Евгений Черносвитов.

Формула смерти. Издание третье, исправленное и дополненное



скачать книгу бесплатно

Внезапная смерть от острой сердечно-сосудистой недостаточности здоровых и крепких мужчин, в возрасте от 40 до 50 лет характерна была во все, известные нам времена. Подробно об этом, мы скажем ниже (см. раздел «Трагедия»).

Итак, как уже читателю известно, я кончил Хабаровский государственный медицинский институт. Было это в 1968 году. Здесь, наверное, сразу следует сказать, что кафедру психиатрии ХГМИ возглавлял профессор с мировым именем, друг и лечащий врач Алексея Максимовича Горького, приятель и коллега по работе в Австрии и Швейцарии с Зигмундом Фрейдом Иоганн Барух Галант. Я учился в одной группе с дочкой Галанта, Надей, у нас с ней был роман, мы даже собирались пожениться. Поэтому я был частым гостем Галантов, Иоганн Барух у нас звался «Иваном Борисовичем». Я ему, вероятно, нравился, ибо с первого курса он взял меня к себе в кружок (разрешалось студентам заниматься в психиатрическом кружке только на пятом курсе). Больше того, он спокойно разрешал мне рыться в его личном архиве, где я мог сколь угодно держать в своих руках письма к Галанту от Горького, Фрейда, Евгения Блейлера, Карла Юнга, Альфреда Адлера и много еще от кого, чьи имена до сих пор знатоки произносят с трепетом. Были там письма и от Анатолия Борисовича Луначарского, и то письмо, на государственном бланке, в котором Галант официально приглашался в СССР (был он гражданином Швейцарии), и в котором ему гарантировалось заведование кафедрой психиатрии в одном из московских медицинских институтов. В то время, следует сказать, Луначарский многих талантливых и знаменитых евреев переманил в СССР, суля им золотые горы. Многие из них, в конце концов, то, что обещал Луначарский, получили. Правда, не в Москве и Ленинграде, а на Дальнем Востоке, предварительно «отбыв» лет 5 в лагерях. Галанта выдвинул из Москвы могущественный красный профессор Петр Борисович Ганнушкин, который явно не хотел иметь себе под боком такого соперника, как Галант. Пять лет Иван Борисович отсидел в лагерях, а потом организовал кафедру психиатрии в ХГМИ и возглавлял ее до преклонного возраста.

Если бы не Галант, возможно, я никогда бы не занимался смертью, не вычислил бы ее формулу. Галант был не многословен в старости настолько, что практически ни дома, ни на кафедре ничего не говорил, за исключением, пожалуй, что, о Зигмунде Фрейде и его «бессознательном». О Галанте в Хабаровске ходили легенды и анекдоты, люди, встречая его на улице (а жил он не далеко от института и на работу всегда ходил пешком), переходили на другую сторону тротуара. Сотрудники кафедры и студенты, боялись смотреть ему в глаза. Иногда он для старшекурсников и сотрудников краевой психиатрической больнице, на базе которой находилась кафедра, проводил психотерапевтические беседы, и мог мановением руки отправить огромную аудиторию в транс. Излюбленной его темой была теория бессознательно Фрейда. Но и по этому вопросу он чаще всего, когда пытались выудить его мнение, ограничивался одной и той же фразой; «Фрейд не прав, у него нет никакой теории, « бессознательное» – фикция, Я не материалист, но, повторяю, его построения не научны, и я много раз говорил ему это в глаза!» Видя, как я, пытаясь перевести письма Фрейда (он писал их на немецком, французском, английском, иногда – на итальянском языках), трепетно держу очередной листок в руках, Иван Борисович с нескрываемым раздражением непременно вмешивался: «Да бросьте Вы, Женя! Экие сокровища! Если уж хотите непременно знать, что Зигмунд писал мне, то не напрягайтесь, и ворочайте его писанину, как Вам удобно!»

Работая в домашнем или служебном кабинетах Галанта, я мог часами быть вместе с Иваном Борисовичем, не услышав от него ни слова.

Молча, мы часто пили с ним чай. Однажды, как бы мимоходом, он бросил: «Не раздумывай, женись на Наде. Еврейские жены самые удобные жены… В наследство получишь, все, что я смог накопить за жизнь. Не только в СССР!»

Возможно, Иван Борисович относился ко мне тепло. Понять его подлинное отношение было невозможно. Я не женился на Наде, ибо серьезно поссорился с Галантом. На столько, что он мне стал ненавистным. Эта ссора, повторяю, вероятно, и явилась для моей «формулы смерти» судьбоносной. Случилась ссора во время экзамена по психиатрии, который я, естественно, сдавал лично Галанту. Вот как это произошло.

