Энни Пру.

Корабельные новости



скачать книгу бесплатно

Джону, Джиллис и Моргану



В узле среднего размера с восемью перехлестами сверху и снизу образуется 256 всевозможных сплетений… Стоит сделать всего одну ошибку в последовательности накидываемых сверху и снизу петель – и вы либо получите совершенно другой узел, либо не получите вообще никакого узла.

Книга узлов Эшли[1]1
  Книга узлов Эшли (англ. The Ashley Book of Knots, 1944) – фундаментальный труд по вывязыванию узлов различного назначения. (Здесь и далее примеч. перев.)


[Закрыть]

Серия «XX век / XXI век – The Best»


Annie Proulx THE SHIPPING NEWS


Перевод с английского И. Дорониной


Печатается с разрешения литературных агентств Darhansoff&Verill и Andrew Nurnberg.


© Annie Proulx, 1993

© Перевод. И. Доронина, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Выражение признательности

В работе над «Корабельными новостями» помощь приходила ко мне с самых разных сторон. Я благодарна Национальному благотворительному фонду искусств за финансовую поддержку и Юкросскому фонду в Вайоминге за то, что имела уединенное место для работы. На Ньюфаундленде советы, объяснения и информация, которые я получала от многих людей, помогли мне понять, как жили люди на Скале в старину и какие изменения произошли там в настоящее время. Свойственные ньюфаундлендцам остроумие и вкус к беседе превращали случайные встречи в истинное удовольствие. Особенно благодарна я за доброту и приятную компанию Белле Ходж из бухты Охотника и Гусиного залива, которая из-за меня пострадала от укуса собаки и познакомила меня с деликатесами ньюфаундлендской домашней кухни. Кэролин Лейверс открыла мне глаза на сложности и тяготы жизни ньюфаундлендских женщин, как это сделал и Билл Гоф в своем романе 1984 года «Дом Мод». Служащие Канадской береговой охраны и поисково-спасательной службы, коллеги из газеты «Норзерн пен» в Сент-Энтони, рыбаки и лесорубы, сотрудники местной Метеорологической службы Министерства окружающей среды Канады объясняли мне, как все работает. Точно настроенная антенна Джона Глузмана улавливала названия произведений ньюфаундлендской литературы, которые я иначе могла бы пропустить. Уолтер Панч из библиотеки Массачусетского садоводческого общества прояснил некоторые непонятные факты, касающиеся местной флоры. Спасибо также моим спутникам в путешествии по Атлантической Канаде: Тому Уоткину, который сражался с ветрами, медведями и москитами, и моему сыну Моргану Лангу, с которым мы вместе пережили апрельский шторм, встречи с айсбергами и оленями карибу.

Я благодарна за советы и дружбу Аби Томас. Барбара Гроссман, редактор, о каком можно только мечтать, – чистое синее небо посреди густейшего тумана. И, наконец, без вдохновения, вселенного в меня замечательной «Книгой узлов Эшли» (1944) Клиффорда У. Эшли, которую мне посчастливилось найти на дворовой распродаже за четвертак, моя книга осталась бы лишь нитью замысла.

1. Куойл

Куойл: бухта каната.

Фламандская бухта – это однослойная плоская спираль. Выкладывается на палубе, чтобы в случае необходимости на нее можно было наступать.

Книга узлов Эшли


Вот описание нескольких лет из жизни Куойла, родившегося в Бруклине и выросшего среди мешанины унылых городишек в северной части штата.

Детство его прошло в тесноте, напоминающей тесноту пчелиного улья, и в вечных страданиях из-за бурления газов и спазмов в животе; учась в государственном университете, он маскировал свои терзания молчаливыми улыбками, прикрывая подбородок ладонью. Кое-как перевалив со второго на третий десяток, научился скрывать истинные чувства и ни на что не рассчитывать. Ел он жадно, любил свиные ножки и картошку с маслом.

