Евгений Черносвитов.

Формула смерти. Издание третье, исправленное и дополненное



скачать книгу бесплатно

Думаю, что знаю источник моего страха к покойнику, лежащему в гробу. Чтобы рассказать о нем, я должен вернуться вновь к гибели моего первого друга и моей болезни. Так вот, когда я поправился, но приобрел страх перед покойниками, одна старушка, жившая с нами по соседству, научила меня, как избавиться от страха перед мертвецами. Вот ее совет.

Нужно ночью одному зайти в комнату, где стоит гроб с мертвецом. Хорошо бы, если бы в этой комнате или в соседней, была бы печь. В комнате никого из живых не должно быть. Лучше это делать с 12 до 3 часов утра, то есть, когда еще на у и, не оглядываясь на гроб, выйти из комнаты. Страх перед покойником и смертью после этой процедуры обязательно пройдет на всю жизнь.

Так пообещала мне старушка.

Я долго ждал, когда в нашем доме кто-нибудь умрет. лице темно. В комнате, где стоит гроб, может гореть электрический свет, но лучше, если горят одни свечи. Так вот, войдя в комнату, где стоит гроб, нужно подойти сначала к голове покойного, поднять пальцами его веки и посмотреть ему в глаза. Потом нужно подойти к его ногам и разуть их, чтобы потрогать пятки. Пятки нужно трогать голые, поэтому, если ноги у покойника в чулках или носках, но чулки или носки нужно снять.

Потрогав голые пятки, нужно все привести в порядок: одеть носки или чулки на ноги и обуть покойника. После этого повернуться к нему спиной и так постоять минут пять-десять. После этого подойти к печи, открыть ее дверцу и заглянуть в печь. Смотреть нужно не меньше минуты в темноту печи. Потом дверь печи закрыть Больше 2 лет! Наконец, заболела раком подруга моей мамы, которая часто бывала у нас с мужем (детей у них не было) и с которой я много раз разговаривал на разные детские и не совсем детские темы. Была эта женщина намного моложе моей мамы, очень красивая, она часто сажала меня к себе на колени и это меня как-то по-особому волновало. Один раз они с мамой брали меня в баню, и я видел ее голой. Особенно запомнились ее великолепная пышная, упругая (я как бы невзначай потрогал) грудь и красивая попка. Сейчас я помню только фамилию этой женщины. Басаргина. Она болела не долго и быстро умерла. К моему счастью, гроб с усопшей поставили в комнате, где была печка (мы жили в доме с печным отоплением). Гроб стоял на высоком столе, покрытом белой скатертью. По углам комнаты в банки с водой были воткнуты огромные букеты разных цветов и оттенков сирени (смерть у меня с тех пор пахнет сиренью). Весь наш дом два дня прощался с умершей. Муж с приятелями все это время сильно пили. И в ночь, когда я собирался сделать то, что посоветовала мне бабушка, они крепко уснули в соседней комнате. Покойница осталась одна, лежа в своем гробу. Мои родители вернулись от Басаргиных где-то к часу ночи и скоро уснули. Примерно, в половину второго я вышел из своей квартиры и направился к Басаргиным. Дверь была полуоткрыта. Сильно пахло сиренью (покойницу вдобавок еще обильно полили духами «Сирень»). Сначала мне нужно было незаметно пройти через комнату, в которой, кто на диване, а кто прямо на полу, спали мужчины и несколько незнакомых женщин.

