Евгений Черносвитов.

Формула смерти. Издание третье, исправленное и дополненное



скачать книгу бесплатно

Спустя четверть века, когда «формула смерти» была уже у многих на устах, в разных концах Света, главный редактор издательства «Варгус», где выходил мой учебник по «Социальной медицине», также настоял на «сокращении рукописи за счет главы о формуле смерти». Тогда я решил написать отдельную книгу о формуле смерти.

Рэм Викторович Хохлов погиб в Альпах, спасая своего проводника. Замерз. В 1977 году. Он сдержал свое слово и пришел на мою защиту. Для этого, мне пришлось кандидатскую диссертацию защищать в докторском ученом совете. Я прошел без черных шаров, и во всех документах, по ошибке было написано, что мне присуждается ученая степень доктора философских наук. Давиду Израйлевичу Дубровскому, моему научному руководителю, пришлось лично приложить немало усилий, чтобы исправить все документы и переименовать докторскую степень на кандидатскую. Его раздражала моя дружба с физиками, ибо он считал, что у меня сугубо философское мышление.

Жена моего друга, физика № покончила жизнь самоубийством, повесившись на даче. Спустя два года мой друг скоропостижно скончался от острой сердечнососудистой недостаточности. Его сын погиб в автомобильной катастрофе. Недавно я узнал, что Валентина Кулагина умерла в нищете и забвении.


Рэм Викторович Хохлов и Нинэль Сергеевна Кулагина. Закрытый эксперимент в МГУ им. Ломоносова. (фото Е.В.Черносвитова)



Кое-что о «функциональной асимметрии человека» и персоналиях, с ней связанных

Давид Израилевич Дубровский мой научный руководитель по философской диссертации и друг – самая сильная личность, из всех кого я близко знал. На мой взгляд, он был морально сильнее каждого из «могучей кучки» периода Брежневского правления: Высоцкого, Шукшина и Тарковского, с которыми я его невольно сравнивал. Я благодарен судьбе, что она свела меня с этими людьми, пусть не надолго, и что я знал каждого из них лично. И, надо же так случиться? Незадолго до их смерти! Д.И.Дубровский жив и сейчас, когда я пишу эти строки. Мы давно не видимся и никак не общаемся. Я даже не знаю, чем он сейчас занимается. Одни наши общие знакомые говорят, что он торгует огнетушителями. Другие, что он процветает в антиквариатном бизнесе. Родной брат его, Роман, уехавший из СССР в США еще при Брежневе, сейчас один из богатых людей Нью-Йорка. Дочь его, Маша – известный художник в Германии. Года два назад Давид Изральевич передал мне через нашего общего друга последнюю свою книжку – «Я и Оно». Это сборник каракуль, которые он чертил ручкой на клочке бумаги, который попадал ему под руку, когда он разговаривал по телефону или слушал студента, сдававшего ему экзамен. Он придавал большое значение этим своим «рисункам», полагая, что в них присутствует его, Давида Израилевича, бессознательное, в символической форме.

Я сам выбрал Дубровского в качестве научного руководителя, прочитав его первую книгу «Психические явления и мозг» (М.,1971 г.). У меня была такая возможность – выбрать себе научного руководителя, ибо мне покровительствовал заведующий кафедрой диалектического материализма философского факультета МГУ, куда я поступил в заочную аспирантуру, красавец и мудрец, якут, Аржчил Якимович Ильин. Он нас и познакомил с Дубровским. Давид Израилевич дружил с моим отцом. Они оба считали друг друга настоящими мужчинами. Лучших слов о себе, чем те, которые Давид Израилевич сказал на моем дне рождения в присутствии моих родителей и друзей, я, пожалуй, не слышал. Разве что, еще от одного человека, генерала милиции, известного композитора Алексея Гургеновича Экимяна. После таких, данных мне талантливыми людьми характеристик, как-то трудно жить!

Дубровский родился в семье парикмахера в Мелитополе. Окончил ремесленное училище. Потом, будучи известным ученым, профессором, знакомясь с представительницами прекрасного пола, которых он покорял, как правило, молниеносно, несмотря на то, что обладал внешностью, по его словам, «маленького горбатого пархатого жида», он всегда представлялся как «преподаватель слесарного дела ПТУ». И ему верили, и ему отдавались прелестные особы с первого раза.

