Эндрю Хёрли.

Лоуни



скачать книгу бесплатно

– Он, кажется, приятный человек, ваша милость, – сказала Мать.

– Вполне, – отозвался епископ.

Его шотландский акцент почему-то напомнил мне промокший мох. Епископ смотрел, как в ответ на какие-то слова отца Бернарда мистер Белдербосс закатился смехом.

– В своем последнем приходе он чудеса творил, – улыбнулся епископ.

– Неужели? – отозвалась Мать.

– Он очень хорошо умеет убеждать молодых людей посещать церковь, – сказал, епископ, глядя на меня с обманчиво доброжелательной улыбкой учителя, который желает одновременно наказать и помочь и в результате не делает ни того, ни другого.

– Ну, мой-то парень прислуживает в алтаре, ваша милость, – объявила Мать.

– В самом деле? – отозвался епископ. – Великолепно! Отец Бернард прекрасно общается с подростками, как, впрочем, и с более зрелыми прихожанами.

– Раз он прибыл по вашему представлению, ваша милость, он уж точно справится, – сказала Мать.

– О, без сомнения, – ответил епископ, стряхивая крошки с живота тыльной стороной руки. – Он поведет вас по мирным водам, избегая скал и мелей, так сказать. На самом деле моя морская аналогия вполне уместна, – продолжал он, вглядываясь в то, что происходит на втором плане, и вознаграждая себя улыбкой. – Видите ли, я очень заинтересован в том, чтобы отец Бернард обратил вас к внешнему миру. Не знаю, как вы, а я придерживаюсь мнения, что вера, запертая в стенах привычного, загнивает.

– Ну, если вы так думаете, ваша милость… – начала Мать.

Епископ повернул к ней голову и снова улыбнулся с некоторым самодовольством:

– Правильно ли я улавливаю, что эта мысль вызывает у вас некоторое сопротивление, миссис…

– Смит, – сообщила Мать и затем, видя, что епископ ожидает ответа, продолжала: – Вполне возможно, ваша милость. Прихожане постарше не очень хотят, чтобы здесь что-то менялось.

– И не должны хотеть, миссис Смит, не должны, – согласился епископ. – Уверяю вас, я бы предпочел, чтобы назначение нового священнослужителя стало частью органичного процесса, если хотите, молодым побегом старой лозы, плавным переходом, а не революционным взрывом. И в любом случае, я не предлагаю, чтобы вы отправились на край земли. Я подумал о том, что отец Бернард мог бы отправиться с группой прихожан в уединенное место на Пасху. Я знаю, что сердцу отца Уилфрида была дорога эта традиция, и сам я всегда считал ее очень достойной… Так вы сохраните память о своем старом священнике и получите шанс заглянуть в будущее. Это будет плавный переход, миссис Смит, как я говорил.

Гул голосов в саду перекрыло звяканье ножа о стеклянный стакан.

– Надеюсь, вы извините меня, – сказал епископ, прикасаясь к губам, чтобы стряхнуть крошки. – Долг призывает.

Он направился в сторону большого складного стола, установленного рядом с кустами роз; сутана хлопала его по лодыжкам, намокая в траве.

Когда епископ ушел, к матери сбоку приблизилась миссис Белдербосс.

– Вы так долго беседовали с епископом, – сказала она, игриво подталкивая Мать под локоть. – О чем же вы говорили?

Мать улыбнулась.

– У меня отличная новость, – объявила она.

* * *

Несколько недель спустя Мать организовала собрание заинтересованных сторон.

Следовало ковать железо, пока горячо: епископ имел обыкновение менять свои взгляды. Мать предложила, чтобы члены прихода пришли к нам домой обсудить, куда поехать, хотя сама она имела в виду одно-единственное место.

