Евгений Пышкин.

Поворот ключа. Сборник рассказов



скачать книгу бесплатно

Богочеловек – есть соль земли. Земля живет им.

Богочеловек – есть капля росы и солнце. Ибо он существует в обоих явлениях сразу.

Смотрите, я учу вас о богочеловеке.

Вы спросите: кто ты, Елеазар? Не обманщик ли? Не глумишься ли над душой? Кто ты?

Смотрите, я учу вас о богочеловеке.

Есть богочеловек, а я – тетива лука, что натягивает стрелу души к богочеловеку. Братья мои, будьте как натянутая тетива лука, устремляйте стрелу души вашей к богочеловеку.

Вот учу вас о богочеловеке.

8

Было время, когда путешествовал я. Однажды посетил город, именующийся Песочной Розой. До этого долго жил я вне поселений и не встречал людей. Думал, что они изменились. И вот, пошел на рыночную площадь, где собирается много народу. В середине ее стояло возвышение, и сидел на нем один богач, а рядом с ним танцевала гетера.

Народ смотрел на пляс ее и кидал монеты, и я смотрел, но была пуста мошна моя. И вот, поднялся я над толпой, взошел на возвышение и говорил гетере: зачем пляс твой?

Гетера отвечала: я танцую, а господину моему платят за это.

Я же говорил: между господом и господином нет связи, хотел бы я знать, для чего тебе этот танец? Не бог же заставляет тебя кружиться, как волчок? Не дергает он тебя, как марионетку за ниточки? Неужели хочешь услаждать взоры толпы? Искусство же твое не для черни.

Тогда вступил в разговор богач: что ты говоришь с ней, плати или покупай ее.

Нет, говорила гетера, позволь, господин, беседовать с ним.

Богач же отвечал: хорошо, говори с ним, но лучше б он зазвенел золотом, как денежный мешок, чем толок в ступе воду.

Толпа же, что собралась на рыночной площади, возликовала остроте богача. Кто-то крикнул из толпы: нечего слушать его, все святоши и мудрецы есть заправские лентяи!

Тогда так говорил в сердце своем: труд души называется у вас ленью.

О, говорила девушка, узнала тебя. Имя твое Елеазар. Хочу я задать вопрос. Ты многое знаешь, многое видел, но скажи, Елеазар, познал ли ты женщину?

Тогда так говорил гетере: я люблю женщин. Я люблю мужчин, что любят женщин, но я призираю мужчин тех, которые преклоняются перед женщиной. Я призираю женщин тех, что преклоняются перед мужчинами. Что есть женщина? Вопрос простой. Нет секретов. Беременность – вот символ женщины. У нее есть три глаза.

Первый глаз видит в мужчине любовника.

Второй глаз видит в мужчине отца будущего дитя.

Третий глаз видит в мужчине ребенка.

Все три глаза женщины смотрят в будущее, ее будущее. Они предчувствуют приходящее и не родившееся. Беременность – вот имя женщине. Трехглазость – вот суть ее.

Много наслышан я от людей о проницательности женщин, но вся проницательность их заключена в трех глазах, в будущее смотрят они; что не родилось, они видят. Беременность – вот имя той прозорливости.

Тогда говорила гетера: о, прост и хитер взор Елеазара, ребенком хочет быть Елеазар, ушел он от прямого ответа на вопрос, но я разгадаю тайну твою, Елеазар.

Вижу, не зря ты носишь имя такое, вижу, не зря тебя называют мудрым, но не буду преклоняться пред тобой.

Я же отвечал: что ж, если умна ты, то зачем прячешь красоту свою в танце?

Но тут подошел богач и произнес: хватит разговаривать с оборванцем, мы уходим.

Тогда они ушли, и я тоже покинул рыночную площадь.

Ушел из Песочной Розы, и так говорил в сердце своем: Елеазар, ты любишь женщин, но множество людей называют меня сладострастником. Тот, кто так говорил, презирали тело и попирали землю гнусными мыслями.

Грех тому, кто презирает землю и тело свое.

Грех крестьянину, презирающему соху и косу.

Грех кузнецу, презирающему молот и металл.

Грех скорняку, презирающему шерсть.

Грех сапожнику, презирающему шило и кожу.

Грех портному, презирающему иглу и ножницы.

Не есть ли они большие сладострастники, кто говорит мне о том, что я есть сладострастник.

О, я знал этих любителей свежих тел и сладких смокв. Быстрыми ножками они передвигаются по земле и думают, что любят женщин. Нет, нет солнца в их сердцах, и преклоняются они перед молодым телом. А со временем, что будет? – Так вопрошаю я.