Несмотря на наши неформальные отношения с Галантом, экзамен я сдавал, как все. Вытянул билет. Первый вопрос экзаменационного билета я сейчас не помню. А вот второй – запомнил на всю жизнь. Это был вопрос – «Паранойяльный бред». Психиатрию изучал серьезно. С первого курса, повторяю, будучи в кружке, работал с больными, делал доклады и написал научную студенческую работу по психическим эпидемиям, которая заняла первое место на всесоюзном конкурсе студенческих научных работ. Я получил солидный диплом и 50 рублей премию. Конечно, моим научным руководителем был Галант.

Итак, я начал было отвечать на вопросы своего экзаменационного билета, а Иван Борисович в это время рылся в бумагах, всем своим видом показывая, что меня если и слушает, то краем уха. Два слова я успел сказать по первому вопросу, как он махнул рукой, выплюнув: «Переходите ко второму вопросу!» Я начал рассказывать о паранойяльном бреде, приводя примеры, в том числе и из своей психиатрической практики (6 лет занимаясь в кружке. Я много времени проводил в психиатрической больнице, периодически, подрабатывая там сначала санитаром, потом мед. братом, а после 5 курса – врачом). Иван Борисович слушал меня минут десять, от чего я начал напрягаться, предчувствуя какие-то неприятности. Человек он был непредсказуемый и абсолютно недоступный. Уверяю, что никто и никогда не знал, что творится у него в голове. К примеру, когда были нападки на Илью Эренбурга, инициированные Никитой Хрущевым, один наш студент шестого курса, еврей, написал письмо в ЦК КПСС, в защиту Эренбурга, за что, был, подвергнут публичному суду, в присутствии всех преподавателей и студентов института. Конечно, почти все выступавшие рьяно критиковали студента. Правда, некоторые, пытались как-то смягчить положение вещей, чтобы избежать исключения студента из института. Вдруг выступил Галант. Четким, ясным и твердым голосом (обычно он говорил, даже читая лекции и консультируя больных, шепелявя по-стариковски, невнятно и очень тихо) произнес следующее, что потрясло всех присутствующих своей неожиданностью и окончательно решило судьбу несчастного студента. Иван Борисович сказал; «Эренбург не писатель, а графоман. Хрущев прав. К тому же, Эренбург – сталинский лизоблюд!»

Итак, я рассказываю о паранойяльном бреде и тревожно чувствую, что Иван Борисович напряжен и раздражен. Я прерываю свой ответ, и, стараясь поймать взгляд Галанта, спрашиваю: «Я что-нибудь говорю не так?» И вдруг слышу убийственное: «Все – не так! И чему Вас только учили у нас, на кафедре!» Я остолбенел! И это он говорит мне? Своему лучшему ученику, его преемнику, и будущему зятю? С ума спятил окончательно, старик! В ответ же Галанту произношу: «В чем дело?» «По-вашему, Черносвитов (он впервые и единственный раз произнес мою фамилию) и тот, на кого Вы так внешне похожи (замечу, у меня в те годы было почти портретное сходство с Сергеем Есениным), не был тяжелым больным, параноиком?» Галанта я уважал, но перед Есениным я преклонялся. Я начал открыто и смело защищать своего кумира. Я говорил очень долго, ибо студенты за дверью кабинета начали робко заглядывать, чувствуя, что в кабинете что-то не то. Галант сидел, словно окаменев, и в упор смотрел на меня. Глаза его, обычно влажные и мутные, полностью высохли. Взор был ясен и тяжел. Когда я закончил свою речь, прочитав в доказательство психического здоровья Есенина, стихотворение «Клен ты мой, опавший…», которое он написал, будучи помещенным обманом, в психиатрическую больницу П.Б.Ганнушкиным (Подробнее о Есенине, о заговоре вокруг него и аферах, см. мою документальную повесть «Есенин и Дункан». М., «Труд». 1990), Галант наконец прервал меня, сказав ледяным тоном: «Я должен бы поставить тебе двойку. Но ты молод и философичен. И ты мне не безразличен. Я ставлю тебе «4», чтобы ты помнил обо мне и об этом дне всю свою жизнь!» Кстати, так и случилось. Я часто вспоминаю по разным поводам Галанта. Много написал о нем. Являюсь единственным на сегодняшний день его научным оппонентом, разобрав профессионально его аргументы о «психическом и моральном маразме Есенина», которые он приводил в своей статье о поэту, опубликованной в журнале, редактором которого он являлся «Клинический Архив гениальности и одаренности (эвропатология)». Тогда, сдавая экзамен по психиатрии, я не знал, ни об этой статье, ни о названном журнале. Не знал и того, что Сталин лично просил Галанта написать статью и о нем, и для этого послал Ивану Борисовичу пухлую тетрадь своей автобиографии, что Галант отказал вождю и был против включения Сталина (пусть в качестве пациента!), в ряды гениев. Именно после этого журнал закрыли, а многих его авторов, в том числе и Галанта, отправили в лагеря. Роясь в архивных бумагах Галанта, я ни разу не натыкался на материалы или хотя бы на название этого рокового журнала. Так я и не узнал, кто заказал Галанту статью о Есенине (могу только догадываться!) и почему Галант ее написал. И, действительно ли он считал Есенина «выродком», или, даже при мне, его студенте и человеке, которого он, наверное, любил и которому доверял, просто лгал? Не мог же великий психолог и психопатолог – а Галант, несомненно, был таковым! – так грубо ошибаться в отношении Есенина?

