Евгений Богат.

Чувства и вещи



скачать книгу бесплатно

– Да уж рассмотрим, – пообещали ответчики. – Триста рублей!

Вернулись в Меленки и наняли адвоката, чтобы защищал их законные интересы.

И начался мучительный, как лечение, долгий разбор иска. Поначалу Щербакову казалось самым тягостным то, что разбор все откладывается и откладывается: он ездил с матерью в Муром, а ответчики не являлись, и возвращались Щербаковы в Меленки ни с чем. Болела голова, было стыдно.

Наконец суд… Самойлов явился лично, а вместо Маркина – опять родители (видно, берегли сына!). А с родителями – родственники, кумовья, добрые соседи. Они и составили «публику», а «публика», ее настроение, определила атмосферу зала, в котором и рассматривался иск о возмещении…

Это настроение («Дармоед, курортник, кусок от работяг отрывает») выразил до начала заседания большой сердитый дядя, одетый уже по-зимнему, хотя стояла осень (третья осень после той, когда пьяная компания нагнала Володю Щербакова с девушкой на дороге к поселку).

Сами виновные работягами пока не были, но родители их действительно работали: отец Маркина – на руководящей должности в районном автодорожном управлении, мать – в булочной, родители Самойлова – в совхозе.


Первое, что взорвало ответчиков, – рубль в день за дополнительное питание в больнице (не за все лежание, конечно, а за те немногие недели, когда стало чуть лучше и аппетит появился).

– Надо доказать, что он нуждался в дополнительном питании! – шумел могучий молодой Самойлов. – Пусть добудет подписи, удостоверяющие, что он нуждался. Пусть докажет!

– Ты заслужи его, заслужи делом перед обществом, – строго, обстоятельно советовал дядя в зимнем.

– Дополнительное питание!.. – с тихой яростью шумел зал.

– А что, избаловался на курортах, – заключал дядя, которого судья пригрозил удалить.

– Нужны солидные подтверждения, – заявил адвокат, защищавший интересы Маркина и Самойлова. – В больницах кормят хорошо, тянет, конечно, выздоравливающего к деликатесам, но документы-то не оформлены… – Он склонен был тут уступить: и сумма небольшая, и тема щекотливая. Он склонен был тут уступить, чтобы дать генеральный, победоносный бой при рассмотрении рецептов и билетов, железнодорожных и автобусных.

Щербаков стоял, как тогда, на шоссе, стараясь воздействовать разумом, разъяснить, доказать, и понимал уже, что снова, как и в ту ночь на шоссе, получит еще и по левой щеке…

Наименования лекарств были написаны на рецептах, как и полагается, по-латыни. Адвокат потребовал, чтобы их перевели на русский, переводчика с латинского языка в Муромском суде, естественно, не оказалось, и судья ходатайство отклонил. Тогда адвокат объявил большинство рецептов недействительными на том основании, что на них поставлен лишь штамп лечебного учреждения, а не печать.

Щербаков терпеливо объяснил, что рецепты с печатями остаются в аптеке, потому что выписываются для получения лекарств, содержащих наркотические вещества. В иске есть документ, подтверждающий, что аптеки эти лекарства отпускали, их тоже надо будет оплатить, несмотря на то, что рецепты отобраны… Судья зачитал справку, выданную аптекой.

В этом документе стояли лекарства дорогие, и когда судья дошел до одного, стоимостью 3 руб. 90 коп. дядя в зимнем опять не выдержал. «Это что же, – помертвел он большим лицом, – дороже водки? За что?!»

Его удалили из зала, и суд дальше разбирал рецепты, железнодорожные и автобусные билеты, и то, почему Щербаков ездил на консультации не один, а с матерью, и почему он был в санатории два раза, а есть люди, ни разу и не отведавшие санаторного лечения, и почему, и зачем, и почему… Наконец ответчики заявили, что Щербаков вообще никуда не ездил, а мать его на вокзалах и автобусных станциях собирала билеты.


Суд удовлетворил иск Щербакова и вынес решение: взыскать с Маркина и Самойлова солидарно триста рублей в его пользу. Но пользы от этого Щербакову не было никакой, а были лишь новое унижение и новая мука. Маркины и Самойловы начали жаловаться во все инстанции, что Муромский суд не «исследовал реальность и достоверность документов»; настроены они были воинственно и зло, называли Щербакова «симулянтом» и «любителем курортной жизни», а сумму в триста рублей – просто фантастической, ни с чем несообразной.