Чем занимался? Был агентом по продаже автоматов, торгующих конфетами, кладовщиком в круглосуточном магазине, третьеразрядным журналистом. В тридцатишестилетнем возрасте, ничего не достигший, исполненный горечи, отвергнутый в любви, Куойл решил уехать на Ньюфаундленд, скалистый остров, породивший его предков, – место, где он никогда не бывал и не собирался побывать.

Там кругом вода. А Куойл воды боялся и не умел плавать. Сколько раз отец отдирал его от себя и бросал в пруды, ручьи, озера, в набегающие волны прибоя! Куойл отлично знал вкус морской соли и водорослей.

Начиная с краха этой ранней попытки сына научиться плавать хотя бы по-собачьи, отец наблюдал множество его других неудач, которые размножались со скоростью болезнетворных бактерий, – словом, сплошные провалы: неспособность научиться сидеть прямо, неумение быстро вставать по утрам, отсутствие внятной жизненной позиции, честолюбия и вообще каких бы то ни было способностей – в сущности, одни неудачи. Самого? этого сына отец считал собственной неудачей.

На голову выше всех своих сверстников, Куойл двигался неуклюже, был слабохарактерным и знал это.

– Ну, ты и увалень здоровенный, – говорил отец. Сам он, надо сказать, тоже не был пигмеем. А брат Куойла Дик, любимец отца, когда Куойл входил в комнату, притворялся, будто его сейчас вывернет наизнанку, шипел: «Жиртрест! Сопляк! Уродец! Кабан! Тупица! Вонючка! Пердун! Засранец!», и начинал колотить и пинать его, пока Куойл не сворачивался клубком на покрытом линолеумом полу, защищая голову руками и хныча. А виной всему был главный недостаток Куойла – его ненормальная внешность.

Тело – огромная рыхлая глыба. В шесть лет он весил шестьдесят фунтов, а в шестнадцать костяк его был погребен под горой плоти. Голова вытянутая, как дыня креншо, полное отсутствие шеи, рыжеватые волосы торчали дыбом, отклоняясь назад, как иголки у дикобраза. Черты лица стянуты в пучок наподобие пальцев, сложенных для воздушного поцелуя. Глаза – как бесцветная пластмасса. И чудовищный подбородок, напоминающий причудливый утес, выдающийся вперед.

Не иначе этим гигантским подбородком наградил его какой-то аномальный ген, встрепенувшийся в момент его зачатия, как вспыхивает порой одинокая искра на угасшем уже пепелище. Еще в детстве он придумал несколько приемов для отвлечения внимания посторонних: смущенная улыбка, потупленный взор, правая ладонь, взлетающая к лицу, чтобы прикрыть подбородок.

Его самое раннее осознание себя – ощущение отчужденности: там, на переднем плане, была его семья; здесь, на границе видимости, он сам. До четырнадцати лет он лелеял мысль, что попал в чужую семью, что где-то живут его настоящие родственники, везущие на своем горбу подкидыша и мечтающие когда-нибудь найти его, Куойла. Но как-то раз, роясь в коробке с памятными вещицами, он обнаружил фотографию своего отца, вместе с братьями и сестрами стоявшего у корабельного леера. А немного поодаль – девушка, устремившая прищуренный взгляд на море, словно старалась разглядеть там порт назначения, находившийся в тысяче миль к югу. И Куойл узнал себя в их рыжих волосах, форме ног и рук. Вон тот хитроватый на вид человек-гора в севшем свитере, сложивший руки на причинном месте, – его отец. На оборотной стороне снимка было написано синим карандашом: «Отплываем домой, 1946».

В университете он записался на предметы, коих понять был не в состоянии, ходил ссутулившись, ни с кем не разговаривал, а на выходные ездил домой, чтобы получить там очередной разнос. В конце концов он завязал с учебой и стал искать работу – все так же прикрывая подбородок ладонью.