Не хочет Елеазар пресмыкаться во прахе, ребенком хочет быть Елеазар. Развенчала мои мысли женщина, что танцевала на рыночной площади. В испуге было сердце, но теперь исчез страх.

Говорила гетера: не буду преклоняться пред тобой.

Истинно вещаю я вам: мир той женщине, что не пожелает сиять через вас, а пожелает сама сиять и равной быть. Нет преклонения в словах этих, но есть радость в сердце. Как два равных солнца, взошедшие над горизонтом, как две луны, отражающиеся в океане жизни – вот мой завет вам, мужчина и женщина. Будем, как солнце!

9

Снова я побывал на площади, где танцевала гетера, но не оказалось ее, а стоял на возвышении человек, что проповедовал о государстве. Говорил он весьма красноречиво. Я находился в толпе и тоже слушал его. Вот, что он проповедовал.

Вы клянете свое рабство, но что дать взамен? Вы думаете, что я могу вам преподнести свободу? Нет. Вы думаете, что государство даст вам ее? Нет. Свобода – драгоценный алмаз, но он не валяется на дороге. Вы хотите взять его? Но кто мешает вам? Свобода та вещь, которую нужно взять, по сему лишь своей рукой вы можете сделать это, только так. Никто не даст ее вам. Берите любой предмет. И камень – сгодится. Свобода любит охотников, возьмите оружие – и вперед. Только так, как я говорю, вы обретете ее. Меж вами только равенство и братство. Только так. Я проповедаю вам новое государство, свободное государство. Таков мой совет. Идите и берите свое, ибо у вас ничего нет кроме воли к власти.

Так говорил тот человек.

Я слушал и смеялся в сердце своем. Сколько наивных ушей вижу здесь. Сколько порочных уст хулящих на свободу. Лишь одни уста льют ложь, но и их вполне довольно, чтоб перекрашивать и крошить мозг. Что знаем мы о свободе? Ах, лучше было б проповеднику нового государства жить на одиноком острове или быть пораженным молнией, нежели говорить ложь. Свобода не то, что берется. Истинно говорю вам: свобода в сердце и нет орудий, чтоб взять ее, ибо снаружи нет свободы. Истинно говорю вам: если слышите на площадях разговоры о свободе и гражданском обществе, то бегите с тех площадей. Я чувствую, как огромный змей вьет свои кольца, чтоб задушить вас. Где кричат о свободе, там пахнет кровью и разрушениями.

Так я смеялся в сердце своем над человеком, чьи уста хулили, а потом удалился с площади.

Шел по улице и наткнулся взглядом на женщину. Это была гетера. Говорила она слова медовых приветствий и приглашала в дом, ибо получила женщина вольную. Один человек выкупил ее и отпустил. И вот я в дом ее, и предложила она мне хлеба. Говорил ей: зачем мне хлеб твой? И предложила она мне вина. Говорил ей: зачем мне вино твое?

Тогда встала гетера и молвила: Елеазар, знаю я многое. Знаю много танцев и могу сплясать тебе. Знаю много песен и могу спеть тебе. Знаю много удивительных историй и могу рассказать тебе.

Тогда я говорил гетере: не надо танцев и рассказов твоих. Самый красивый танец видел я: это огонь, пляшущий на ветках костра. Историй твоих не надо, ибо сам тебе поведаю историю. Знаешь, гетера, люди живут и думают, что они живут. Ох, они думают, что танцуют, но просто корчатся, корчи они называют танцем. Знаешь, гетера, у людей есть одно маленькое удовльствице, жизнью они называют его, но не чувствуют, что идут на костылях. Поэтому не танцуй, не рассказывай, но спой.

Тогда спросила гетера: что спеть? А какие песни знаешь ты? – спросил я. Отвечала гетера: знаю много песен любовных. Тогда я так говорил гетере: подойди ко мне и спой на ухо самую прекрасную песню о любви, которую знаешь ты. Спой тихо-тихо. Спой сладко-сладко. Пой еще и еще, ибо свет снизошел на меня, и небеса объяты радостью.

10

Многие лета странствовал я по свету, и много людей встречал на пути. Многие из них называли себя учениками Елеазара, но не было среди них таковых. Но если пожелают они слыть моими последователями, то пусть будет так.

Много было прожито лет, но вот время настало уходить из этого мира.