Наверное, – я пытаюсь понять две эти семьи, Маркина и Самойлова, в их борьбе с Щербаковым, – наверное, дело в том, что они собственную вину измеряют штрафом в пятьдесят рублей. Не изломанной человеческой судьбой, не тем, что мы в этой судьбе потеряли, а строго и четко размером назначенного им наказания. То великодушие и милосердие, с которыми отнесся к ним суд, наказав мягко, не поняты ими. Совершенно не поняты, может быть, потому, что осуществлено это было юридически некомпетентно, осудили, в сущности, не по той статье, которой они заслуживали. Но лично я думаю, что судья, обладающий более четким юридическим мышлением, чем Казаков, тоже мог, разумеется, по статье более строгой, избрать мягкое наказание, самое мягкое, не отрывающее несовершеннолетних ни от семьи, ни от родного города, ни от нормальной жизни. И лично я одобрил бы подобную гуманную меру в отношении их, одобрил бы даже сейчас, когда мне известно все дальнейшее их поведение. Потому что перевоспитывать их и в самом деле надо не в колониях общего, а тем более усиленного режима (куда первоначально клонило обвинение), а в нормальной жизни. Они не повторили ни разу и, уверен, не повторят того, что произошло тогда, на дороге в поселок. Но они остались нравственно не разбужены.

Любитель жестких мер, вероятно, мне возразит: тюрьма бы их разбудила. Нет, разбудить их надо именно в нормальной жизни, потому что они социально не опасны. Но разбудить достаточно реально. То, что жестокие меры наказания уступают место менее жестоким, даже мягким, отрадно. Но жестокие – реальны, а нежестокие часто оказываются нереальными. Нереальными не потому, что, как в нашей истории, это только штраф в пятьдесят рублей, а не, например, два года условно, а потому, что человеку, нарушившему закон, не раскрыли ни на суде, ни после суда всю меру вины перед обществом и всю меру великодушия общества к нему.

Уменьшая наказание, общество отнюдь не уменьшает вину.

Ни на первом суде, в Меленках, ни даже на втором, при разборе иска в Муроме, ни в тех вышестоящих инстанциях, куда писали ответчики, не желая платить, им не раскрыли их вины полностью. Даже в финансовом, в чисто финансовом отношении, что тоже убеждает, не показали, как эта вина велика…

Напротив, их жалобу удовлетворили. Областной суд отменил решение Муромского городского, и вышло, что они действительно недаром боролись. Дело вернули на новое рассмотрение, чтобы опять тщательно исследовать и состояние Щербакова, и все документы…


Теперь ободренные и даже ликующие ответчики говорили о Щербакове уверенно и открыто: «Симулянт. Курортник. Дармоед».

А Щербакову… Щербакову приходилось отстаивать уже не триста рублей, а собственную честь.

Его направили на новое обследование, достаточно долгое и достаточно мучительное, в один из московских научно-исследовательских медицинских институтов. Отправили тогда, когда он, чувствуя себя несколько лучше, возобновил учение, опять стал студентом.

3

И надо же, чтобы в это самое время в Меленках разыгралась подобная – и даже более трагическая – история с Сергеем Передериным.


Сергей был одним из самых интересных и ярких мальчиков в Меленках. Он читал Гегеля и Аристотеля, отлично играл в шахматы, серьезно любил музыку (окончил детскую музыкальную школу, хорошо пел). Им гордились учителя, гордилась мать. У него была одна из самых больших в городе личных библиотек, которую он постоянно обогащал, хотя и жили они небогато – на пенсии бабушки и матери.

У матери было больное сердце, бабушка была старая, и все домашние дела делал тоже Сергей. Успевал. Вот и в тот летний вечер вернулся из шахматного клуба «Белая ладья» и пошел с ведрами за водой. У колонки его остановили несколько молодых людей, один из которых, как выяснилось потом, Александр Нефедов, студент Кировского политехнического института, отдыхавший у родственников, был перед этим жестоко избит неизвестными ему ребятами.

– Ты меня бил? – обратился он к Сергею.

Тот вежливо, как говорил со всеми, ответил ему:

– Извините, но я вас вижу первый раз в жизни.

– А, все равно!..

И пьяный Нефедов кулаком, в котором был зажат большой складной дорожный нож, ударил Сергея по лицу.

Сергей упал навзничь – на камни.

Заключение врачей: острая черепно-мозговая травма, перелом затылочной кости, подозрение на перелом основания черепа – повреждение тяжкое, опасное для жизни.

Выписался он из больницы изменившимся до неузнаваемости… Особенно тяжело переживал потерю слуха – больше чем наполовину.