Дубровский обладал, повторюсь, чудовищной моральной силой и мог зачаровать кого угодно и без слов. В биографии его есть еще два интересных момента. В детстве он был в бандитской шайке и свободно мог ударить ножом противника в уличной драке, что не раз, с его слов, и делал. Во время ВОВ был сыном полка. Философскую карьеру сделал, нападая с критикой на знаменитых ученых. Так, он много лет и успешно критиковал академика Дубинина и философа – любимца института философии АН СССР Ильенкова. Последний, как считают его близкие, именно из-за нападок Дубровского (в статьях, на конференциях и съездах) спился и застрелился. Поэтому хрустальная мечта Давида Израилевича стать сотрудником института философии долго не сбывалась. Коллектив философии не хотел его принимать в свои ряды. Кстати, из-за этой мечты, Давид Израилевич и порвал со мной отношения. Когда, волей судьбы я познакомился и подружился с Людмилой Пантелеевной Буевой, которая была в то время заместителем директора института философии, Дубровский решил, что я перебегаю ему дорогу. Однажды, гостя у Людмилы Пантелеевны, я выслушал по параллельному телефону, который дала мне Буева, омерзительные слова о себе, которые сказал Дубровский, уговаривая Буеву порвать со мной. После этих слов, жить стало еще сложнее!

Давид Израилевич имел собачий нюх на талантливых людей и всегда помогал им, как только мог. Он выкапывал таланты из самых отдаленных мест СССР, но также находил их в Москве и «раскручивал», как сейчас принято говорить, в журнале «Философские науки», издательства «Высшая школа», где он был заведующим отделом и членом редакционной коллегии. Это был очень авторитетный журнал не только для философов. Авторитетнее, пожалуй, «Вопросов философии». Немалую роль в популярности «Философских наук» у нас и за рубежом (особенно в развитых капиталистических странах), сыграли именно статьи Дубровского и – авторов, которых он публиковал и лично редактировал. Мои статьи Давид Израилевич публиковал два раза в год (когда известные профессора и даже академики могли опубликоваться в журнале только раз в год, а то и реже). Думаю, что не ошибаюсь, полагая, что всемирную известность врачам института нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко Тамаре Амплиевне Доброхотовой и Наталье Николаевне Брагиной принес именно Дубровский, опубликовав обширную рецензию на их первую книгу: «Функциональная асимметрия и психопатология очаговых поражений мозга» (М.,«Медицина», 1977). Эту рецензию написал я. Потом рецензию перепечатал «Журнал невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова». Так я познакомился лично с выдающимися учеными (сейчас они выпустили около 10 книг; на все книги рецензии традиционно пишу я, книги сразу же переводятся на многие иностранные языки) и с функциональной асимметрией человека, которая является теоретической основой моей формулы смерти.

Я написал «моей формулы смерти», ибо есть разные пути подсчета срока жизни. Так, Р.В.Хохлов и мой друг-физик № предлагали мне несколько способов (математических, физических) выведения формуле смерти. Генетики, как видно из эпиграфа книги, имеют свой путь, по которому можно определить формулу смерти. В Москве живет художник (к сожалению, мне так и не удалось пока с ним лично познакомиться), который может нарисовать любого человека в любом возрасте с фотографической точностью. Но, часто он отказывает рисовать тому или иному, пожелавшему увидеть себя, лет так через 10, говоря: «Простите, но я Вас в этом возрасте не вижу!».

Об асимметрия человека и мироздания в целом, знали давно, как о фундаментальном законе бытия. В китайской философии это инь и ян. Почитайте неоплатоников и гностиков, каббалу. Льюис Кэрролл с математической точностью описал законы зазеркалья. Марина Цветаева написала два великолепных стихотворения, посвященных правому и левому.

 
«Не смущаю, не пою
Женскою отравою.
Руку верную даю —
Пишущую, правую.
Той, которою крещу
На ночь – ненаглядную.
Той, которою пишу
То, что богом задано.
Левая – она дерзкая,
Льстивая, лукавая.
Вот тебе моя рука —
Праведная, правая!»
 