В отведенный вечер все пришли – шел мелкий дождь, – благоухая сыростью и съеденными обедами: мистер и миссис Белдербосс и мисс Банс, помощница священника по хозяйству, с женихом, Дэвидом Хоббсом. Они повесили пальто в тамбуре с потрескавшейся плиткой, где стоял неистребимый запах ног, и собрались в нашей гостиной, с беспокойством поглядывая на каминные часы. И хотя все было приготовлено для чая, пришедшие не могли расслабиться до тех пор, пока не прибыл отец Бернард.

Наконец звякнул колокольчик, и все поднялись, а Мать открыла дверь. На крыльце стоял ссутулившись отец Бернард.

– Заходите, заходите, – пригласила его Мать.

– Спасибо, миссис Смит, – отозвался священник.

– Все в порядке, преподобный отец? – забеспокоилась Мать. – Надеюсь, вы не слишком промокли?

– Нет, нет, миссис Смит, – улыбнулся отец Бернард, хлюпая водой в башмаках. – Я люблю дождь.

Улыбка Матери не скрыла ее сомнений: она подозревала, что отец Бернард иронизирует. Мать никогда не сталкивалась с такой чертой у священников. Отец Уилфрид всегда был исключительно серьезен.

– Хорошо для цветов, – все, что она могла произнести в ответ.

– Точно, – согласился отец Бернард. И обернулся на свою машину. – Скажите, миссис Смит, вы не против, если я приведу Монро? Он не любит оставаться один, а когда дождь стучит по крыше машины, он может малость чокнуться, понимаете?

– Монро? – переспросила Мать, глядя через плечо священника.

– Назвал в честь Мэтта.

– Мэтта?

– Мэтта Монро, – улыбнулся отец Бернард. – Монро – моя единственная слабость, я вам точно говорю, миссис Смит. Я долго совещался с Господом по его поводу, но, по-моему, Он махнул на меня рукой как на пропащего.

– Извините, – ничего не могла понять Мать, – о ком вы говорите?

– Да вот тот дурень, видите, маячит в окне.

– Ваша собака?

– Точно.

– Думаю, все будет в порядке. Он же не будет, ну, вы понимаете, правда?

– О, не беспокойтесь, миссис Смит, он приучен. Просто подремлет немного.

– Все будет в порядке, Эстер, – вмешался в разговор Родитель.

Отец Бернард пошел к машине и вернулся с черным лабрадором, который чихнул на половик, отряхнулся и растянулся перед камином так, будто всю жизнь жил в нашем доме.

Мать предоставила отцу Бернарду единственное кресло рядом с телевизором, старое и потрепанное, зеленовато-бежевого цвета, которое она украшала салфеточкой с кружевной каймой, ровно раскладывая ее при помощи Родителева спиртового уровня, когда думала, что ее никто не видит.

Отец Бернард поблагодарил ее, вытер лоб носовым платком и опустился в кресло. Тогда и остальные последовали его примеру.

Мать щелкнула пальцами и бросила на меня взгляд, смысл которого был равносилен пинку под зад. Как и всегда во время любых мероприятий у нас в доме, моей работой было организовывать чаепитие и предлагать гостям пирожные. Поэтому я опустился на колени рядом со столом, налил отцу Бернарду чаю и поставил чашку сверху на телевизор, накрытый крахмальной тканью, так же как были накрыты все распятия и статуи в церкви. Ведь теперь был период поста.

– Спасибо, Тонто, – сказал отец Бернард, улыбаясь мне с заговорщическим видом.

Прозвище он мне придумал, когда прибыл в Сент-Джуд. Он был Одинокий Ковбой, а я – Тонто. Знаю, это детская игра, но, наверно, мне нравилось, что мы вдвоем с ним сражаемся бок о бок, как боевые товарищи в комиксах «Диверсант». Правда, я не знал с кем. С дьяволом, может быть, или с язычниками, чревоугодниками, расточителями… С теми людьми, которых отец Уилфрид научил нас презирать.