Все было неопределенно в жизни одинокого Куойла. Мысли бурлили у него в голове, как аморфная масса, которую в древности моряки, плававшие в арктических сумерках, называли «легкими моря»: вспучивающаяся в тумане ледяная шуга, в которой жидкое становилось твердым, а твердое – жидким, небо над которой казалось замерзшим, воздух растворялся в воде, а свет и тьма перемешивались.



Заняться журналистикой он решил, когда как-то раз лениво жевал saucisson[2]2
  Колбаса (фр.).


[Закрыть]
с хлебом. Хлеб был отменный: замешенный без дрожжей, пышно взошедший на собственной закваске и выпеченный в печи Партриджа на открытом воздухе. Во дворе Партриджа пахло жженой кукурузной мукой, свежескошенной травой и только что выпеченным хлебом.

Saucisson, хлеб, вино, разговоры с Партриджем. Ради всего этого он упускал шанс получить работу, которая позволила бы ему припасть к изобильной груди бюрократии. Его отец, исключительно собственными стараниями поднявшийся до высшей точки своей карьеры – должности менеджера по продажам в сети супермаркетов, – вечно читал ему нотации, ставя в пример себя: «Когда я приехал сюда, мне пришлось таскать тяжеленные тачки с песком для каменщика». И так далее. Отец восхищался тайнами бизнеса: мужчинами, подписывающими бумаги, прикрывая их левой рукой, совещаниями за дверьми с матовыми стеклами, запертыми на замочки кейсами.

Но Партридж, у которого с подбородка капало масло, сказал:

– Да пошло оно все к такой-то матери! – Нарезал дольками багровый помидор и, сменив тему, перешел к описанию мест, где ему довелось побывать: Страбан, Южный Эмбой, Кларк Форк. В Кларк Форке играл в пул с мужчиной, у которого была искривлена носовая перегородка. Он носил перчатки из кожи кенгуру. Куойл, сидя в деревянном садовом кресле, слушал, прикрывая подбородок рукой. Его выходной костюм, надетый для собеседования, был испачкан маслом, к галстуку с ромбовидным узором прилипло помидорное семечко.



Куойл и Партридж познакомились в прачечной самообслуживания в Мокинбурге, Нью-Йорк. Ссутулившись над газетой, Куойл обводил карандашом объявления о вакансиях, пока его великанские рубашки вращались в барабане. Партридж заметил, что рынок труда нынче скуден. Да, согласился Куойл, скуден. Партридж высказался насчет засухи, Куойл кивнул. Партридж направил разговор в сторону закрытия предприятия по производству квашеной капусты. Куойл потянул рубашки из сушилки, они выпали на пол в сопровождении дождя горячих монет и шариковых ручек. На рубашках остались длинные чернильные разводы.

– Теперь придется выбросить, – сказал Куойл.

– Ничего подобного, – возразил Партридж. – Натри чернильные пятна горячей солью и тальком. А потом выстирай их еще раз, добавив колпачок отбеливателя.

Куойл сказал, что попробует. Голос у него дрожал. Партридж удивился, увидев, как бесцветные глаза здоровенного мужика увеличились, наполнившись слезами. Потому что Куойл никак не мог справиться с чувством одиночества, а мечтал стать компанейским человеком, уверенным, что его общество доставляет удовольствие другим.

Сушилки взревели.

– Эй, приятель, заходи как-нибудь вечерком, – сказал Партридж, наискосок царапая свой адрес и номер телефона на обороте измятого кассового чека. У него тоже было не так уж много друзей.

На следующий вечер Куойл явился к нему, сжимая в руках бумажные пакеты. Фасад дома Партриджа и безлюдная улица были залиты янтарным светом. Золотой час. В пакетах были пачка импортных шведских крекеров, бутылки с красным, розовым и белым вином, завернутые в фольгу треугольнички иностранных сыров. Куойла взволновала зажигательная легкая музыка, доносившаяся из дома Партриджа.