Люди, что называли себя учениками Елеазара, скорбели о моем уходе. Я ж говорил им: о чем скорбите вы? О прахе или о душе? Неужели считаете, что я буду вечно с вами? Нет, я не обещал. И вам советую не зарекаться никогда. Лишь одно обещаю: вернусь к вам снова, только вы не узнаете меня.

Так успокаивал их, но к моему одру хотела пройти женщина, что танцевала на площади, что было в Песочной Розе, но люди преградили ей путь. Тогда я сказал им, чтоб пропустили. И гетера подошла к одру и склонилась надо мной. Говорил я: ты так молода, но зачем слезы в очах твоих? Зачем грустна в этот самый светлый день моей жизни?

Обратился я с речью ко всем: знаю, знаю, от чего печальны вы, слишком много добра причинил вам, но нельзя поддаваться унынию.

Говорил им: а теперь отойдите, покиньте дом мой, ибо желаю отрешиться от мира сего. Быть в полном одиночестве. Достаточно боли вам. Хочу быть один, ибо человек рождается и умирает, но он всегда одинок, никого рядом. Рождался я – и был один, теперь пришло время второго одиночества.

Исполнили они просьбу и оставили одного. Когда ушли люди, то воспрял духом с одра и вышел на встречу к солнцу. И было оно равное мне. Я – ему. И был я велик, легок и светел как лучезарное солнце у горизонта. Светило улыбалось устами бога, золотя путь мой.

Как покинул я дом, вошли в него люди, и обнаружили тело мое, но не оказалось меня здесь. Тогда взяли они прах и закопали, и была тризна, и шел третий день поминания.

Перед домом возлежали за тризной люди, и гетера была здесь. Тогда я подошел к ним и говорил: что за печаль на лицах?

Отвечали они: схоронили Елеазара великого мудреца и справляем тризну.

Можно и я буду с вами? – спросил я их.

Согласились они, и гетера поднесла мне хлеб и вино, и тогда узнали меня. И дивились, и говорили поминальщики: нечистый дух это. Я же молчал. Тогда один из людей, что называл себя учеником Елеазара, спросил: ты ль это, Елеазар, и если воскрес, что видел там? Видел ли злых духов?

Тогда так отвечал: злых духов нет там, и после смерти нет ада, вас обманули. И вновь замолчал.

Тогда заговорила гетера: вот молчит Елеазар, спокоен и легок взгляд его, улыбка на устах, и радость ютится в уголках губ. Ответь, Елеазар, что видел ты там; раз нет ада, то есть ли жизнь, похожая на земную?

Тогда так отвечал всем: истинно вам говорю, смерти нет. Есть жизнь, такая как здесь, но лучшая. Видел солнце у горизонта, нет не солнце, а Жену, облаченную в солнце. И держала она на руках золотистую розу, нет, не розу, а ребенка. И вот были даны Жене два крыла легких, чем дыхание и прозрачней, чем хрусталь. И вот взметнулась Она на крыльях под самый зенит так, что взор был бессилен увидеть ее.

Тогда вопрошали люди: что значит сие?

Тогда так говорил: Жена, облаченная в солнце – есть Новый Завет мира, что родится меж нами, а роза или ребенок, то Новый Мир, что будет для всех.

Истинно говорю: вы все умрете, как и я, но, так же как и я воскресните на третий день по смерти своей. Стряхнете грезы с очей и пыль дорог со ступней. О да, другими глазами посмотрите на мир, цветущими ликами будете вы. Воскресните все и увидите друг друга, и возрадуетесь. Так оно и будет, как я завещаю сейчас, ибо время близко.

13 апреля – 10 июля 2008 года.

У синего моря

Аннотация: Дмитрий по совету врача отправляется к морю, чтобы поправить здоровье после тяжелой болезни. В пансионе, что располагался на побережье, среди гостей его привлек один человек.

1

Дмитрий посмотрел в окно.

В Петербург пришла весна. Вяло пробираясь по улицам, она превратила некогда пушистый снег в кашу, хлюпающую под колесами извозчицких телег и ногами прохожих. Клочкообразные жемчужные пятна виднелись повсюду. Снег был похож на морскую пену: ноздреватый и рыхлый. Тоскливая картина для гостей северной столицы, но о вкусах не спорят. Дмитрию нравился такой городской пейзаж: сонные улочки, мокрые мостовые, окутанный сизой дымкой город, тусклое солнце, дремотно взирающее на землю. Он провел пальцами по холодному стеклу и вспомнил недавний диалог с врачом. На его вопрос «а, может, обойдется?» столичный эскулап Михаил Афанасьевич ответил спокойно и невозмутимо:

– Нет.