Слушая, как натужно скрипит под отцом Бернардом кресло, когда он устраивался поудобнее, я в очередной раз поразился его громадным размерам. Сын фермера из Антрима, лет тридцати, не больше, хотя и казался человеком средних лет – годы тяжелой работы не прошли даром. У отца Бернарда было тяжелое, мясистое лицо с расплюснутым носом, массивная шея, собираясь в складки, находила на воротник. Он был всегда аккуратно причесан, волосы тщательно смазаны маслом и производили впечатление прочной каски на голове. Но какое же ощущение неуместности вызывали его руки, когда он брал чашу для причастия или дароносицу! Крупные, красные, задубелые от работы в детстве на строительстве каменных стен и при отлавливании бычков, когда надо было сделать им насечки на ушах. Если бы не воротник его священнической одежды и мягкий, как кашемир, голос, то отца Бернарда можно было бы принять за привратника или грабителя с большой дороги.

Но, как я говорил, в Сент-Джуд все сразу его полюбили. Такой он был человек. Прямой, честный, доступный для общения. Мужчина с другими мужчинами, по-отечески внимательный с женщинами вдвое старше его. Но я чувствовал, что Мать оставалась при своем мнении. Она, конечно, выражала ему уважение, потому что он был священник, но только до тех пор, пока он в той или иной степени повторял отца Уилфрида. Но стоило ему допустить оплошность, Мать со сладкой улыбкой прикасалась к его руке.

– Отец Уилфрид обычно читал Символ веры на латыни, преподобный отец, но это не так важно, – высказалась она после первой, отслуженной отцом Бернардом мессы в Сент-Джуд.

Или:

– Отец Уилфрид обычно сам читал Благодарение. – Это когда отец Бернард предложил мне прочитать молитву перед воскресным ланчем, Мать, похоже, хотела подловить его на мелочах.

Мы, мальчишки-прислужники, считали, что с отцом Бернардом было здорово – он нам всем дал прозвища, а после мессы частенько приглашал нас к себе домой. Отец Уилфрид нас, конечно, никогда к себе не приглашал, и даже для большинства взрослых нашего прихода его дом был местом, исполненным тайны, почти таким же священным, как молельня. А отец Бернард, казалось, всегда был рад компании, так что, после того как серебро было вычищено и убрано на место, а ризы повешены в шкафчик, он забирал нас к себе, рассаживал вокруг стола и угощал чаем с бисквитами, а мы рассказывали друг другу истории под звуки Мэтта Монро[1]1
  Мэтт Монро – британский певец (1930–1985). – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть]
. Правда, сам я не рассказывал. Я оставлял рассказы другим, предпочитая слушать. Или делал вид, что слушаю, в то время как мой взгляд скользил по комнате – я пытался представить себе жизнь отца Бернарда, что он делал, оставаясь один, когда никто не интересовался им как священником. Я не знал, бывают ли у священников минуты отдыха. Я имею в виду, например, что Родитель никогда не проводил свободное время, проверяя раствор на печной трубе или устанавливая теодолит в глубине сада. Поэтому мне представлялось несправедливым, что священник должен все время быть святым. Но, возможно, в этом случае все было по-другому. Возможно, быть священником – это как быть рыбой, то есть пребывать в состоянии пожизненного погружения.

* * *

Теперь, когда отцу Бернарду был налит чай, можно было обслужить остальных. Я разливал обжигающий напиток по чашкам – закончив один чайник, я брал другой – до тех пор, пока не осталась последняя чашка. Чашка Хэнни. Та, у которой на стенке нарисован лондонский автобус. Для него всегда была поставлена чашка, даже если он оставался в Пайн-лендс.

– Как Эндрю? – спросил отец Бернард, глядя на меня.

– Прекрасно, пресвятой отец, – сказала Мать.

Отец Бернард кивнул и изобразил улыбку на лице, означавшую, что он понял, что стоит за ее словами.

– Он ведь приедет на Пасху? – спросил отец Бернард.

– Да, – ответила Мать.

– Для вас, конечно, будет радостью видеть его дома, – улыбнулся отец Бернард.