И еще

 
На плече моем на правом
Примостился голубь – утро,
На плече моем на левом
Примостился филин – ночь
 

Иван Петрович Павлов мучился, не понимая, что такое леворукость, считая ее пороком и стараясь всю жизнь переучить себя, леворукого. Во времена Бомарше, возможно – из-за него – гениев, злодеев и леворуких объединили, как явных или потенциальных врагов общества, не способных жить по его законам. Их боялись, и избегали. Это – в культурной и цивилизованной Европе. Пушкину пришлось опорочить славное имя Сальери (у какого еще учителя сразу три ученика вошли в историю как гении?), чтобы доказать, что гений и злодейство не совместимы. Лесковский Левша, на Руси, наоборот стал символом национального таланта. Книг о «чет» – «нечет», о «правом» и «левом» написано на сегодняшний день – миллион. Химики давно знают, что поворот спирали вещества, радикально меняет его свойства (глюкоза – фруктоза, пенициллин – левомицетин и др.). От того, в какую сторону разворачивается спираль ДНК, зависит, как сложится (или не сложится) жизнь человека. Время течет слева направо. Полушарии головного мозга человека, как сферические антенны, направлены в противоположные стороны: одно в прошлое время, другое в будущее время. Можно было бы привести здесь бесконечное число примеров, иллюстрирующих фундаментальность закона асимметрии.

Леонардо да Винчи и Альберт Дюрер тщательно изучали органическую асимметрию человека. Великие анатомы прошлого. например. Вильям Гарвей и Франц Галль, ломали головы, почему у людей не все органы парные, и почему сердце в левой стороне, а рабочей рукой у большинства людей является правая рука? О том, что асимметрия бывает органическая (одна рука у человека всегда больше другой) и функциональная (правой рукой большинство из нас пишет и рисует, а левой это делать не может) знали всегда. Но, пристальное изучение функциональной асимметрии человека и как она меняется по тем или иным причинам, и к чему это приводит, первыми, на мой взгляд, начали Т.А.Доброхотова и Н.Н.Брагина, наблюдая больных с очаговым поражением головного мозга.

Тамара Амплиевна и Наталья Николаевна не читали Хорхе Луиса Борхеса. Аргентинский писатель ничего не слышал о работах советских ученых. Но, именно эти три человека почти одновременно, каждый по своему наглядно показали иллюзорность времени и пространства, переживаемых человеком, как «здесь и сейчас», и все, вытекающие из этой иллюзии, последствия (читайте Борхеса!). Я написал около 100 статей, опубликованных с 1972 по 1985 г.г. в «Философских науках», «Вопросах философии», «Вопросах психологии», в «Журнале невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова», в материалах съездов философов, психологов и психиатров, посвященных структуре и деструкции сознания. Так постепенно создавалась мной гипотеза о конечности человеческой жизнедеятельности, которую можно измерить, когда угодно. То есть, в любой отрезок времени жизни человека, можно с математической точностью узнать, на сколько еще лет она (эта жизнь) рассчитана. Так я вывел формулу смерти.

Я уже знал, что функциональная асимметрия человека (нагляднее всего – лица), уменьшается с годами, как бальзаковская шагреневая кожа, когда познакомился с ленинградским художником Анатолием Захаровичем Давыдовым. Это было время, когда вокруг смерти Сергея Есенина шли жаркие споры: покончил ли он жизнь самоубийством, или его убили? По просьбе Василия Ивановича Белова, я ввязался в эти споры и выступил с серией статей, как бывший судебно-медицинский эксперт и как философ. Одна из моих статей попала в руки Давыдова, и он пригласил меня к себе в гости. У него была копия посмертной маски Есенина и собственный метод исследования предсмертных эмоций. Давыдов написал даже статью о последних минутах жизни Есенина. Статья называлась «Перед смертью он плакал». Анатолий Захарович показал мне, как он высвечивает переживания, запечатленные на посмертной маске. В кромешной темноте своей мастерской, держа в руке маску Есенина, он зажег свечу и начал медленно водить ей по определенным направлениям над маской. Лицо поэта «ожило», и он действительно «заплакал». Когда я смотрел на Давыдова и Есенина, на их лица, в пламени свечи, то испытал то, что называют по-французски deja vu. Только потом, вернувшись в Москву, я вспомнил, что одна из первых моих статей о сознании называлась «Зеркало, свеча и лицо», в которой я рассматривал древний магический ритуал племени бойя кельтов. Жрец в полной темноте освещал лицо испытуемого свечой, водя ею по определенным направлениям, и смотрел, что отражается в кадке, до краев наполненной водой. Таким образом, он читал книгу судьбы человека. У славян тоже есть нечто похожее для гадания. Человек в полной темноте садится между двумя зеркалами и освещает с разных сторон поочередно свое лицо свечой, смотря в зеркальный коридор, образуемый отражением зеркал друг в друге.