Таким образом, я, получив «4» по психиатрии, не получил «красный диплом», а, порвав с Галантом и Надей, не смог по окончанию института устроиться врачом психиатром ни в одну психиатрическую больницу, не только в Хабаровске, но и во всем Крае. Поэтому, я начал работать судебно-медицинским экспертом Николаевска-на-Амуре и пяти, прилегающих к городу районов. По совместительству я работал патологоанатомом центральной районной больнице и на четверть ставки (больше в городе не было) меня взяли судебным психиатром (эти четверть ставки городу выделяла Москва, а именно – Институт судебной и общей психиатрии им. В. П. Сербского). (Было и так: утром я вскрываю труп жертвы, а в обед, как судебный психиатр, обследую ее убийцу).

Да, благодаря Ивану Борисовичу Галанту я стал судебно-медицинским экспертом и серьезно задумался о смерти, о самоубийстве, о смертной казни, об убийстве. Иными словами, я стал и философом.

Я человек чрезвычайно впечатлительный. Тревожно-мнительная личность. Это у меня – наследственное, по линии матери. С детства панически боялся покойников. Даже обучение в институте и работа с трупами в анатомке ничуть не уменьшила моего страха перед ними. Страх перед трупами, я тогда еще не осознавал, как страх перед смертью, ибо был молод, здоров, занимался спортом и чувствовал себя бессмертным. Покойников начал боятся с четырех лет. У меня был первый мой друг в жизни, очень мне близкий, на три года старше меня. Жили мы на берегу Амура в Хабаровске. К берегу на сотни метров были пригнаны бревна, ибо для лесопилки. Бревна между собой ничем не были закреплены и не охранялись. Мальчишки любили, ловко перепрыгивая, с бревна на бревно, которые под ногами шатались и вертелись, бегать на самый край этого огромного «плота». Добежать до края считалось геройским поступком. Удавалось это не многим. Мой друг, имя которого я не помню, был из числа этих «героев». Мне он категорически запрещал следовать его примеру и на бревна не пускал. Я обычно ждал его на берегу. Однажды он не вернулся. Испуганные мальчишки, которые были с ним, рассказали потом взрослым, как бревна раздвинулись и мой друг ушел под воду, а бревна тут же сомкнулись над его головой.

Водолазы не нашли его, хотя искали несколько дней. Потом он всплыл, недели через две, далеко вниз по течению, зацепившись за выступающие камни легендарного Амурского Утеса. Я побежал, обгоняя толпу бегущих жителей нашего дома. Когда я подбежал к своему другу, то, помню, сначала спокойно сказал, что «ЭТО не он!» То, что я увидел, было страшное и отвратительное. Разочарованный, но еще не напуганный, я ушел домой. На другой день мама подошла ко мне и сказала, чтобы я пошел проститься со своим другом, ибо его скоро понесут хоронить. Я пошел в квартиру, где жил мой друг. На столе стоял небольшой красный гроб. Сильно пахло одеколоном «фиалка» (такие были и у моей мамы). Я подошел к гробу. Увидел белую простынь, которая покрывала моего друга с головой. Я поднял край простыни, чтобы посмотреть на его лицо. То, что я увидел, вызвало у меня рвоту, но я понял, что это действительно мой друг! Тогда я понял, что покойники – очень страшные и отвратительные люди, и что они опасны. Я сильно заболел. У меня была очень высокая температура, и я бредил. Хорошо помню это самое ужасное в моей жизни, состояние. Весь мир превращался в одно огромное белое толстое одеяло, которым меня, бьющегося в ознобе и которое вытесняло все вокруг, сдавливая людей в тонкие черные запятые, душило меня, окутывая со всех сторон.