Некоторое время они дружили: Куойл, Партридж и Меркалия. Различия между ними таковы: Партридж черный, маленький, неугомонный путешественник по жизненным косогорам, любитель разговоров на всю ночь; Меркалия, вторая жена Партриджа, с кожей цвета коричневого птичьего пера на темной воде, отличалась умом и темпераментом; Куойл, крупный, белый, тащился по дороге жизни, не ведая куда.

Партридж обладал способностью заглядывать за пределы настоящего, делать моментальные снимки грядущих событий – как будто в голове у него мгновенно замыкались какие-то провода. Он родился в рубашке; в трехлетнем возрасте видел, как шаровая молния скатилась по пожарной лестнице; ночью накануне того дня, когда его свояка покусали шершни, ему приснились огурцы. Он был уверен в своей счастливой судьбе и умел выпускать изо рта идеальные колечки дыма. Свиристели во время своих сезонных перелетов всегда останавливались у него во дворе.



Сейчас, сидя у себя на заднем дворе и глядя на Куойла, похожего на собаку, наряженную в мужской костюм для комичной фотографии, Партридж о чем-то размышлял.

– Эд Панч, ответственный редактор газеты, где я работаю, ищет недорогого репортера. Лето закончилось, и его студентики-практиканты разбежались по своим норкам. Газетенка – отстой, но она даст тебе несколько месяцев передышки, чтобы осмотреться и поискать что-то получше. Черт возьми, а может, тебе понравится быть репортером.

Куойл кивнул, прикрывая подбородок. Если бы Партридж предложил ему прыгнуть с моста, он как минимум перегнулся бы через перила. Совет друга.

– Меркалия! Я оставил тебе горбушку, моя девочка. Это самое вкусное. Иди сюда.

Меркалия надела колпачок на ручку. Устала писать о вундеркиндах, которые грызут ногти, бродят вокруг стульев в гостиной, складывая в уме невероятные суммы, и, топая, выколачивают пыль из восточных ковров у себя под ногами.



У Эда Панча слова вылетали из середины сложенных губ. Разговаривая, он изучал Куойла: отметил дешевый твидовый пиджак размером с лошадиную попону, ногти, имевшие такой вид, будто их регулярно обтачивали на шлифовальном кругу, учуял покорность Куойла, догадался, что тот сделан из мягкого масла, которое легко намазывается на хлеб.

Сам же Куойл, блуждая взглядом по стенам, остановился на гравюре, покрытой пятнами плесени от сырости. Шероховатое лицо, глаза – как стеклянные шарики, бахрома волос, выбивающихся из-под воротника и каскадом ниспадающих на его жестко накрахмаленный сгиб. Интересно, кто это в треснутой рамке? Дедушка Панча? Он стал думать о предках.

– У нас семейная газета. Мы специализируемся на оптимистических сюжетах с общественно значимым уклоном.

«Мокинбургские вести» печатали льстивые истории из жизни местных бизнесменов, короткие биографии народных любимцев. Тонкие страницы газеты были набиты головоломками и конкурсами, сводными колонками, сенсациями и комиксами. В каждом номере печаталась шутливая анкета: «Являетесь ли вы потенциальным алкоголиком?»

Панч вздохнул, делая вид, будто принимает важное решение.

– Поставлю тебя на обзор городских новостей – в помощь Элу Каталогу. Он введет тебя в курс дела. Задания будешь получать от него.

Зарплата предполагалась жалкая, однако Куойл этого не знал.



Эл Каталог, человек с лицом, похожим на заячью морду, обросшую щетиной, и лоснящимися губами, ногтем поставил галку в списке заданий. Его взгляд со скоростью пневматического молота метнулся к подбородку Куойла и обратно.

– Ну что ж, собрание педсовета по планированию – то, что нужно для начала. В младшей школе. Не хочешь сгонять туда сегодня вечером? Посидишь на детских стульчиках. Опишешь все, что там будет, и напечатаешь отчет на машинке. Максимум пятьсот слов. Если хочешь, прихвати диктофон. Принесешь мне свою заметку до полудня. Я сам посмотрю ее, прежде чем передавать тому черному сукину сыну в редакторской.