Конечно, Дмитрий являлся очередным пациентом меж сотни других, и уже за многолетнюю практику у врача имелся богатый запас слов и выражений, который он использовал в разговорах с больными. Михаил Афанасьевич сказал, что необходимо сменить обстановку: покинуть слякотный Петербург, уехать куда-нибудь к морю. Поэтому настойчивая просьба Дмитрия – может, обойдется, не стоит никуда ехать – была отклонена. И врач продолжил наставлять: «Молодой человек, вам уже тридцать лет, поэтому в вашем возрасте стоит подумать о здоровье. С воспалением легких не шутят, и я настоятельно рекомендую вам поездку южнее этих мест. Да, не перебивайте, – Михаил Афанасьевич открыл все выгоды поездки, – первое, перемена благотворна повлияет на вашу психику. Как-никак новые впечатления. Второе, мягкий южный климат полезен для вас. Наконец, третье, вы можете это позволить. Неделька вас не обременит. Так?»

Он с улыбкой вспомнил визит врача, ибо почувствовал себя в его присутствии ребенком. Воспоминания нахлынули на Дмитрия. Они пришли из далеких и нереальных времен, называемых детством. И не было четкой последовательности событий, лишь игривый калейдоскоп маленьких эпизодов из жизни, сверкающих и легко запоминающихся, что сложились в его памяти в чудесную мозаику. Все истории, когда Дмитрий был мальчиком, вышли из материнского лона природы, уютного и любящего. Странно, что Дмитрию понравился Петербург. Либо привык уже, либо в душе тайно стремился к нему, и теперь жалел, что хоть и на короткое время расстается с северной столицей.

Михаил Афанасьевич был доволен. Он исполнил долг. Поднявшись со стула, врач взял чемоданчик и направился к двери, но перед самым выходом остановился и произнес напутственное слово, не удержался от дидактики: «Уж простите меня за то, что я повторяюсь. Дался вам этот слякотный город. Что вас держит в Петербурге? – Ничего. Так езжайте, молодой человек. Лучше завтра. Так что… До свидания, господин Лебедев».

И он ушел.

Прокрутив в голове эпизод с врачом, Дмитрий, измерив шагами комнату, сел на кровать. «Хорошо, Михаил Афанасьевич. Я вас прекрасно понял», – ответил он тогда врачу.

Дмитрий решил собрать дорожный несессер. Вспомнил о знакомом, который однажды в праздной беседе упомянул о «замечательном пансионе». Дмитрию тогда захотелось подробнее узнать о месте, где собирался пробыть целых семь дней. «Замечательное место, – вспомнились слова приятеля, – хочешь тишины и покоя? – То непременно отправляйся туда. Я был однажды. Весьма сносно: распорядок, персонал и прочее…».

Насколько известно Дмитрию, сначала не было никакого пансиона, а имелся двухэтажный дом, предназначенный для немногочисленного семейства: Павел Аркадьевич Кнехберг, жена его и дочь. Шло время, и количество жителей сократилось до одного человека. Неведомы причины таких изменений, да и Дмитрий не вдавался в подробности. Некогда было. Приятеля он встретил на поэтическом вечере, который плавно перетек в поэтическую ночь. Ему удалось перекинуться со знакомым парой слов и все, а дальше музыка стихотворений завладела их душами. Они погружались в чарующую мелодию, как некоторые жадно припадают воспаленными губами к бокалу вина, чтобы погрузиться на короткое время в сладкий дурман. Слова о пансионе забылись, но посещение врача воскресило этот короткий разговор.

Итак, двухэтажный дом опустел. Остался лишь Кнехберг Павел Аркадьевич, который не любил распространяться о своей личной жизни. Также он, хозяин дома, предпочитал говорить «пансион», а не «гостиница», а тем более не «дом отдыха». Господин Кнехберг мотивировал это следующими словами: «Попахивает казенщиной, уж извините. С моей точки зрения наименование «пансион» куда лучше всего остального». «Хорошо, пансион так пансион», – подумал Дмитрий. Он не собирался спорить с Павлом Аркадьевичем, когда дозвонился до него. По телефону Лебедев обсудил с хозяином маршрут. Оказалось, что нужно ехать с пересадками. Конечным пунктом являлась станция Н***. Недалеко от вокзала Дмитрия будет ждать экипаж. Господин Кнехберг в излишних подробностях живописал его: колеса, рессоры, обивочные материалы. «К чему такая педантичность?» – удивился Дмитрий, – думаю, и так найду, не растеряюсь».