Меня положили в больницу, где, как рассказывала мама, которая все время была со мной, мне выставили диагноз «менингит». Родителям врач сказал, что «шансов выжить у меня мало!» Тогда отец взял меня из больницы под расписку. В то время в Хабаровске жил врач. Он был уже на пенсии, и ему разрешали заниматься частной практикой. Имя и отчество его я не помню. Фамилию запомнил на всю жизнь – «Бочалгин». Родители повезли меня к нему. Я хорошо помню всю дорогу. Я сидел на руках у отца. Мы были на заднем сиденье. Голова моя была запрокинута. Я не мог ее держать. Отец поддерживал мою голову, чтобы я не бился ею о спинку кресла. Таким образом, глаза мои были направлены на заднее стекло кабины, в котором я видел с двух сторон пушистые зеленые ветки деревьев, что росли вдоль дороги.

«Клиника» доктора Бочалгина помещалась в уютном зеленом деревянном доме с большой и светлой верандой, с множеством красивых цветов. Несколько взрослых человек сидели на широких деревянных лавках и ждали своей очереди на прием к доктору. Оставив маму со мной, отец без очереди, решительно отодвинув рукой загородившую ему дорогу в кабинет доктора медицинскую сестру, скрылся за дверью кабинета. Скоро дверь приоткрылась и другая медицинская сестра, что была в кабинете, пригласила нас с мамой.

Весь прием не помню. Что со мной делал Бочалгин, что он мне говорил – навсегда останется для меня загадкой. Но из его кабинета я вышел на своих ногах, и мне были отменены все лекарства. Я выздоровел! Теперь, проработав свыше 30-ти лет врачом, из них 25 лет психиатром, я понимаю, что никакого менингита у меня не было. Увидев мертвым и обезображенным своего друга, я перенес психическую травму. Легендарный для Хабаровска старичок врач Бочалгин понял это, и поэтому произошло «чудо излечения». За свою врачебную жизнь и на моем счету несколько сотен подобных «чудес». Я выздоровел, но образ смерти, который явился мне в виде моего друга-утопленника, надолго поселился в моей душе.

Я взрослел, активно занимался спортом, испытывал себя в различных экстремальных ситуациях (это не было моей личной чертой характера – бросаться в прямом смысле с головой в омут, или с одним ножом гнать по тайге, наступая ему по пятам, медведя). Так делали многие мои друзья – сверстники. Чего только стоят попытки переплыть в бушующих водах Амура легендарный Утес, где течение настолько сильно, что с ним не справляется катер, а водоворот без труда может утащить на дно моторную лодку. Я был как все. И все же, примерно раз в месяц, я просыпался ночью в состоянии ужаса все при одной и той же мысли, что когда-нибудь я непременно умру! Психиатры подобные состояния называют паническими атаками. Философы-экзистенциалисты – витальными переживаниями. Вот в этом я отличался от своих друзей-сверстников. Никто из них ничего подобного не испытывал, ибо меня не понимал. Родственных душ по своим витальным переживаниям я нашел только среди своих пациентов – психически больных людей. Но, в отличие от больных, которые, если уж испытывали панические атаки, то по разным поводам. Например: в лифте, в метро, в самолете, в огромной толпе и т. д., и т. п. Я же – только среди ночи, в глубоком сне без сновидений, проснувшись мгновенно. Правда, всего раз в жизни, когда мне было лет 20, я испытал паническую атаку во сне, при этом понимал, что у меня начался этот приступ, который принял невероятные размеры вселенского ужаса («сон-раптус») от мысли, что я не проснусь! К моему счастью, это больше пока не повторялось и я не жду, что может повториться. Но, умирать бы я так не хотел! Такой смерти-во-сне я не пожелаю и своему врагу! Это что сродни переживаниям невротика, который боится езды в метро, ибо, находясь в метро, начинает представлять, что он глубоко под землей. Солнце (жизнь!) там, наверху, и он, если тоннель вдруг обвалится, никогда больше не увидит небо! Во времена Николая Васильевича Гоголя и очень похожего по душевному складу и переживаниям на него его сверстника и современника, Эдгара Алана По, не было ни в России, ни в США «подземки». А вот панические атаки оказаться под землей и никогда больше не увидеть неба и солнца, у людей были По крайней мере, их испытывали эти два великих человека. Они оба боялись быть заживо, то есть, во сне, погребенными. По не смог, вопреки теории Зигмунда Фрейда, сублимироваться (то есть, избавиться от страха путем создания его художественного образа), хотя и детально описал муки заживо погребенного, очнувшегося в гробу. Гоголь рассказывал о своем страхе налево и направо, тем самым породил легенду, что его действительно похоронили спящим, и что в гробу он очнулся и пытался спиной поднять крышку гроба. Легенда дальше гласит, что когда перенесли прах Гоголя и вскрыли гроб, то он, якобы, лежал на животе. Один известный советский писатель, присутствующий при эксгумации останков Гоголя и укравший его ребро (он показывал эту реликвию потом многим собратьям по перу, в том числе и мне). Этот писатель божился, что Гоголь в гробу лежал на спине. Ничто не указывало на то, что он в гробу ворочался.