Но самое главное, что я увидел тогда, в мастерской Анатолия Захаровича Давыдова, глядя на посмертную маску Есенина, и живое лицо художника, почему все покойники на одно лицо. То есть, понял, что мучило Геннадия Ивановича Шевелева, и что так долго не мог понять я, несмотря на то, что вскрыл три тысячи трупов. Я ясно увидел, что не содержит в себе посмертная маска и иллюзию чего создает игра света и тени от свечи на ней. Функциональная асимметрия лица отсутствует в посмертной маске. Функциональная асимметрия отсутствует на всех лицах умерших. Функциональная асимметрия исчезает с последним вздохом человека. И, наконец, если попытаться найти зримый образ души человека, то это будет, несомненно, функциональная асимметрия.

Нечто аналогичное функциональной асимметрии человека, передающейся индивидууму от поколения к поколению в личное пользование, можно видеть и у деревьев. Спилив дерево, мы видим на распиле асимметричные круги, по которым можно определить не только возраст дерева и как оно росло и развивалось, но и сколько еще бы лет дерево могло бы жить и процветать, если бы мы его не спили.

Функциональную асимметрию человека лучше всего наблюдать по его лицу (так, посмертные маски с точки зрения функциональной асимметрии абсолютно симметричны) и затылку. Так, например, завитки на затылке, особенности роста волос с затылка на шею и другие стигмы (метки), могут выражать движения души, которые человек, не владея затылком, как лицом, не научился прятать. Функциональная асимметрия, которая запечатлена на нашем лице в игре эмоций, легко увидеть, ибо правые и левые половины лица только у покойников симметричны. Фотографии разных лет одного и того же человека, как кольца на срезе дерева, отражают, как человек рос и развивался и сколько ему еще лет осталось жить. На изменении размеров левых и правых половин лица человека в разные возрастные периоды, с тенденцией к уменьшению этих размеров в геометрической прогрессии, и построен самый простой и доступный каждому тест определения формулы смерти. Точность этой формулы зависит от способности вычленить из всей асимметрии лица, органическую асимметрию (возникающую за счет особенностей строения черепа). Подчеркиваем, что функциональная асимметрия отражает (и выражает) исключительно духовную (душевную) жизнь человека. Каждая эмоция, каждое переживание, каждая мысль или образ, овладевающие сознанием или бессознательным человека, и есть те «кирпичики», из которых складывается «скульптурный портрет» души человека. Выразительно лицо человека – выразительна душа человека. И он еще жилец на Земле. Невыразительные лица бывают к старости и смерти, когда черты лица расплываются. Самые рельефные, то есть, с выразительными чертами, лица у детей и молодых людей (если, конечно, им не суждено рано умереть). Даже люди с бедными душевными переживаниями и слабым интеллектом, имеют асимметричные лица. И эта асимметрия, скрытая за маской психического дефекта, легко выступает, стоит только данному субъекту впасть в ярость или радость. То есть, пережить, пусть, единственную эмоцию, которая у него есть. А человек, на грани жизни, не важно, как богат и разнообразен был его внутренний мир, всегда будет иметь маскообразное, «каменное» лицо. Посмертная маска Есенина, «заплакала» в эксперименте со свечой в руках питерского художника. Но эти слезы словно проступали изнутри и «текли» по маске. Как у актеров времен Софокла или театра Кабуки. Я убежден, что лица самоубийц всех времен и народов, имели одно и тоже выражение – симметричность. Японские ритуальные самоубийства, запечатленные в рисунках, хорошо показывают, за счет чего лица, совершающих харакири, остаются «невозмутимыми». Отнюдь, не за счет силы воли, превозмогающей адскую боль. А за счет все той же симметрии правых и левых половин лица. Ибо, самурай, хотя он еще и наматывает на кинжал кишки, уже умер, исчерпав свою временную индивидуальность. Повторюсь. Правы были Шопенгауэр и Бальзак, утверждавшие, что человек не может себя убить.

В годы «перестройки» в нашей стране, когда только что перестал существовать СССР, среди крутой молодежи в разных городах и весях появились не только бои без правил, которые могли закончиться лишь смертью противника, но и игры в русскую рулетку. Мне удалось просмотреть несколько любительских видеофильмов, на которых была до конца заснята игра в русскую рулетку. Как правило, играли двое. Игра прекращалась только тогда, когда мозги одного из игроков оказывались на стене. Лица играющих были, как правило, напряжены и отражали одну и ту же эмоцию – страх смерти. Но, не трудно было понять, кто из них проиграет. Лицо того, кто проиграет, было симметрично. Это мое утверждение легко проверить, прокрутив, например, фильм Александра Невзорова, о человеке, сыгравшем в русскую рулетку перед видеокамерой.

«Все это вздор! Где эти верные люди, видевшие список, на котором означен час нашей смерти? И если точно есть предопределение, то зачем же нам дана воля рассудок? Почему мы должны давать отчет в наших поступках?» Вот ближайшее возражение мне по поводу формулы смерти, высказанное, правда, одним из персонажей «Героя нашего времени» в рассказе «Фаталист». М. Ю. Лермонтов достаточно полно проанализировал все «за» и «против» предопределенности смерти. Предопределенность к смерти, это, ведь и есть фатализм. Здесь мы приведем доводы великого поэта, основательность и точность которых показывают глубочайшее осмысление проблемы. Процитируем еще одно место из «Фаталиста».

«Я пристально посмотрел ему в глаза: но он спокойным и неподвижным взором встретил мой испытующий взгляд, и бледные губы его улыбались; но, несмотря на его хладнокровие, мне казалось, я читал печать смерти (выделено мной. – Е.Ч.) на бледном лице его. Я замечал, и многие старые воины подтверждали мое замечание, что на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбой, так что привычным глазам трудно ошибиться».

А теперь доводы Михаила Юрьевича «за» и «против» предопределенности смерти (так выглядела бы моя формула смерти в контексте, так сказать, понятий и представлений Х!Х века). Вот основной довод «против». Читаем «Фаталиста».

«Я возвращался домой пустыми переулками станицы; месяц, полный и красный, как зарево пожара, начинал показываться из-за зубчатого горизонта домов; звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права!.. И что ж? Эти лампады, зажженные, по их мнению, только для того, чтоб освещать их битвы и торжества, горят с прежним блеском, а их страсти и надежды давно угасли вместе с ними, как огонек, зажженный на краю леса беспечным странником! Но зато какую силу воли придавала им уверенность, что целое небо с своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!.. А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного нашего счастья, потому что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми и судьбою…»

Позже К. Э. Циолковский в «Этике Вселенной», словно споря с Лермонтовым, напишет: «Весь Космос ответственен за каждый наш шаг!»

Печорин обдумывает смерть поручика Вулича, на лице которого он увидел ее печать, не находит аргументов, ни «за», ни «против» фатализма. Вулич проверяет действенность предопределенности к смерти, стреляя из пистолета себе в лоб. И остается жить, ибо пистолет дал осечку. Ровно на полчаса, А через полчаса его зарубит шашкой, случайно повстречавшейся ему пьяный казак. Максим Максимыч, старый друг Печорина, сначала вообще не понимает значение слова «предопределенность». Потом, когда Печорин объяснил ему это значение, «как мог», Максим Максимович начинает рассуждать так: «Да-с! Конечно-с! Это штука довольно мудреная!. Впрочем, эти азиатские курки часто осекаются, если дурно смазаны или не довольно крепко прижмешь пальцем; признаюсь, не люблю я также винтовок черкесских; они как-то нашему брату неприличны: приклад маленький – того и гляди, нос обожжет… Зато уж шашки у них – просто мое почтение!» Вот и вся философия предопределенности смерти, в устах простого русского человека, повидавшего на своем веку не мало! Однако, нет, не вся! Дальше читаем: «Потом он промолвил, несколько подумав: «Да. жаль беднягу… Черт же его дернул ночью с пьяным разговаривать!.. Впрочем, видно, уж так у него на роду было написано!..»



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

Поделиться ссылкой на выделенное