«Кроме того, – предупредил Павел Аркадьевич, – в экипаже, я уверен, будет сидеть господин, так что не удивляйтесь. Он наш постоянный гость».

2

Дмитрий сел в поезд и сразу задремал. Вагоны тронулись и далее, казалось, пейзаж поплыл в окне – это фантазия, свободная от диктата разума, рисовала картины. Поэтический вечер, подобно бликам на водной глади заиграл всевозможными красками. Прошла рябь, а затем воспоминание стало более четким. Он увидел знакомого, сидящего за столиком. Все повторилось, но незнакомка, о которой вещал поэт в стихотворении, медленно проплыла в видении закутанная в черные обтягивающие шелка. Ее фигура была тонка словно тростник, лица не видно под темной вуалью. Она прошла и исчезла. Безвольный голос поэта, сквозящий обреченностью, умолк. Тишина, как стопудовая гиря обрушилась на слушателей, но где-то в Таврическом саду запели соловьи, возвращая людей к реальности. Поэт обвел присутствующих взглядом, и Дмитрий окунулся в дремотно-голубые глаза творца стихов. Лебедев вспомнил хмурое небо Скандинавии, такое же дремотно-голубое. И вновь блики, затем яркая вспышка. Стук вагонов выдернул Дмитрия из грезы. До конечного пункта – станции Н*** – осталось меньше часа. Он посмотрел в окно. Прошел дождь, пока Дмитрий спал, редкие капли оставили на стекле влажные полоски.

Наконец, станция.

Лебедев спустился на платформу и, следуя указаниям, что дал господин Кнехберг, прошел в нужном направлении.

Экипаж оказался открытым. Дмитрий сразу издалека заметил человека, сидящего на пассажирском месте. Подойдя ближе, Лебедев увидел мужчину сорока лет. Густые черные волосы его без пробора зачесаны назад, кустистые брови свисали над веками, пушистые усы аккуратно подстрижены, закрывая верхнюю губу и сглаживая дисгармонию черт: выдвинутый волевой подбородок.

– Здравствуйте, этот экипаж идет в пансион господина Кнехберга? – обратился к незнакомцу Дмитрий.

– Да, – ответил тот и внимательно посмотрел серыми глазами на Лебедева.

Взгляд незнакомца будто посмотрел сквозь.

Дмитрий сел в экипаж и представился:

– Лебедев Дмитрий Иванович.

– Милославский Михаил Станиславович, – сказал попутчик.

Они покинули вокзал. Дмитрий не заводил разговоров с Милославским, а в основном смотрел по сторонам, разглядывал места, по которым ехал экипаж и лишь иногда бросал короткие взгляды на соседа. Все же любопытство заставило Лебедева остановить внимание на Михаиле Станиславовиче. С первых минут встречи Дмитрия привлекла его внешность. Она казалась не из здешних времен, но более всего поразил взгляд Милославского. Тот первый взгляд попутчика. Он будто смотрел сквозь человека, пронизывая подобно рентгену.

По левую руку от соседа на сиденье стоял несессер. Дмитрий внимательно разглядел небольшой чемодан по форме напоминающий куб. Он вспомнил, что и раньше встречал подобные саквояжи. Обычно в них перевозили письменные принадлежности: ручка-перо, набор запасных перьев, бумага, толстая тетрадь, чернильница и дополнительный флакон чернил. Дмитрий перевел взгляд на одежду. Милославский был закутан в долгополое пальто, словно боялся морозов, хотя климат вовсе не располагал к такой предосторожности. Попутчик сидел расслабленно, откинувшись на спинку и погруженный в свои думы, не обращая внимания на меняющиеся пейзажи, что застывшими картинами проплывали перед его глазами, не вызывая душевных откликов. (Так подумалось Дмитрию). Будто попутчик многие лета жил на земле, и взгляд запылился, стал безучастным к потоку жизни.

Правую руку Милославский положил на подлокотник, а левая держала трость с набалдашником в виде головы черного пуделя.

– Простите, а вы в который раз посещаете пансион? – прервал молчание Дмитрий.

– В третий, – и сосед вновь замолчал, явно не желая продолжать беседу.

Реплика прозвучала безвольно и тихо, будто попутчику трудно или не хотелось беседовать, словно голосовые связки забыли о своем предназначении.

Лебедев вновь продолжил рассматривать места, по которым проезжал экипаж.

Жилых построек стало меньше. Дорога спустилась вниз, где справа синело море.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное