивали, разговаривали, а потом срывались в лес, где «приземлялись» на всю ночь и встречали у костра рассвет.

…Одна девушка после долгой разлуки встречала парня в аэропорту.

Была она немного под chauffe (подшофе) и с букетиком жёлтеньких цветов. Она поцеловала в щеку парня, который никак не рассчитывал на такую прохладную встречу, и пошли они в номер пустой гостиницы аэропорта.

Так начиналась песня, и фальцет пытался донести до слушателей каждое слово, повторяя последние две строчки по два раза. В гостинице девушка объясняется:

 
Я так тебя ждала, я по тебе скучала,
я ночи не спала три года сорок дней.
Оставленной тобой любви мне было мало,
и стала я женой, но только не твоей.
 

Мечтатель насторожился и приготовился к трагической развязке. Парень за такие слова запросто мог растерзать героиню песни, подобный грустный финал часто встречался в городском фольклоре. «Пусть будет эта ночь последней нашей ночью, пусть будет эта страсть последней из страстей, – продолжала монолог девушка. – Пусть будет ночь длинна, а значит жизнь – короче».

«Какая точная фраза, – подумал мечтатель. – Раз ночь длинна, значит, жизнь стала на эту ночь короче». А девушка закончила куплет так: «Оставим мы любовь на взлётной полосе». Дальше она плакала и целовала героя, а по комнате «гулял» свет аэровокзала: по стенам, по плащу, цветочкам на столе.

Как понял мечтатель, влюблённые расстались. Не могла молодая женщина оставить только что зародившуюся советскую ячейку общества. Она взяла себя в руки, задушила свою старую любовь на смятой постели в гостинице аэропорта и бросила её на взлётную полосу. И вот спустя годы, в другом аэропорту, задерживаемый непогодой парень и, конечно, уже не парень («Ах, сколько лет прошло, уж дети повзрослели»), вспоминает эту историю. И блёклый свет, и силуэт девушки в номере гостиницы на кровати, и понимает, что, несмотря на прошедшие годы, он её по-прежнему любит и сходит с ума (в переносном смысле, оборот в песне такой. Плохо ему было, плохо).

Простые и понятные слова превратились в картинку кинофильма, будто мечтатель в ДК, а на экране эта история. На него сильно действовали подобные песни, рассказанные без лукавства, понятные и чувственные. Однажды мечтатель услышал по радио песню: осень, мокрый сад, рваный платок жёлтой листвы и встреча, которая должна была состояться за полчаса до весны, – и не заметил, как песня кончилась, а вместе с нею и вечер.

За стеной заговорили, потом зазвенели посудой, зашуршали и снова запели. Про колокола. «Как ты войдёшь в распахнутые двери».

Но вот взял гитару серьёзный и спокойный тенор. Он провел пару раз по струнам, проверяя строй, и запел близко к мотиву «Цыганочки», но по-другому, по-своему.

 
Забубнили бубны,
Заскрипела скрипка:
То, что я тебя люблю —
Глупая ошибка.
То, что я напрасно ждал
Эти дни и ночи,
То, что я тебя желал,
А ты меня не очень.
Грянули гобои,
Загремели громы,
Будто мы с тобою
Даже незнакомы.
Будто не было ночей
Нервных и бессонных,
Будто я теперь ничей,
Брошенный, бездомный.
Стукнули стаканы,
Пискнуло пиано,
Жить теперь я стану
Безрассудно пьяно.
Мимо – пуля-дура
И петля не тронет,
Только как-то хмуро
И в груди заноет.
Затрубили трубы,
Задудели дудки.
Маки – твои губы,
Глаза – незабудки,
Твои речи – сладкий яд,
Руки твои – пламень,
В серьгах яхонты горят…
Только в сердце – камень.
 

В конце, действительно, пошла «Цыганочка» и даже кто-то пустился в пляс, а кто-то свистнул оглушительно, по-настоящему, по-разбойничьи, засмеялся, и музыка начала удаляться, и голоса стали уплывать в ночи. «Стая» снялась с места.