Мне это удалось: я прошел на цыпочках, стараясь никого и ничего не касаться. Наконец, я в одной комнате с покойной. Глаза успели привыкнуть к темноте, и я видел гроб, не включая света. Я подошел к голове умершей и понял, что без света я не смогу увидеть ее глаза. Поэтому мне пришлось включить свет. Я подождал немного, никто на это не отреагировал. Я посмотрел на покойницу и увидел, что у нее на лбу лента с ангелочками с словами. Красивые волосы были распущены и полностью покрывали маленькую подушку, на которой лежала ее голова. Лицо было белое, очень напудрено, губа сильно накрашены. Это было некрасиво! Я большими пальцами легко приподнял веки. Глаза были тусклые. Зрачки широкие и мутные. Покойница не обратила на меня никакого внимания. Тогда я пошел к ее ногам. На ней были надеты былые туфли. Туфли я снял легко, но покойница оказалась в белых в елочку в чулках. Я рукой вынужден был залезть покойнице под юбку и от пояса поочередно отстегнуть чулки. Не удержался и потрогал ягодицы. Они были мягкие, как подушка, на которой я спал. Перед моими глазами на миг мелькнула розовая попка, которую я видел и трогал в бане. Ничего общего с тем, что я чувствовал, трогая ягодицы покойницы! Снял чулки и потрогал голые пятки. Потом спокойно натянул чулки и зацепил их за пояс, как было. Надел туфли. Затем отвернулся и постоял, минут пять-семь. Подошел, наконец, к печке, открыл дверцу и минуту-две смотрел в темноту. Ничего не увидел. С сознанием выполненного долга, вернулся домой, лег в постель и крепко уснул. Бабушка-соседка меня обманула. Все оказалось наоборот. С тех пор я стал бояться покойников, одетых и лежащих в гробу.

Приехав по воле Ивана Борисовича Галанта в Николаевск-на-Амуре работать судебно-медицинским экспертом, я принимал дела у судебно-медицинского эксперта, проработавшего в городе 3 года и собравшегося ехать в Москву, поступать в ординатуру по психиатрии (надо же такое совпадение желаний!). Кстати, не единственный раз я встречался с психиатрами, которые сначала работали судебно-медицинскими экспертами или патологоанатомами. Один раз было наоборот. Главный патологоанатом Центрального госпиталя МВД СССР, где я работал с 1978 по 1989 гг., был бывший психиатр. Отработав после института 3 года психиатром, он потом перешел в патологическую анатомию. Кстати, такая деталь, все психиатры, начинавшие работать судебно-медицинскими экспертами и патологоанатомами, были не выше среднего роста. Мой рост 172 см. А главный патологоанатом ЦГ МВД СССР Тебинихин (имя его я забыл) был ростом около 2-х метров. Имя моего предшественника – Геннадий Иванович Шевелев. Это, пожалуй, по родству душ, третий мой друг. Первым был мальчик, который утонул в Амуре. Вторым – Жорж Самсонович Коробочка. Третьим – Шевелев. Все они имеют прямое отношение к анализируемой в этой книге теме. Геннадий Иванович увлекался не только психологией и психиатрией (впоследствии он стал одним из лучших психиатров Москвы и Московской области). Знал хорошо он и философию, да и по складу мышления был не только выдающийся психоаналитик, но и мудрец, проникающий в суть вещей и явлений. В его голове хорошо ладили умственные способности Эркюля Пуаро и Шерлока Холмса. Умер он скоропостижно, в возрасте 48 лет, также от острой сердечнососудистой недостаточности. Последнее, что успел сказать перед смертью: «Завтра нужно сходить к Евгению в госпиталь, провериться. Наверное, открылась язва!» Я тогда работал в ЦГ МВД СССР), подробности – читай ниже). Будучи отличным клиницистом, он не смог поставить себе правильный диагноз. Обладая хорошим здоровьем, не мог и предположить, что умирает от коронарного спазма. Рядом стояла его жена. Фармаколог. Если бы она дала бы ему хоть одну таблетку нитроглицерина, Геннадий остался бы жить. Смерть Геннадия Ивановича (я помогал организовывать похороны, но хоронить Шевелева не пошел), и еще одного моего друга (четвертого по родству душ), Елисеева Сергея, (о нем тоже ниже), а также собственная клиническая смерть (подробности – ниже), обнажают некоторые важные механизмы умирания сильных людей. И коварство смерти.

Шевелев не только быстро ввел меня в курс дела, но и познакомил со всеми, с кем мне придется, потом работать – сотрудниками милиции, прокуратуры, суда, военной прокуратуры и трибунала, а также – инспекторами рыб. надзора. Благодаря Геннадию Ивановичу, я легко вписался в этот непростой и большой коллектив. Но самое главное, что сделал тогда Шевелев, в первые часы нашего знакомства, в морге Николаевской-на-Амуре центральной больнице, подтолкнул, поделившись одним своим профессиональным наблюдением, к мысли о формуле смерти.