Испытывая панических страхи, которые, повторюсь, начинались во сне без сновидений, нет, не смерти, а, скорее, небытия, я, в действительности мало, чего боялся. Но, гибель моего первого в жизни друга вселила в мою душу страх… перед покойниками. Здесь необходимо уточнение и пояснение.

Дело в том, что, обучаясь в ХГМИ, начиная с третьего курса, то есть, после сестринской практики, я периодически подрабатывал в разных больницах (не только в психиатрической, у Галанта), но и туберкулезной, нейрохирургической и даже участковым терапевтом. То есть, не успев окончить медицинский институт, я уже успел «привыкнуть» к тому, что пациенты могут умереть у тебя на руках. Даже те из них, к которым ты, леча их, успел привязаться. Я еще не получил диплом врача, а успел принять смерть у двух десятков «своих» пациентов. У меня на руках умерли двое онкологических больных, один – с обширным инфарктом миокарда, трое туберкулезных больных, о которых, даст создатель, я в этой книге расскажу подробнее, хотя написал об их смерти отдельные рассказы, двое погибли у меня на руках, вылив на мой халат всю свою кровь. Один был убит прямым ударом кинжала, сделанного из узкого напильника, в сердце, кровь била фонтаном так, что я не мог удержать напор ладонью, прижимая ее к ране. Вторая, 18-ти летняя девушка, перерезала себе сонную артерию опасной бритвой своего жениха, застав его со своей сестрой в постели. Кровь, фонтанирующую из сонной артерии, также никаким тампоном удержать не удается и другие.

Во всех случаях, когда умирали на моих глазах и руках, или я (например, как врач «СП») появлялся перед покойником, я никогда никакого страха или вообще какого-нибудь чувства, кроме полагающихся при конкретной ситуации, не испытывал. То есть, собственно, покойников я никогда не боялся. Но я испытывал и до сих пор испытываю немотивированный (витальный) страх, который может превратиться в настоящую паническую атаку, перед покойниками в гробу, с их живыми и мертвыми цветами, траурными лентами, носовым платочком, торчащим из кармана пиджака, косынкой, надетой на мертвую голову и т.д., и т. п. Вот такой вид смерти для меня ужасен!

Когда я работал судебно-медицинским экспертом в Николаевске-на-Амуре и в день мог вскрыть до 20 трупов (после праздников, например, особенно много было трупов в Николаевске-на-Амуре и его районах, почему-то после 7-го ноября; однажды их было за 50!), то никаких ни положительных, ни отрицательных эмоций, не относящихся к делу, я не испытывал. Но, стоило моих «клиентов» одеть в одежду и положить в гроб, как я начинал их бояться. До сих пор, повторяю, боюсь покойников в гробу, как знакомых, так и не знакомых!. Я не хожу на похороны даже дорогих и близких мне людей. Не был на похоронах ни одного своего друга, хотя почти все они уже или погибли насильственной смертью, или умерли от болезни, или, скоропостижно. С еще живущими друзьями мы договорились, не приходить на похороны друг друга, чтобы быть на равных перед смертью. Два случая были, конечно, исключением из этого моего правила. Это – смерть и похороны моей горячо любимой бабушки, Марии Алексеевны Новокрещеновой, и моего любимого отца, Василия Петровича Черносвитова. Смерть ничего не могла изменить в моей любви к ним, даже положив их тела в гроб! Ни малейшего страха я перед этими усопшими, находящимися в гробах, не испытывал. Больше того, они часто снятся мне именно мертвыми или умирающими. И я до последнего борюсь во сне за их жизнь, без всякого страха. Правда, всегда побеждает смерть! Двух, близких и хорошо знакомых мне людей я не видел в гробу наяву. Это Владимира Семеновича Высоцкого и Василия Макаровича Шукшина. Тоже, сознательно не пошел на их похороны. Но они мне тоже часто снятся мертвыми или умирающими. И я их тоже не боюсь.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14