Музыку уводили за турбазу. Вот голоса смолкли. Мечтатель полежал немного и вдруг уткнулся в подушку очками, которые забыл снять на ночь, и всем своим белым некрасивым лицом.

«Там, на улице, люди. Там, на улице, жизнь, крикливая, глупая, сентиментальная, живая, недоступная мне, прямо сейчас проходящая мимо окон твёрдой и быстрой походкой. Эту песню должен был сочинить и спеть ей – я!»

Последняя мысль прыгнула в голове неожиданно. Он вскочил, сел на кровати, спешно натянул туфли, кинулся вперёд к двери и толкнул её. Дверь в отместку толкнула мечтателя. Он вспомнил про крючок, нащупал его в темноте и оказался на улице.

На турбазе было тихо. Горели несколько фонарей у причала, по тёмно-синему небу плыли бледно-синие облака, лёгкий ветерок лизнул мечтателя в щёку, залетел в распахнутую дверь, несмело тронул занавеску маленького окошка и спрятался в ней.

Мечтатель постоял на ступеньках, немного послушал тишину и побрёл в сторону уборной.

2

Время ушло далеко за шесть часов, уже закончилась любимая передача Ивашкина «Ленинский университет миллионов» и приближалась польская многосерийная картина «Ставка больше, чем жизнь», а дискуссия была в самом разгаре. Из зала никто не ушёл, даже те, кто к получению автомобилей отношения совершенно не имели. Таких, по наблюдению мечтателя, было большинство. Они-то громче всех и спорили, бузили и уводили собрание в сторону.

Сначала Ивашкин пытался кричать, призывая зал к порядку, но много ли заика накричит? Карандашиком по графину – не тот контингент, класс-то рабочий в зале, настоящий гегемон, авангард, ему просто так рот не заткнёшь. И когда Ивашкин отбил руку об стол, а секретарша месткомовская закатила глаза, и её рыжий шиньон готов был свалиться со сцены, Ивашкин молча встал, и медленно начал спускаться по ступенькам к дверям с надписью «Выход». На последней он остановился и коротко буркнул через плечо, почти не заикаясь: «Ант-ракт». Задние ряды не слышали, но зато всё видели (как говорил один крановщик с высшим образованием, «большое видится на расстоянии», а Ивашкин ростом был под два метра). Передние ряды услышали, что сказал председатель, но не поняли, куда он собрался уходить (ибо «видеть – не значит знать», как шутил городской окулист).

По залу прокатилось: «Что он сказал? Что он сказал-то?» Ответы были разные. От простых предположений – «перерыв», «конец собранию», «шабаш», до фантастических – «говорит, пойду поссссс…» и «пошли вы все на…»

Через пару минут зал остыл. Мужики потянулись вслед Ивашкину на один из его обманных призывов. Некоторые женщины тоже вскочили – кто подышать, а кто, взглянув случайно на часы, всплеснул руками, вспомнив про костиков, светочек, валериков, томившихся в разных группах детсадов, и бросился нешуточными прыжками, сменяемыми лёгкой трусцой, в сторону города. Заводской автобус давно стоял в гараже.

В зале, кроме мечтателя, осталось несколько человек, в основном околопенсионного возраста. Наломавшись за смену, им не хотелось вставать, им хотелось только слушать. Они терпеливо ждали второй части трагикомедии, зная, что заставят Ивашкина на дежурном автобусе довезти их до города – заики уступчивы и добры.

Зал прокурили начисто, хоть большая фрамуга заднего окна была откинута на протяжении всего собрания. Хорошо, что на время перерыва один сметливый сварщик-спортсмен разодрал заклеенные на зиму огромные рамы и в полупустой зал хлынул свежий осенний воздух.

Мечтатель сидел, склонив голову, и глубоко дышал, чего не мог делать последние полтора часа, вентилировал лёгкие после соседей. Внешне он был спокоен, но внутри клокотало. Это не было похоже на извержение вулкана на Камчатке (он бы тогда разнёс зал в клочья) – на сход лавины в горах Домбая, накрывающей нерасторопных лыжников. Он вскочил бы тогда на сцену, а с неё на председательский стол и жахнул лезгинку с карандашом в зубах или, например, укусил за шиньон секретаршу. Он готов был на поступок, но – героический. Воспитание не позволяло ему опускаться до уровня Синицына из трубного, а тем более доставлять неприятности другим людям. Мечтатель просто сидел и ждал. Чего-чего, а ждать он умел.