Мы с ним как-то вечером, сидя в маленьком, и уютном кабинете судебно-медицинского эксперта, спорили по поводу софистов. Шевелев отстаивал тезис, что великие софисты страдали шизофренией, ибо их мышление суть резонерство, то есть, синдром распада мышления. Среди современных шизофреников много «философов», у которых ведущие синдромы, как раз резонерство и философическая интоксикация. Я настаивал на самостоятельности и самобытности философской школы софистов, наряду с другими философскими школами Древней Греции. Неожиданно Геннадий Иванович, вне всякой связи с темой нашего разговора, вдруг сказал: «Ты знаешь, меня мучает одна мысль… Вот закончил вскрывать трупы, а так и не понял, почему все покойники похожи друг на друга?» «Как – похожи?», – не понял я. «Вот именно – похожи! Есть нечто общее, существенное, в лицах всех умерших. Будь то молодой или старый, мужчина или женщина… Да, ладно, поработаешь – сам увидишь!»

На этом тогда наш разговор и закончился. Я принял судебно-медицинскую экспертизу у Шевелева – город и пять, прилегающих к нему районов. Через некоторое время Шевелевы уехали в Москву, и скоро я получил от них письмо, что устроились они работать в подмосковной больнице им. В. П. Яковенко. Геннадий Иванович врачом-психиатром, а его жена, Людмила Игнатьевна заместителем заведующего больничной аптекой. Получили жилье и очень были довольны. Через год Шевелев поступил в ординатуру по психофармакологии. А через два года, по окончанию Геннадием Ивановичем ординатуры, выучив за месяц разговорный французский, Шевелевы уехали в Алжир. Все это время мы регулярно переписывались. В каждом письме Геннадий Иванович убеждал меня, по окончанию работы судебно-медицинским экспертом (я должен был отработать, если без отпуска, то два с половиной года) обязательно уезжать в Москву и устраиваться работать психиатром. Он даже подготовил мне место. В психиатрической больнице поселка Покровское-Шереметево, я мог устроиться врачом психиатром, и получить приличное жилье. Психиатрическую больницу №4, что находилась в живописном подмосковном поселке, бывшем имении одного из графов Шереметевых, курировал профессор Владимир Евгеньевич Рожнов, ведущий советский психотерапевт с мировыми связями и именем. Так я вернулся на родину, где родился, в Москву. Отработав два года психиатром в 4 психиатрической больнице, я поступил одновременно в клиническую ординатуру Центрального ордена Ленина института усовершенствования врачей (ЦОЛИУв), на кафедру профессора В.Е.Рожнова и заочно в аспирантуру Московского государственного университета им. М. И. Ломоносова, на кафедру диалектического материализма философского факультета. Вскрыв три тысячи трупов на Дальнем Востоке, я убедился в правоте Геннадия Ивановича. Действительно, чем больше сталкиваешься (в самых различных условиях и обстоятельствах) с покойными, тем яснее видишь, что у смерти одно лицо.

Опущу, как, будучи аспирантом 1-го года обучения, МГУ, я познакомился с заведующим одной из кафедр физики университета, лауреатом множества отечественных и зарубежных премий, орденоносцем, талантливым ученым удивительно простым человеком, профессором №. Меня познакомили с ним, как врача-психотерапевта, для того, чтобы я проконсультировал, и если надо, полечил его жену, которая страдала неврозом. До моего знакомства с этой семьей, будущая моя пациентка успела пролечиться у всех, ведущих психиатров нашей страны, и даже Франции и Швейцарии. И профессор, и его жена были люди не старые. Профессору было 42—43 года, жене его – 30 лет. У них был 9-ти летний сын. Жили они в академическом городке МГУ в огромной и роскошной квартире. Тогда я был поражен, как такие люди, пользующиеся всеми социальными благами и интересные сами по себе, могут быть глубоко несчастными? Будучи замужем и родив ребенка, моя пациентка все же закончила МГУ факультет журналистики, научилась свободно говорить на итальянском, английском и французском языках, писала блестящие очерки, рассказы и статьи для русской эмиграции для журнала «Родина». Два раза в году ездила в Западную Европу в творческие командировки. Два раза в году отдыхала в лучших санаториях СССР, ближнего или дальнего зарубежья. Несмотря на все это, до нашей встречи она совершила 3 попытки самоубийства, пыталась принимать наркотики, и часто пила до интоксикации. Она постоянно конфликтовала со своим мужем, месяцами не показывалась ему, благо, квартира около 200 квадратных метров позволяла. Один раз в ссоре, ударила мужа кухонным ножом в живот. Физика едва спасли в реанимации. Они пробовали жить в разных квартирах, приобрели квартиру для моей пациентке в другом конце Москвы. Но ни у нее, ни у него никогда не возникала даже мысль о разводе. Ни он, ни она, ни разу не изменили друг другу и не пытались даже. Оба очень серьезно заявили мне, что «любят друг друга». И – говорили правду!