«Черным сукиным сыном в редакторской» был Партридж.

Сидя на собрании в заднем ряду, Куойл делал записи в блокноте. Придя домой, всю ночь за кухонным столом печатал и перепечатывал снова и снова. Утром, с темными кругами под глазами, взвинченный от кофе, вошел в отдел новостей и стал дожидаться Эла Каталога.

Эд Панч, всегда являвшийся первым, прошмыгнул в свой кабинет, как угорь под камень. Начался утренний парад: сотрудник отдела городских сенсаций, размахивающий пакетом с кокосовыми пончиками; высокая китаянка с налакированной прической; пожилой начальник отдела распространения с руками, будто свитыми из стального троса; две макетчицы; фоторедактор во вчерашней рубашке с пятнами от пота под мышками. Куойл, сидя за столом, пощипывал подбородок, опустив голову и притворяясь, будто правит собственную статью. В статье было одиннадцать страниц.

В десять часов явился Партридж. Красные подтяжки и льняная рубашка. Кивнул, прошагал через весь отдел, сунул голову в нору Панча, подмигнул Куойлу и устроился за дальним столом в редакторском отсеке.

Партридж знал массу всего: что мокрая веревка выдерживает больший груз, чем сухая, что вареное яйцо крутится лучше, чем сырое. Прикрыв глаза и слегка откинув голову назад, в легком трансе, он мог на память воспроизводить всю бейсбольную статистику, как древние – «Илиаду». Он перекраивал банальную прозу, очищая ее от всего лишнего, выводя подражателей на шаблоны Джимми Бреслина[3]3
  Джимми Бреслин – известный американский журналист (1927–2013). Более 40 лет работал «уличным репортером», как он сам себя называл, многие журналисты стремились подражать ему. Самую известную награду – Пулитцеровскую премию – он получил в 1986 году «за колонки в защиту обычных граждан». Как отмечают его коллеги, Бреслин умел находить подробности, которых другие не видели.


[Закрыть]
.

– Куда подевались те, прежние репортеры? – бормотал он. – Готовые вмиг сорваться с места, язвительные, эти вечно пьяные сукины дети, ночные ястребы, которые на самом деле умели писать.

Куойл подошел и протянул ему свою статью.

– Эла еще нет, – сказал он, подравнивая стопку листков, – поэтому я подумал, что лучше сначала показать это тебе.

Его друг не улыбнулся. Он был на службе. Несколько секунд он читал, потом поднял голову, и на его лицо упал свет от флуоресцентной лампы.

– Если бы Эдна была на месте, она бы порвала это на мелкие кусочки. А если бы это увидел Эл, он бы выгнал тебя взашей. Ты должен все переписать. Садись-ка. Я покажу, в чем твои ошибки. Говорят, что репортера можно слепить из чего угодно. Вот на тебе и проверим.

Именно этого Куойл и ожидал.

– Итак, твое введение. Господи Иисусе! – воскликнул Партридж и стал читать вслух высоким голосом нараспев: «Вчера вечером Комиссия по планированию района Пайн-Ай большинством голосов приняла решение о пересмотре более ранних рекомендаций по поправкам к муниципальному кодексу застройки, которые должны были увеличить минимальный размер участков для жилых объектов во всех районах, кроме центра города, до семи акров». Это прочесть – все равно что кусок цемента прожевать. Слишком длинно. Ай-ай-ай, как длинно. Путано. Никакой человеческой заинтересованности. Ни одного живого слова. Тоска. – Его карандаш порхал по фразам Куойла, что-то переставляя и вымарывая. – Слова должны быть короткими. Предложения тоже. Разбей их на части. Посмотри сюда и сюда. Вот суть твоего взгляда. Вот собственно новость. Вынеси ее в начало.