Нефедов за нанесение тяжких телесных повреждений получил пять лет с отбыванием наказания в колонии усиленного режима. Материальный иск к нему в Меленковском суде, где разбиралось дело, не рассматривался, потому что не было тогда у матери Сергея Передерина нужных документов. Ей казалось, что Нефедов наказан чересчур мягко. Она писала жалобы. Ей отвечали, что пять лет в колонии усиленного режима – наказание серьезное, строгое (что соответствует действительности, бесспорно).

Собрав документы, оправдывающие материальный иск к Нефедову, она пошла, точнее, поехала не в Меленковский суд, к тому же Казакову, а в Муромский, к которому у нее было больше доверия. Но после отмены вышестоящими инстанциями решения об удовлетворении иска Володи Щербакова к Маркину и Самойлову муромский судья стал, естественно, особенно скрупулезным и посоветовал ей дособрать документы. И во второй раз она поехала в Муром тоже неудачно – чего-то недоставало. И в третий… А в четвертый уже не поехала – умерла.

Между тем Нефедов и его адвокат тоже писали, само собой разумеется, жалобы: на несообразную деянию строгость наказания. и их жалобы (уже после того, как мать Сергея умерла) возымели действие: областной суд назначил более мягкое (несравненно более мягкое!) наказание – два года в колонии общего режима, – аргументировав это тем, что «тяжкое телесное повреждение у Передерина наступило не от удара, а в результате падения и удара головой об асфальт». То есть ему бы, бедолаге гегельянцу, упасть по-хорошему, мягкими местами, а он возьми – и башкой о камни!

И хотя лично меня аргументация областного суда и юридически, и чисто логически мало убеждает, но по-человечески я понимаю судей: им хотелось, видимо, облегчить участь Нефедова, который сам был в тот несчастный вечер жестоко избит, перевозбужден, до этого вел себя безупречно (студенты Кировского политехнического института ходатайствовали, чтобы им отдали его на поруки), и можно было твердо верить: в будущем ничего подобного не повторится.

Согласно существующему положению, Нефедов был отправлен не в колонию, а на стройку народного хозяйства (в один из владимирских совхозов). Там он зарабатывал от 160 до 220 рублей в месяц, что, по-моему, хорошо. Его навещала мать, что, по-моему, отлично. Не успев отбыть наказание, являясь юридически осужденным, он уже подал заявление в родной Кировский политехнический институт о восстановлении, и его немедленно восстановили, что, по-моему, ослепительно хорошо. Потому что надо всеми мерами облегчать тем, кто был осужден (за что бы то ни было), возвращение в нормальную жизнь.

Но вот что худо: написали мы Нефедову в то самое время, когда он подал заявление в институт, накануне его возвращения в нормальную жизнь, письмо с вопросом: думает ли он помогать Сергею Передерину или воспользуется тем, что мать Сергея не успела добиться рассмотрения иска? И ничего не ответил нам Нефедов. Видимо, не понял человек всю меру великодушия к нему общества (ведь не в институте был бы сейчас, если бы дали по всей строгости) и всю меру собственной вины, и нравственной, и материальной. Не понял… Верю, будет хорошо учиться, потом хорошо работать. А вот чего не понял, того не понял. Не разбудили.

4

Пока Щербаков лежит в мединституте, мы решили побеседовать с Самойловым.

– Не будем ему платить… – отрубил он. – Травму получил не по нашей вине, а при падении на асфальт, надо понимать юридические тонкости. Мы работаем и отрывать от себя не будем. Хочет лечиться – его дело. Государство поможет…

Щербаков вышел из больницы с тем же печальным заключением, которое разные – без числа уже – комиссии давали раньше. И аптеки, куда послал запросы адвокат, сообщили, что лекарства отпускались. И все остальные документы оказались в порядке. Но чего это стоило!

И опять был суд – не в Муроме, а в Меленках. Казакова больше в судьи не выбрали, а не доверять новому судье, Стародубцевой, у Щербакова оснований не было. И опять зачитывались рецепты, заключения врачей, подсчитывались рубли, подсчитывались копейки. Суд вынес решение взыскать с Маркина и Самойлова в пользу потерпевшего 433 руб. 56 коп. (если читатель помнит, Муромский суд удовлетворил иск в размере трехсот рублей).

Когда решение зачитали, раздался уверенный бас:

– Незаконно! Опротестуем!

Это обещал Маркин-отец.

А недавно я получил от Володи Щербакова письмо.