Сын с родителями встречался только несколько недель в году, во время летних каникул на даче. Он поочередно жил у родителей мамы и папы в деревнях Ярославской и Тульской областях, где и учился. Недостаток его обучения пополняли репетиторы, которые занимались с ним, когда он гостил у родителей на даче. Мальчик был очень красивый, очень тихий и свободно водил черную «Волгу» папы и белую «Вольво» мамы по дачным дорогам и проселкам, катая соседских ребятишек и удирая от милиции. Физик, о семье которого идет речь, был близким другом ректора МГУ Рэма Викторовича Хохлова.

Я приступил к «лечению» мамы и скоро крепко подружился со всей семьей. Почти все время, которое должен был бы проводить на аспирантских лекциях, я проводил у физика дома. Часто оставался ночевать у них, ибо, когда я был в их квартире, дома царил лад да любовь!. Мы легко общались втроем, или в компании других физиков и их жен. Когда я приходил в эту семью, быстро на огонек стекались друзья. Физик был чрезвычайно мне благодарен, говорил, что я возвращаю его с женой к первым месяцам их знакомства, когда они были по-настоящему счастливы и верили в рай на земле. Тогда было не принято брать деньги за частное лечение, поэтому меня одаривали богатыми подарками. В моем полном распоряжении была в любой момент одна из машин семьи. Так, физик или его жена с удовольствием встречали и провожали моих иногородних друзей, возили меня на мою дачу, часто «обслуживали» в качестве водителей мою жену и даже моих друзей. И всегда были искренне рады, если я обращался к ним за помощью. Физик в присутствии Рэма Викторовича агитировал меня перейти из аспирантуры философского факультета на его кафедру и даже включил меня в соавторы одного крупного международного проекта, работу над которым возглавлял. Он познакомил меня и подружил со всеми заведующими кафедрами физик МГУ. Этот удивительный человек косвенно (а, кто знает, может быть и непосредственно?) способствовал тому, что долгие мои размышления над замечанием Геннадия Ивановича Шевелева, что все мертвецы похожи друг на друга, внезапно выкристаллизовались в идею о формуле смерти.

Это случилось незадолго до получения Рэмом Викторовичем звания академика (всего год, после того, как он стал ректором МГУ). В 1974 году. В это время несколько западных, враждебных к СССР журналов, напечатали статьи о «о выдающемся русском самородке, притесняемой советским правительством, экстрасенсе Валентине Кулагиной». Кто «раскрутил» тогда эту неграмотную, но чрезвычайно ловкую и хитрую женщину, я не знаю! Она ездила по всей стране, в том числе по столицам СССР, и демонстрировала экстрасенсорные чудеса: зажигала взглядом спички, поднимала со стола разные мелкие предметы – расчески, карандаши, столовые принадлежности, отгадывала, взяв за руку любого желающего, что у него в кармане, и много, что еще делала!. Кто-то же ее финансировал, ибо за свои сеансы они никогда денег не брала. Кто-то устраивал ей поездки, аудитории и жилье. Возможно, спец. службы «зондировали» («зомбировали») так советский народ? Не знаю! Могу только предполагать, что «бабка Кулагина» была первым звеном в цепочке: Джуна – Кашпировский – Чумак, вплоть до современных бесчисленных «колдунов черной и белой магий в трех поколениях».