Он ловко перемещал слова. Куойл в испуге и волнении склонился над ним, но ничего не понимал.

– Ладно, идем дальше, – сказал Партридж. – «Член Комиссии по планированию района Пайн-Ай Дженис Фоксли подала в отставку после бурного совещания, состоявшегося поздним вечером во вторник. “Я не собираюсь сидеть здесь и наблюдать, как предают и продают бедное население этого района”, – сказала она. За несколько минут до этого ее заявления комиссия девятью голосами против одного утвердила новый кодекс застройки. Отныне законный минимальный размер участков для жилых объектов равняется семи акрам». Не хватает живости, никакого стиля, и по-прежнему слишком длинно, – сокрушался Партридж, – но движение уже в нужном направлении. Улавливаешь идею? Понимаешь, в чем суть новости? Что ты хочешь донести в первую очередь? Здесь вот что можно сделать, посмотри. Нужно дать собственную интерпретацию.

Энергичные усилия Партриджа, однако, ни к чему не привели. Спустя полгода интенсивного обучения Куойл так и не усвоил, что такое новость, и не приобрел способности подмечать детали. Кроме двенадцати-пятнадцати привычных глаголов, остальных он боялся. И сохранял пагубную склонность к неправильному употреблению деепричастных оборотов. «Перебравшись в город, условия их жизни сильно ухудшились». Увидев это, литобработчица Эдна, женщина резкая, вскочив из-за стола, заорала на него:

– Вот тупой придурок! Как, черт бы тебя подрал, условия жизни могут перебраться в город?!

Куойл являл собой очередной образчик полуграмотного журналиста, коих в наши дни развелось немало. Поставить бы их всех к стенке!

Во время летучек Куойл сидел и что-то записывал в блокноте. Казалось, будто он участвует в происходящем. Ни рык Эдны, ни колкости Партриджа его не обижали. Он с детства привык к грубому обращению брата и жестокой критике со стороны отца. Собственное имя, отдельной строкой написанное под текстом статьи, приводило его в восторг. Ненормированный рабочий день внушал ему ощущение, будто он сам хозяин своего времени. За полночь возвращаясь домой после обсуждения третьестепенного муниципального подзаконного акта об утилизации бутылочной тары, он чувствовал себя винтиком в механизме власти. На обычные явления повседневной жизни смотрел с точки зрения газетных заголовков: «Человек не спеша пересекает парковку», «Женщины рассуждают о дожде», «Телефонный звонок в пустой комнате».

Партридж трудолюбиво старался натаскать его.

– Отсутствие события – это тоже новость, Куойл.

– Понимаю, – засунув руки в карманы, кивал тот, притворяясь, будто действительно понимает.

– Это заметка о собрании окружного товарищества транспортников? Месяц тому назад они были готовы запустить программу пассажирских перевозок мини-фургонами в четырех городах при условии, что к ним присоединится Багл Холлоу. Ты пишешь, что они встречались вчера вечером и только где-то ближе к концу, вскользь, как о незначительной детали, упоминаешь, что Багл Холлоу отказался от сотрудничества с ними. Ты знаешь, сколько стариков, не имеющих своих машин, людей, которые не могут позволить себе приобрести даже подержанный автомобиль, при этом живущих в пригороде и каждый день ездящих на работу в город, ждали пуска этих проклятых микроавтобусных маршрутов? А теперь никаких микроавтобусов не будет. Новость, Куойл, новость! Пошевели извилинами.

Минуту спустя он добавил уже совсем другим тоном, что в пятницу вечером будет готовить маринованную рыбу по-гречески с красными перцами на вертеле, и не хочет ли, мол, Куойл зайти?

Куойл хотел, только он так и не понял, о каких таких «извилинах» толковал Партридж.



В конце весны Эд Панч вызвал Куойла к себе в кабинет и сообщил ему, что он уволен. Его сокрушенный взгляд был устремлен куда-то за ухо Куойла.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8