«Мучения мои не кончились, – писал он, – после решения суда, год уже миновал, я получаю деньги только с Самойлова. А Маркина тогда в Меленках не было, ему послали лист туда, где он находился. Сейчас Маркин вернулся, а лист не нашел его в дороге и, говорят, потерялся совсем… Был я у судьи Стародубцевой. Она говорит: “Дубликат не могу выдать, потому что Маркин опять уехал, а без него нельзя, может, он вам заплатил уже хотя бы пятьдесят копеек, и вообще вы ко мне не ходите, мешаете работать, и ваше появление выбивает меня из себя на целый день”».


«Сил моих больше нет…» – это слова не судьи Стародубцевой, а самого Щербакова.

Вот они, плоды «некомпетентного гуманизма»… Жестокие плоды.

И тут мне хочется поделиться с читателем одним наблюдением – об отношении к потерпевшим. В сочувствии к ним нередко ощутимо у иных должностных лиц какое-то раздражение, в коем угадывается мысль: «Что за тяжелые неудачники!» Всё у них не как у людей: и падают бездарно, и в суде не могут выиграть дело, а когда выиграют, документы исчезают…

Заманчиво распространить гуманизм на виновных больше, чем на потерпевших. Если ты потерпевший, то должен терпеть все, терпеть до конца. Потерпевший – терпи!

Омрачают нам потерпевшие радость от торжества гуманизма.

И все же заканчивать этот очерк печально оснований нет. Щербаков окончил, несмотря ни на что, Авиационный институт, работает инженером на заводе. А Сергей Передерни учится на лечебном факультете Ивановского медицинского института (никто не гадал, что потянет его в доктора, а вот захотел). Учится неплохо, как сообщил нам декан. Но быстро устает. Поэтому в шахматы не играет. Музыкой больше не занимается. И философов не читает. Но и без этого жить можно…[1]1
  После опубликования в «Литературной газете» очерка «Торг» пострадавшему были полностью возмещены расходы на лечение, а должностные лица, виновные в бездушном отношении к нему, наказаны. – Прим. автора.


[Закрыть]

Мастер праздника

В том разнообразии конфликтных ситуаций, с которыми жизнь почти ежедневно сталкивает меня по роду работы писателя-публициста, я давно уже вычленил одну, достаточно существенную в системе «личность – общество» и поэтому достойную исследования.

Суть интересующей меня ситуации в том, что нравственно содержательная или – выражусь скромнее – нравственно нормальная личность попадает в нравственно ненормальный микроклимат. Тут, за исключением печального варианта, когда она адаптируется и сама в течение месяцев или лет становится нравственно ненормальной, существуют, видимо, три модели поведения.

Первая модель хорошо нам известна, потому что ярко отражена в литературе и не менее ярко воссоздана на подмостках театров. Личность дает бой! Она ведет его с переменным успехом, но в финале побеждает. Она ведет бой за торжество моральных норм жизни безбоязненно и бескомпромиссно, с большим социальным темпераментом и верой в победу, она в этом бою не жалеет ни себя – в смысле архищедрой траты душевных сил, – ни тех, кто уродует нашу жизнь.

Эта первая модель поведения существует, разумеется, не только в литературе и в театре, но и – весьма широко – в самой действительности, и если я писал выше о ее отображениях, то лишь затем, чтобы отметить: она исследована достаточно хорошо.

Вторая модель поведения отображена и исследована менее хорошо, хотя тоже существует в реальной действительности. Нравственно нормальная личность, очутившись в нравственно ненормальной обстановке (чаще всего, по моим наблюдениям, это небольшой коллектив), уходит оттуда, даже бежит, подобно человеку, оказавшемуся вдруг в нездоровой местности, в том микроклимате, который мучительно воздействует на его сердечно-сосудистую систему. Зло торжествует в локальных масштабах, но личность не терпит при этом существенных потерь, хотя, конечно, морально уязвлена. Естественно, что этот социально пассивный вариант нам мало импонирует. Потому мы и пишем о нем редко.

Но есть и третья модель поведения, наименее изученная и отображенная в литературе: личность и не дает боя, и не бежит. По моим частным наблюдениям, в данном варианте обычно действуют (и при этом страдают) люди, одержимые любимым делом настолько, что одержимость эта и сил для борьбы не оставляет, и уйти, убежать не дает.

Уточню, чтобы быть верно понятым: в первом варианте – безбоязненного боя – человек тоже может быть не менее страстно одержим любимой работой, но одержимость в нем сочетается с качествами борца; к сожалению, данное сочетание – удел далеко не многих.