Когда появились статьи о Кулагиной в зарубежной прессе, отдел науки ЦК КПСС поручил Рэму Викторовичу Хохлову собрать ведущих физиков и проверить, обладает ли Кулагина какой-то реальной, неизвестной науке силой, или не обладает? Кулагина охотно согласилась на эксперимент в одной из физических лабораторий МГУ. Физики подготовились основательно. Они сделали прозрачный колпак из материала, не пропускающего электрические, магнитные, рентгеновские и даже световые волны. Пригласили в назначенное время Кулагину, не сказав ей ничего про этот колпак. Кулагина начала показывать свои фокусы, неконтактно манипулируя предметами, из разного материала, рассыпанными физиками на столе. Потом, Рэм Викторович подал условный знак, и внесли колпак, которым покрыли предметы, которые только что «плясали» под растопыренными пальцами Кулагиной. Валентина (к сожалению, забыл ее отчество) нависла над колпаком и быстро начала двигать и трясти руками над ним. Ни один предмет, находящийся под колпаком, не шелохнулся. Неудача ничуть не смутили Кулагину. Он заявила, что «или физики заизолировали ее силу, или отобрал ее экстрасенс, присутствующий среди физиков». Услышав неожиданное второе предположение о своей неудачи от Кулагиной, физики виновато стали переглядываться, всем своим видом говоря: «Это только не я! Я не экстрасенс, не дай Бог!» Кулагина, насупила угрожающе брови и медленно провела своим взглядом по лицам всех присутствующих. Потом, жестом Вия из фильма Гайдая, ткнула пальцем в мою сторону, сказав: «Ты забрал мою силу!». Я был приглашен Хохловым в качестве психолога и официально включен в список, который был одобрен отделом науки ЦК. Но я не был самым молодым, кто присутствовал на этом эксперименте. Тайком от сотрудников 1-го отдела МГУ (которым отказали в присутствии на эксперименте), почти каждый заведующий кафедрой, взял с собой своего аспиранта или молодого сотрудника. И все же Кулагина меня вычислила. Я вынужден был покинуть комнату, но и без меня у нее ничего не получилось.

Когда официальная часть была закончена и необходимые документы подписаны, Рэм Викторович пригласил всех, в том числе и Валентину к себе в кабинет. Там был уже накрыт стол с различными отечественными и заморскими алкогольными и безалкогольными напитками и яствами. После первой же рюмочки коньяка, суровая Кулагина превратилась в милую и добродушную, словоохотливую деревенскую женщину. Призналась, что сама не понимает, как у нее это получается – двигать предметы на расстоянии. После второй рюмки, она предложила Рэму Викторовичу зажечь настольную лампу, Ректор сам сбегал в рабочий кабинет и взял со стола копию ленинской лампы. Кулагина заставила включить ее. Когда лампа зажглась, Валентина вновь обвела уже успевшую разгорячиться компанию, заговорщически подмигнула мне, потом резко дунула на лампу и лампа погасла! Мы все остолбенели! А она начала громко хохотать, тыкая, захлебываясь от хохота поочередно в каждого из нас пальцем. Рэм Викторович первым пришел в себя и что-то пытался пробормотать. Кулагина махнула рукой, «замочи!» И Хохлов виновато замолчал. Тогда он взяла бутылку коньяка и сама каждому в рюмку до краев налила. Подняла и провозгласила тост: «великую Кулагину, которую хотели посрамить великие физики, а сами оказались посрамленными!» Выпили мы все дружно, как под гипнозом. Закусывать не осмеливались, как не осмеливались отпустить из рук рюмки. Смотрели зачаровано на Кулагину. А она начала громко, взахлеб хохотать, хватаясь за живот и тыкая в нас пальцем. Потом внезапно замолкла и поманила меня к себе. Я подошел. Она начала мне шептать на ухо: «Сейчас ты погасишь лампу!» Я не успел ничего возразить, как услышал: «Это обыкновенный фокус. Все будут смотреть на тебя или лампу, а я незаметно выдерну шнур из розетки» Тут я все понял. Сделал серьезное лицо. Валентина сказала, что сейчас ваш экстрасенс повторит ее «опыт». Когда я погасил лампу, дунув на нее, мне показалось, что два физика пошатнулись, держась за сердце. Рэм Викторович так сдавил хрустальную рюмку, которую продолжал держать в руке, что она с треском разлетелась на мелкие кусочки. Я вмиг протрезвел и вспомнил, что еще не защитился, и что с ректором так шутить не полагается. Кулагина по моему виду тоже поняла, что мы вроде бы начали перегибать палку. И ловко разрядила обстановку, выдернув у всех на глазах шнур лампы и помахав им… Потом мы еще около часа выпивали и закусывали, разговаривая другом с другом. А Кулагина научила нас на расстоянии глазами зажигать спички. На другой день, ничего не говоря о секретном эксперименте, проведенном с Кулагиной, я все рабочее время обучал сотрудников кафедры психотерапии во главе с Рожновым трюку зажигать спички на расстоянии глазами.

Когда Кулагина уехала на «волге» ректора МГУ в гостиницу «Пекин», где она тогда проживала, и все разошлись, мой друг, физик №, взял меня и Рэма Викторовича под руки и повел к себе домой. Дома у него никого не оказалось. Сбросив пиджаки и расстегнув ворота рубашек, мы уселись на старинный кожаный диван, и с полчаса молчали. Потом Рэм Викторович спросил меня, правда ли, что гипнотизировать могут все и что дело все в технике? Я сказал, что на кафедре психотерапии В.Е.Рожнова в год практике гипноза обучают до 300 курсантов из разных городов и других населенных пунктов страны. Но добавил, что петь тоже могут научиться все, а Шаляпин был один! «Я так и думаю», – ответил Хохлов. Потом он, словно вспомнив, что я еще и аспирант МГУ, сказал: «Переходите ко мне. Мы начинаем интересные разработки по голографии. Если не получится из Вас настоящий физик, то уж директором нового завода по производству телевизоров с плоским экраном, непременно будете! А что Ваша философия, когда даже Маркс порол чушь!» Я напрягся, слыша от ректора МГУ такие слова о Марксе. А он пояснил: «Разве человеческие отношения можно свести к формуле «товар – деньги – товар»? Кстати, деньги – изобретение финикийцев – самого несимпатичного народа за всю историю человечества. А вторая формула Маркса, что «деньги – эквивалент всех ценностей»? Разве можно за все золото мира купить хоть одну лишнюю секунду жизни?». Лицо Рэма Викторовича была мрачное, отчужденное, смотрел он себе на руки, словно разглядывал свои большие, аккуратно подстриженные ногти. Нависла тяжелая пауза. Тогда мой друг, физик № сказал; «И Энгельс тоже отморозил! «Жизнь, видите ли, по Энгельсу, существование белковых тел!» При этих словах Рэм Викторович вдруг кладет мне руку на плечо и, смеясь, говорит: «Я обязательно приду на Вашу защиту. Прослежу, чтобы Вы защищались, когда я буду в Москве. И непременно задам Вам вот этот вопрос, коль Вы изучаете сознание; «Представьте, что все люди на Земле уснули. Что будет с общественным сознанием?» Но я уже не слушал ректора, вдруг поглощенный его высказыванием, что за все золото мира нельзя продлить жизнь ни на секунду. В моей голове был настоящий круговорот мыслей и лиц, живых и мертвых. «Формула смерти!» – ответил я громко и соскочил с дивана. «Что – формула смерти?» – не понял мой друг физик №. «А то, что дни каждого живущего на земле сочтены! Вот что!»… Вот впервые я произнес «формула смерти». Потом, в различных статьях и публичных выступления, в разных странах, рассказывая о том, когда и при каких обстоятельствах впервые произнес «формула смерти», я всегда вспоминаю Рэма Викторовича Хохлова, ибо это было при нем. Тогда же мы быстро договорились, что «если есть формула смерти, то ее можно математически вычислить». Физики сразу предложили мне несколько вариантов. Один я потом включил в свою кандидатскую диссертацию, показав предварительно Хохлову. Он одобрил. Но мой научный руководитель, профессор Давид Израилевич Дубровский, категорически против был «подобной мистики» и заставил меня выбросить из диссертации и реферата главу о «формуле смерти».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14