– Да, – согласилась Мать. – Большой радостью.

Последовала неловкая пауза. Отец Бернард понял, что вторгся в пространство частной жизни, и, меняя тему, поднял чашку.

– Прекрасно заварено, миссис Смит, – похвалил он, и Мать улыбнулась.

Не то чтобы Мать не хотела видеть Хэнни дома – она любила его так сильно, что временами мы с Родителем ощущали себя просто ее знакомыми.

Просто он напоминал ей об испытании, которое она все еще не прошла. И хотя Мать восторгалась каждым его маленьким достижением – скажем, он смог написать первую букву своего имени или завязать шнурок на ботинке, – она отчетливо осознавала, что предстоит очень долгий путь.

– Впереди долгий путь, – сказал ей однажды отец Уилфрид. – И он полон разочарований и препятствий. Но вам следует утешиться мыслью, что Бог предназначил вам идти по этому пути, что Он послал вам Эндрю одновременно и как испытание, и как наставника вашей души. Он будет напоминать вам о вашей немоте перед Богом. А когда он наконец заговорит, то и вы сможете заговорить и попросить Господа о том, чего желаете. Не каждому дается такой шанс, миссис Смит. Не забывайте об этом.

Чай, который мы налили для Хэнни и который остыл, образовав на поверхности сморщенную молочную пленку, служил доказательством того, что Мать ничего не забыла. Странным образом он был своего рода молитвой.

– Так что же, – заговорил отец Бернард, опуская наполовину опустевшую чашку и отклоняя попытку Матери налить ему еще чаю, – есть у кого-нибудь предложения, куда можно поехать на Пасху?

– Вот, – начала мисс Банс, взглянув на Дэвида, который ободряюще кивнул ей, – есть одно местечко под названием Гласфинид.

– Где это? – спросила Мать, оглядывая всех со скептическим видом.

Мистер и миссис Белдербосс в ответ усмехнулись. Они никогда не слышали об этом месте. Просто мисс Банс решила отличиться. Она молодая, и это не ее вина.

– Гласфинид. Это такое тихое, уединенное место на границе Брекон-Биконс, – пояснила мисс Банс. – Там очень красиво. Я была там много раз. Там есть церковь под открытым небом. Все сидят на бревнах.

Никто не откликнулся, кроме Дэвида, который улыбнулся:

– Звучит неплохо. – И отхлебнул чаю.

– Хорошо, – сказал отец Бернард после секундной паузы. – Есть одна идея. Как насчет других?

– Но это очевидно, – вступила в разговор Мать. – Мы должны снова отправиться в «Якорь» и посетить обитель. – И, вдохновляемая взволнованным шепотом Белдербоссов, помнивших это место, добавила: – Мы знаем, как туда попасть и где что там находится. Там тихо и спокойно. Мы можем поехать туда на Страстную неделю, взять Эндрю в обитель и остаться там до Вознесения. Как мы всегда делали. Это было бы так мило. Старые друзья снова вместе.

– А вот я никогда там не была, – заявила мисс Банс. – И Дэвид тоже.

– Ну, вы понимаете, о чем я говорю, – сказала Мать.

Отец Бернард оглядел комнату.

– Есть еще предложения? – спросил он и в ожидании ответа взял пирожное с кремом и откусил половину.

Все молчали.

– Раз так, – улыбнулся он, – думаю, нам следует быть демократами. Кто за то, чтобы поехать в Южный Уэльс?

Мисс Банс и ее жених подняли руки.

– Кто за то, чтобы снова поехать в «Якорь»?

Все остальные отозвались с заметно большим воодушевлением.

– Решено, – объявил отец Бернард. – Едем в «Якорь».

– Но вы сами не голосовали, преподобный отец, – заметила мисс Банс.

Отец Бернард улыбнулся:

– Оставляю за собой право воздержаться на этот раз, мисс Банс. Я буду рад пойти туда, куда меня поведут.

Он снова насмешливо улыбнулся и доел оставшееся пирожное.