Он ждал всю жизнь: то исполнения своих бесконечных мечт; то очереди за редкой книгой в библиотеке; то лета, которое ему ничего хорошего не приносило (в отпуск он уходил всё равно осенью или зимой – «Лето, ах, лето, лето звёздное, будь со мной»). Ждал зимы, снега, сосулек, бодрящего морозца, получал простуду и лежал в постели с температурой, ждал выздоровления. А весной приходилось снова ждать никчёмного лета. И так по кругу.

«А ведь у всех так же! Разве другие живут иначе? Просто у них ожиданий гораздо больше», – говорил он сам себе.

«У них, у других, ещё ведь семьи: жёны, мужья, дети. И этот ком разрастается. Они тоже всю жизнь ждут, только уже не замечают этого, как я. Короткие ожидания свистят вроде пуль у висков. К ним привыкаешь. С длинными ожиданиями сложнее, особенно, когда ждёшь в одиночестве. Мама не в счёт, мама любимая, но она меня никогда не понимала. Может, даже считала чуть-чуть идиотом, недалёким поздним ребенком с запоздалым развитием и замедленным взрослением. Так пристально и грустно смотрела порой на меня, а потом подходила и целовала в макушку».

«Сынишку-то вам нужно доктору показать. Какой-то он не такой, медленный, и лепка у него не получается, и аппликация кривенькая. Вы, мамаша, только не обижайтесь, у всех свой крест, у меня вот мать парализованная лежит – не встаёт третий год, что уж теперь, не бросайте вы сыночка-то. Покажите доктору».

«Он мальчик неплохой, добрый, ведёт себя хорошо, тихий на уроках, на переменах почти всегда в классе сидит, не бегает, не шалит. Только знаете, на следующей неделе в школе врач принимать будет, хороший психиатр, с детьми работает давно. Надо бы показать мальчика. Он очень тихий, добрый мальчик, порядочный».

Мама всем верила. Всем вокруг, кроме сына. Она показывала мечтателя врачам, психотерапевтам, невропатологам, патологам над патологами, самым главным перепатологам. Она готова была показать его всему свету!

«Вот, смотрите, какой он у меня – тихоня, молчун и м?для. Сделайте его таким, как все, как я задумывала, как двадцать лет ждала. Пусть учится плохо, мать (меня, то есть) не слушает, курит за гаражами, дерётся с ребятами, даже кошек пусть мучает, у детей всякое бывает, потом перерастёт, уму-разуму от людей наберётся. А?»

Врачи качали головами, мычали, перестукивались друг с другом через коленки мечтателя, заваливали его идиотскими картинками, требовали разгадать для них тайну светофора, снова качали головами.

«Отклонений мы с коллегами у ребёнка не находим. Рефлексы, суффиксы и префиксы у сына вашего хорошие. На уроках он не балуется и аппликации научился лепить. Полноват вот только для своего возраста, на диете его подержите. Ну и витаминки попейте. Я сейчас рецептик выпишу. Витаминки группы «А и Б сидели на трубе» и ещё «Эники-беники ели вареники» – это на латыни. Не волнуйтесь, мамаша, в аптеке поймут, разберутся».

Так всё детство и отрочество он и прождал взросления.

Он не был тупым. Просто не хотел выделяться умом. Не достигнув нужного возраста, в котором дети зубрят монолог «А судьи кто?», чувствовал, в чём кроется главная беда непохожего на других человека.

С пяти лет он пристрастился к шахматам. Постиг игру сам, но не участвовал в турнирах, а проигрывал этюды из журнала «Наука и жизнь» в одиночестве в дальней комнате без окон, «тёмной».

У профилактория по выходным собирались шахматисты, играли серьёзно, с часами. Очки их блестели на солнце, они хмурились после каждого хода, прикусывали губы, рвали мочки ушей, некоторые из них громко и разочарованно причмокивали и шелестели бровями, дёргали в отчаянии головой. Мечтатель стоял сбоку и выигрывал почти все партии заранее, безо всяких шахматных часов.

Он не был угрюмым или молчаливым. Просто, что говорить, когда и так всё ясно: пустое – это порожнее, воробьи пусть летают, а слова лежат там, где надо, да и костей в человеческом языке учёные так и не нашли.

Вот один мексиканец оглох (мечтатель в «Крокодиле» видел заметку). Но прожил чудесно двадцать лет с не подозревающей о болезни женой, отвечая на её вопросы только «да» и «нет», и, может, ещё пару слов, вроде «голубушка, как хороша!» Душа в душу, душа в душу прожили – факт.

Он не был м?длей. Зачем тратить силы, бегая с грязной палкой по двору, гоняя кошек по подвалам, падая с санок на ледяной горке в холодный мокрый снег?

«Спеши не торопясь!» Это не мечтатель придумал, а в Древнем Вавилоне какой-то человек крикнул всему миру с той самой недостроенной башни. И это случилось, когда ещё на свете не было ни нашего города, ни школы, ни Синицына, ни русского языка с литературой, ни невропатологов-психологов, автомобилей даже не было. Только Вавилонская башня и шахматы.

«Спеши медленно!» Не послушали того человека вавилоняне, поспешили – весь свет насмешили, где-то схалтурили, как мечтателев сменщик Володя. Всегда за ним приходится переделывать. А от строителей башни тоже, наверное, план начальство требовало авралом. Вот и рухнула башня. Осталась только эта мудрая мысль да ещё шахматы.

Как-то он написал честное сочинение на вольную тему «Твой край – твоя малая родина». Статью 58 Уголовного кодекса РСФСР в редакциях 1922 и 1926 годов уже отменили, а новый кодекс 1960 года ликвидировал не только понятие «контрреволюционная деятельность», но и за «измену родине» (ст. 64) стал привлекать настоящих шпионов, а не всех подряд граждан страны, и мечтатель чудом выжил после проверки сочинения. Спасло его то, что работу его не сочли за «деяние, умышленно совершённое гражданином СССР в ущерб суверенитету, территориальной неприкосновенности или государственной безопасности и обороноспособности СССР: переход на сторону врага, шпионаж, выдачу государственной или военной тайны иностранному государству», хотя опытный следователь определённой службы смог бы приравнять мечтателев опус к «бегству за границу или отказ возвратиться из-за границы в СССР».

Искренний мечтатель написал под воздействием «путешествия» по великой французской литературе (от Вийона до Золя), что считает себя французом, и малая родина или большая – ему всё одно. Главное – что у человека в сердце, в душе и как человек воспринимает мир.

После последовательных истерик от классного руководителя (совместно учителя рус. яз. и лит-ры), завуча и директора, педсовет решили не собирать, оставить, так сказать, сор в избе, замести в какой-нибудь дальний угол, благо что таких в старом здании было предостаточно. Да и с убогого что возьмёшь, кроме тетрадки? Её изъяли и велели подписать новую.

Тогда он перестал быть искренним и окончательно замкнулся. Изломал на мелкие части и разметал по заросшим бурьяном колхозным полям за гаражами ключи ото всех своих дверей.

Долгое время мама не сдавалась: «Сынок, сходи за молоком, вот бидон и деньги, привозят в три, выйди пораньше, займи очередь».

Он приходил домой в пять. Молоко белело в бидоне, а на дне сокровищем с затонувшего флибустьерского фрегата капитана Блада покоился серебряный полтинник. Мама сливала молоко в банку, доставала монету, вздыхала и шла сдавать её в магазин продавщице.

Белый и чёрный, батон и буханка были всегда чёрствы или забрызганы осенней дорожной грязью, если в хлебный посылали мечтателя.

Мать со страхом ждала его взросления, не зная, что люди делятся не на детей и взрослых, а на взрослых и взрослых.

3

Утро нового дня на турбазе и впрямь было мудрое. Ночные сомнения, угрызения и твёрдое желание уехать первым же рейсом домой разбились сумасшедшей мухой о пыльное стекло окошка. Солнце вызывало на улицу («Здрасте, а мечтатель выйдет?»), вертелось, жужжало, прыгало, пытаясь преодолеть твёрдое неорганическое изотропное вещество, завлекало воскресной передачей «С добрым утром!» из динамика у столовой. Мечтатель поднялся, отщёлкнул шпингалет и толкнул раму. Муху унесло, а занавеску дёрнуло внутрь.

Был новый день, совсем новый. И не было в нём ни демона, ни ошпаренного кладовщика, ни сменщика Володи, а было только солнце и улетевшая на волю муха.

Мечтатель достал из дорожной синей сумки с красной полосой мыльницу, коробку зубного порошка «Мятный», пенальчик со щёткой, вафельное полотенце и пошёл принимать водные процедуры.



Когда он открыл дверь и шагнул на крохотное крылечко с навесом, солнце уже ждало его. Оно плеснуло на мечтателя теплом и светом. Оно заставило зажмурить глаза и остановиться на шатких ступенях. Оно радовалось приходу товарища, толкалось и шалило с ним.

Мечтатель испугался, шагнул назад и чуть не полетел с крыльца, поставив ногу в пустоту. Не пытаясь сопротивляться, он сел на ступеньку, закрыл глаза, сдёрнул очки и подставил лицо солнцу. Глаза наполнились светом, белая кожа – теплом, стало нестерпимо ярко и резко в глазах.

Он опустил лицо и заметил про себя, что никогда в жизни так не делал, даже в детстве, даже летом. Никогда.

Было хорошо дышать, смотреть на мир закрытыми глазами, наполненными солнцем, слушать недалёкий бубнёж радио и ни о чём не думать. Сидеть бы так и сидеть. Пусть пройдёт день, он готов встретить здесь и ночь, проводить осень, встретить зиму, новый свежий снег. «Tombe la neige. Tu ne viendras pas ce soir…» Пусть его заносит, пусть он даже превратится в сугроб, и деревенские дети вставят ему меж очков морковку и начнут водить хоровод. Пусть, не страшно, ведь весной-то он, несомненно, оттает. А потом будет лето, и на выходные (он обязательно дождётся) приедет…

На дорожке послышались быстрые шаги, и у него сработала защита. Он немедленно вернул на место очки, открыл глаза и вспомнил, что не надел головной убор. По миру поплыли цветные пятна, солнце не хотело его отпускать, и он закрыл глаза ладонью. Шаги приближались. «Вдруг это ко мне?» – испугался мечтатель, и сердце вздрогнуло. Он открыл глаза, несколько раз моргнул в темноте и опустил ладонь. Перед ним была та же картина, что и вчера: берёзы, угол соседней дачи, речка и пристань вдали, жёлтое поле с редкими зелёными проплешинами и пятнистый лес за ним.

Со стороны солнца к нему навстречу кто-то бежал по дорожке и был уже рядом. Мечтатель поднял козырьком ладонь к очкам и разглядел приближающуюся к нему девушку в спортивном костюме. Ещё десять секунд, десять быстрых беговых шагов, и спортсменка – напротив мечтателя. Поворачивается, улыбается и машет рукой. Когда девушка завернула за домик и скрылась, он понял – это была Она, Незнакомка-Алёнушка, за которой он так постыдно подглядывал вчера, а минуту назад был готов дожидаться её нелепым растаявшим снеговиком…

Но не было уже робости. Он почувствовал необходимость догнать её, чтобы бежать с ней рядом, вместе, ничего не боясь и не стесняясь. «С отдышкой и плоскостопием?» – проснулось сомнение у него внутри.

Потихоньку начали возвращаться курящие, принося с собой резкие табачные и туалетные запахи. Из коридора доносился шум, бубнили на разные голоса, перебивали друг друга. Иногда хотел вставить что-то своими «одиночными выстрелами» голос Ивашкина, но ничего не получалось. Он застревал посередине слова, и его накрывал «пулемётными очередями» гомон литейщиков.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10