Третья модель особенно интересна и поучительна, потому что имеет самое непосредственное отношение к важной теме: ответственности большого мира, окружающего тот или иной нравственно нездоровый микроклимат. Если говорить более казенно, ответственности тех должностных лиц, которые, находясь над «микроклиматом», не могут не видеть тяжелого положения нормальной личности в ненормальной обстановке. Бесстрастное, равнодушное отношение или пассивное сочувствие тут опасны, иногда даже опасны катастрофически.

Вот вам история…

Информация номер один (источник: письма студентов и руководителя кафедры Института культуры в судебные инстанции). Залецило Вячеслав Станиславович – один из лучших студентов и гордость института; он поступил в него относительно поздно, успев окончить не только музыкальную школу, но и культпросветучилище и отслужить в армии; он хорошо играет на аккордеоне, гитаре, балалайке, домбре, валторне; он показал себя творчески мыслящим, аккуратным, дисциплинированным студентом, чутким, доброжелательным, отзывчивым человеком; в общении с товарищами и педагогами его отличали чувство такта, большая скромность и человечность; он был полон щедрых идей и щедро делился ими; это помогло ему заслужить уважение коллектива; он окончил с высокими оценками новое отделение: массовых представлений и театрализованных празднеств. Он мечтал о том, что его работа будет делать праздничной жизнь…

Информация номер два (почерпнута из судебного дела). Подсудимый Залецило В.С. нанес разные по степени тяжести телесные повреждения Карасеву С.Г. и Егоровой А.М.; он действовал с умыслом на умышленное убийство и не мог довести до конца этот умысел лишь потому, что потерпевшие защищались и бежали.

Неужели это один и тот же человек?! Залецило Вячеслав Станиславович?! Образцовый студент, гордость института и через несколько месяцев – не лет, а месяцев (!) – почти убийца?!

Да, это один и тот же человек.

Я пишу не для того, чтобы оправдать, и не для того, чтобы обвинить. Я хочу понять: почему?

С детских лет два образа, две идеи захватывали Вячеслава Залецило: духовой оркестр и тройка в лентах, с бубенцами. Они и в душу запали именно как образы и идеи, хотя он видел их изредка на улицах маленького Зарайска и любил в живой, непосредственной яви. Но из этой яви вырастало нечто большее – некий мир, в котором не умолкает торжественная музыка, перемешанная с веселыми бубенцами, и несутся нарядные кони. Этот мир существовал лишь в его воображении и порой казался не реальным, а фантастическим.

Духовой оркестр и тройка все более объединялись в идею и образ жизни-праздника. Во всем этом, конечно, была ужасная, чисто детская сумятица: хохотали ряженые, летели по ветру разноцветные шары, и сани летели с ледяных горок, люди танцевали не в домах, а на улицах, и играла-играла музыка, и неслись-неслись кони. Сумятица постепенно уступала место более стройным и реальным построениям, а вот что-то детское в идее-образе жизни-праздника останется навсегда, до конца, сохранится от школьной скамьи до скамьи подсудимых.

А между тем он рос в суровой обстановке и в большой бедности. Мать умерла, когда ему было пять лет, оставив мужа-столяра, сына и дочь. Хозяйство в семье без женской мудрости не ладилось: денег, которых при ней чудом доставало, теперь оказалось катастрофически мало. И работать он начал рано, подростком, пожалуй, не запомнил каникулы, когда бы отдыхал: на овощной базе мастерил ящики, на станции разгружал вагоны, немного столярил. Идея-образ жизни-праздника располагала, конечно, к фантазиям, к воображаемой действительности, но будни на овощных базах и бессонные ночи у товарных вагонов не дали ему стать пустым, сентиментальным мечтателем.

Его все больше тянуло к музыке, и он с двенадцати лет начал судьбу строить сам: поступил в пятилетнюю музыкальную школу по классу аккордеона; в армии был он музыкантом, а после армии, окончив областное культурно-просветительное училище, уже солидный, женатый, двадцатипятилетний человек, узнал – даже не верилось! – что его странные, смешные фантазии о жизни-празднике обретают какую-то твердую почву и даже государственную обоснованность: в Институте культуры открыто новое отделение – режиссеров массовых представлений и театрализованных празднеств, или, в двух словах, Мастеров Праздника. Давнее, детское ожило, заговорило, он поступил в институт и учился, учился, работая одновременно по вечерам и ночам сторожем, дворником, столяром, делал все, что мог.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18