Разочарованная, мисс Банс бросала взгляды на Дэвида, ожидая от него сочувствия. Но он только пожал плечами и направился к столу за чаем. Мать с нескрываемым удовольствием подала ему полную чашку – она предвкушала возвращение в Лоуни.

Мистер и миссис Белдербосс принялись описывать Лоуни в подробностях отцу Бернарду, который, кивая головой, принялся за следующее пирожное на своей тарелке.

– А обитель, преподобный отец, – говорила миссис Белдербосс, – как она прекрасна, правда, Рег?

– О, да, – отвечал мистер Белдербосс, – это настоящий маленький рай.

– Такое множество цветов, – поддержала супруга миссис Белдербосс.

– И такая чистая вода, – продолжал мистер Белдербосс. – Правда, Эстер?

– Как хрусталь, – подтвердила Мать, проходя мимо дивана.

Она улыбнулась отцу Бернарду и прошла вперед, чтобы предложить мисс Банс печенье. Та сухо поблагодарила. Мать кивнула и пошла дальше. Она знала, что, находясь в «Якоре», на своей, так сказать, территории, она положит мисс Банс с ее Гласфинидом на обе лопатки.

Мать выросла на северо-западном побережье, в двух шагах от Лоуни, и до сих пор, хотя она давно уже покинула эти места и больше двадцати лет прожила в Лондоне, в ее речи сохранились тамошние словечки. Она по-прежнему называла синиц старчиками, мотыльков – мятлышками и, когда мы были маленькими, пела нам песенки, известные только в ее родной деревне.

Она заставляла нас есть тушеное мясо с картошкой и салаты с рубцом, разыскивала обожаемые ею с детства пирожки с творогом и не боялась закупорить себе сосуды холестерином, поедая сдобу, выпеченную на жирном молоке отелившейся коровы.

Казалось, в родных местах Матери праздники в честь разных святых случались чуть ли не через день. И хотя даже самые рьяные прихожане в Сент-Джуд вряд ли о них помнили, Мать не забыла ни одного, помнила все полагающиеся к ним ритуалы и настаивала на соблюдении их у нас дома.

На день святого Иоанна сквозь пламя свечи три раза проносили металлический крест, что призвано было символизировать Божественное покровительство, оказанное святому, когда он вошел в горящий дом с целью спасти остававшихся там прокаженных и калек.

В октябре на праздник святого Франциска Ассизского мы ходили в парк подбирать опавшие листья и веточки, чтобы делать из них кресты для украшения алтаря в церкви Сент-Джуд.

А в первое воскресенье мая, подобно жителям деревни, откуда Мать родом, делавших это с незапамятных времен, мы выходили в сад перед мессой и умывались росой.

Но Лоуни был чем-то совершенно особенным. Для Матери обитель Святой Анны была почти то же самое, что Лурд[2]2
  Лурд – город во Франции, место паломничества больных, надеющихся на исцеление через заступничество Девы Марии.


[Закрыть]
. Прогулка длиной в две мили из «Якоря» через поля представлялась ей Путем святого Иакова. Она была совершенно убеждена в том, что там, и только там у Хэнни есть шанс излечиться.

Глава 4

Хэнни приехал домой из Пайнлендс в начале пасхальных каникул. Он был очень возбужден.

Не успел Родитель выключить мотор, как Хэнни уже несся по аллее, чтобы показать мне новые часы, подаренные Матерью. Я видел их в витрине мастерской, где она работала. Увесистое изделие из желтого металла с изображением Голгофы на циферблате и выгравированной цитатой из Матфея на обратной стороне: «Итак, бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа».

– Красивые часы, Хэнни, – сказал я и отдал их ему обратно.

Он выхватил их и надел на запястье, а затем вручил мне альбом с картинками, нарисованными за семестр. Они все предназначались мне. Никогда Матери или Родителю.

– Ты очень рад быть дома, правда, Эндрю? – улыбнулась Мать, придерживая дверь, чтобы Родитель мог втащить чемодан Хэнни с крыльца.

Она пригладила рукой волосы Хэнни и обняла его за плечи.

– Мы сказали ему, что отправляемся в «Якорь», – объявила она. – И он с нетерпением ждет поездки, правда?

Но Хэнни больше интересовало помериться со мной ростом. Он положил ладонь мне на макушку, а потом переместил руку вниз, к адамову яблоку у себя на шее. Он снова вырос.

Довольный, что по-прежнему выше меня ростом, Хэнни стал подниматься по лестнице, как всегда шумно, и перила тихонько скрипели, когда он перебирался со ступеньки на ступеньку.

Я направился в кухню, чтобы приготовить чай в его кружке с картинкой, на которой был изображен лондонский автобус. Вернувшись, я нашел Хэнни в его комнате. Он все еще не снял старый плащ, принадлежавший когда-то Родителю и приглянувшийся ему много лет назад. Он носил его в любую погоду. Хэнни стоял у окна спиной ко мне, глядя на дома на противоположной стороне улицы и проезжающие внизу машины.

– Все в порядке, Хэнни?

Он не двигался.

– Дай мне плащ, – сказал я, – я повешу его.

Хэнни повернулся и посмотрел на меня.

– Твой плащ, – повторил я, дергая его за рукав.

Брат смотрел, как я расстегивал пуговицы за него и вешал плащ на вешалку за дверью. Плащ весил тонну. Он был набит предметами, служившими средствами коммуникации между им и мной. Кроличий зуб означал, что Хэнни голоден. Кувшинчик с гвоздями говорил о том, что у него болит голова. Извинялся Хэнни при помощи пластикового динозавра, а если он чего-то пугался, то надевал резиновую маску гориллы. Иногда брат пользовался комбинацией этих предметов, и хотя Мать и Родитель воображали, что знают, что все это означает, на самом деле только я действительно понимал его. У нас был свой мир, а у Матери и Родителя – свой. В этом не было их вины. Как и нашей. Просто так было. И до сих пор это так. Мы с Хэнни ближе друг к другу, чем люди могут себе представить. Никто, даже доктор Бакстер, не может этого понять.

Хэнни похлопал по кровати, и я сел, а он принялся листать рисунки с животными, цветами и домами. Вот его учителя. Вот другие обитатели интерната.

Последняя картина, однако, выглядела совсем иначе. На ней были изображены два человечка, стоящих на берегу, заваленном морскими звездами и ракушками. Море выглядело как ярко-синяя стена, поднимавшаяся наподобие цунами. Слева виднелись желтые горы, зеленая трава на вершинах напоминала прическу могикан.

– Это Лоуни, да? – спросил я, удивляясь, что брат вообще помнил это место. Прошли годы с тех пор, как мы последний раз были там, а Хэнни редко рисовал что-то, что не видел прямо перед собой.

Брат намочил в воде руку и провел пальцем по верблюжьим горбам дюн, над которыми летела большая стая птиц. Хэнни любил птиц.

Я много рассказывал ему про них, все, что знал. Как можно по крапинкам на оперении у чаек определить, первый это, второй или третий год их жизни, и как отличается зов у ястреба, крачки и славки. Как, если сидеть совсем тихо около воды, вас стаей окружают песочники, и они подходят так близко, что можно почувствовать кожей дуновение ветерка от их крыльев.

Я подражал крикам кроншнепов, травников, серебристых чаек, и мы, бывало, лежа на спине, наблюдали, как высоко в небе летит клин гусей, и гадали, как это – рассекать воздух на высоте мили от земли клювом твердым, как кость.

Хэнни улыбнулся и постучал по фигурам на картинке.

– Это ты, – сказал я. – Это Хэнни.

Хэнни кивнул и коснулся груди.

– Это я? – спросил я, указывая на фигурку поменьше.

Хэнни схватил меня за плечо.

– Я рад, что ты дома, – сказал я.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное