Эмма Гордон-Холл.

Свидетели эпохи



скачать книгу бесплатно

– Я уж, наверное, надоела вашей директрисе, звонила ей сто раз, все спрашивала, когда ко мне девочка придет, раз уж договорились. Она такая хорошая у вас, добрая, и много всего для детишек делает, я слышала, молодец.

От этой характеристики Кривцовой Ольга невольно усмехнулась и явно перестаралась с гримасой на лице. То, что кто-то мог воспринимать эту злобную змею позитивно, просто не укладывалось в голове. Вместо ответа Ольга принялась за чай.

– Сахарок бери. Бедные детки. Сладенькое, небось, совсем не дают?

Бабка подвинула поближе к Ольге большое блюдо с зефиром и халвой. Чего-чего, а сладкого в детском доме хватало. Довольно много «неравнодушных» несли к дверям детского приюта сладости и игрушки, веря, что тем самым помогают несчастным детям. Оно, конечно, так и было. Но с годами привыкаешь, и уже не придаешь значения.

Ольга взяла зефир с тарелки и принялась крутить его в руках, пока бабка продолжала:

– Ты, кушай, кушай, а я тебе пока все расскажу. Я вот тут тебе все подготовила, чтобы тебе не писать.

Старушка подвинула к себе стопку тетрадных листов, исписанных мелким почерком, и нацепила на нос очки.

«Боже, неужели эта кипа исписана с двух сторон? Опять выслушивать занудство старой бабки про то, как в войну она ползала между окопов и не спала четыре года», – подумалось Ольге. Ей бы сейчас ее плеер.

Ольга сама не понимала, что именно так отталкивало ее от всего, что было связано с военным прошлым. Из года в год майские праздники превращались в кошмар, когда весь детский дом сгоняли в лекционные залы, ставили на площади с транспарантами, таскали на мемориальные кладбища. Все это сопровождалось заучиванием военных песен, докладами про партизан и пионеров-героев. Каждый год она чувствовала, как ей столовыми ложками впихивают это чувство вины и долга перед теми немногими оставшимися в живых участниками войны. «Они отдали свои жизни, чтобы жили вы!» Но так ли это? Да, несомненно, на долю их поколения выпали тяжелые испытания, но разве за будущее потомков они тогда сражались? Прозябая в тех же окопах, они спасали свои жизни, они мстили за свои загубленные судьбы, они защищали свою эпоху. Вряд ли будешь думать о внуках, когда на тебя несется танк или накрывает артиллерия. И, тем не менее, каждое девятое мая на Ольгу сыпался водопад из «Помни!», «Скажи спасибо!», «Они настоящие герои, а что сделал ты?». Это угнетало и не вызывало ничего, кроме протеста.

Бабулька бубнила что-то про свою жизнь, а Ольга изо всех сил старалась не закатывать глаза.

– Я родилась в 1924 году в Ленинграде. Тогда он только-только стал так называться… До этого был Петроград. Это был замечательный город… Конечно, у родителей были проблемы, все-таки тяжелое время, молодая страна еще была… Но я была ребенком, мне все казалось солнечным… Мы жили тогда на проспекте 25-го октября, папа в аппарате служил и получил там комнату по уплотнению… А ты знаешь, как он теперь называется, этот проспект? – неожиданно обратилась она к Ольге.

– Нет.

– Это Невский, милая.

«Неплохо.

На Невском жить кому не пожелаешь?» – пронеслось в голове у Ольги.

– Помню, когда школу заканчивала, как раз в 41 году это было, не найти было наряда, а на выпускном, конечно, хотелось покрасоваться. Я красивая была, стройная. Мама моя по каким-то немыслимым связям достала отрез, и мне за пару дней сшили платье. Красивое-красивое такое, голубое. Мы все пошли встречать рассвет на Дворцовую, а за нами такие же, как мы, парнишки увязались из другой школы. И был там среди них один высокий красивый брюнет. Еще, помню, подумала про него, что он старше, но тоже выпускник оказался. И так смотрел он на меня, а потом подошел, за руки взял и говорит: «Ты моя! Выходи за меня!» А я ведь даже имени его не знала. Но такие глаза у него были… И я согласилась. Мы с площади сразу в ЗАГС пошли и расписались, а днем уже узнали, что война. Там один с фотоаппаратом был, все щелкал нас. Но вот карточки я так и не увидела, а так хотелось хоть бы одну иметь. Ну, на фронт, конечно, потом отправили, я тоже записалась, всю войну надеялась встретить его, но он пропал без вести уже в конце 41-го. После войны меня определили в Москву, я там работала на предприятии, замуж вышла, но чувства совсем не те были. Фамилию специально менять не стала, все думала, как он меня тогда найдет, с дугой фамилией если… Каждый год приезжала в Ленинград, надевала то платье 22 июня и на Дворцовку ходила, верила, что он жив. Так и ходила, пока в платье влезать не перестала. Потом мужа похоронила и сюда перебралась. Очень уж люблю Ленинград, необыкновенный город, он помнит моего Илью, хотя я, сказать по правде, даже не помню его лица.

Старушка похихикала. Ольга дивилась такой глупости. Как можно было выйти замуж за человека, которого она знала меньше часа, а потом всю жизнь его ждать? Логика из другого измерения, так не бывает.

– Последний раз на вокзале, когда он уезжал, написал стихи мне. Сейчас.

Она открыла внутреннюю дверцу секретера, достав оттуда старую картонную папку с серыми бумажками. Покопавшись, она добыла обрывочек с мелкими чернильными строчками.

– Вот, послушай:

Голубка моя, Галочка,

Вернусь к тебе, ты верь,

Ты жди меня, любимая,

Держи открытой дверь…

И будет сердце помнить,

Пока стучит, живое,

Твой силуэт на площади

И платье голубое…

Но внимание Ольги было приковано вовсе не к трогательному стихотворению, оставленному больше полувека назад семнадцатилетней девушке. В поле ее зрения попадала внушительная пачка пятитысячных купюр, спрятанная на этой самой внутренней полочке секретера. Бабка молча сидела за столом, вглядываясь в убористый почерк, ее затягивали воспоминания о тех мгновениях. Действовать надо было сейчас. Трясущимися руками Ольга подняла чашку с недопитым чаем и поставила ее на край блюдца. Чашка перевернулась, как и предполагалось. Старушка дернулась и кинулась спасать свои записи, но клочок со стихотворением все же выскользнул из рук и упал точно в лужу с чаем.

– Ничего, ничего, бывает, – встревоженно проговорила она, отряхивая расплывшиеся строчки. – Схожу за тряпкой.

Поспешив на кухню, она оставила извиняющуюся Ольгу в комнате, напротив открытого секретера. Старушка почти сразу вернулась с полотенцами и вытерла разлитый чай, а затем принялась разглаживать промокший квиточек со стихотворением.

– Мне так жаль… – извинялась Ольга, – я, наверное, пойду?

– Да ничего, все хорошо. Не торопись, посиди еще.

– Да я пойду, меня друзья ждут.

Она проследовала в коридор и быстро влезла в кеды, толком даже не завязав.

– Подожди, возьми мои записи.

Старушка метнулась к столу и вдогонку с тетрадными листочками сунула Ольге еще две зефирины.

Не видя ничего и никого, она спустилась по лестнице, и выбежала из парадной спотыкаясь о свои эмоции и зашкаливающий адреналин.


Артур долго смотрел на выпавшую ему карту. Это не вписывалось в его восприятие. То, что видели глаза, в корне расходилось с тем, что высчитал его ум.

– Это ошибка, – пролепетал фон Эссен и сам услышал, насколько жалко это прозвучало.

– В каком смысле? – улыбнулся Белогорский.

– В смысле вы сжульничали…

– Ну, Артур, не позорьтесь же, – довольно протянул Ралль, – не всегда же вам выигрывать, правда.

Фон Эссен не мог поверить ни своим ушам, ни глазам. Он проиграл. Первый раз в жизни проиграл. И сразу все.

– Я пришлю к вам завтра своего нотариуса, он примет ваши бумаги.

Белогорский поднялся со стула и протянул руку фон Эссену. Тот настолько потерял дар речи и ощущение реальности, что пожал руку в ответ.

– Поверьте, здесь все честно, – бросил Белогорский.

Артур не помнил, как добрался домой, было уже за полночь. Стараясь не думать обо всем произошедшем, он свалился на постель и заснул в течение минуты.

Утром его разбудил взволнованный Гольц с вопросительным выражением лица.

– Там господин пришел, говорит, принять документы на все ваше имущество. Как же это так, Артур Францевич?

Бедный старик был так напуган, что глотал окончания, и казалось, сейчас его хватит удар.

– Говорит, что вы проиграли все… Скажите, что это за господин такой, сумасшедший, что ли?

– Нет, Николай, он не сумасшедший, я все проиграл…

Старик горько вздохнул, издав не то стон, не то вой, зажал ладонью скривившийся рот и удалился прочь из комнаты.

– Скажи ему, что я спущусь, как только приведу себя в порядок… – крикнул ему вдогонку Артур.

Исправить положение без унижения не получится, но унижение он не мог себе позволить. Его шокированное сознание до сих пор не могло поверить в новую такую кривую, но вполне себе реальность. Что делать потом? Этот вопрос отодвигался даже не на второй план, а вообще исключался как несуществующий.

Артур не торопился. Он умылся теплой водой, надел свой новый костюм, предварительно сменив не одну сорочку, по-модному причесал волосы и, потрепав за ухо Милорда, легче легкого сбежал по широкой лестнице.

– Добрый день, – любезно поздоровался молодой фон Эссен, – Андрей Николаевич удивится, узнав, как мало, в итоге, он получил…

Артур жутко нервничал, и голос его слегка подрагивал. Он жестом пригласил нотариуса в кабинет и кинул грозный взгляд на плачущего в стороне Гольца. Разговаривали они недолго. Артур не стал читать всю кипу бумаг, которую предложил ему нотариус. Он не глядя подписал все, что было ему подано, и вышел из комнаты, не произнеся ни слова. Терпение его лопнуло как мыльный пузырь. На одном дыхании преодолев парадный холл, он покинул особняк и направился быстрым шагом по набережной Фонтанки. Только сейчас он понял, что не просто потерял все, а что не знает, как из этого выпутываться. От того, что все-таки придется ехать к отцу в Кальви и униженно падать в ноги, стало совсем плохо.

Фон Эссен сбавил шаг и забрел в какой-то первый подвернувшийся кабак, где тут же до чертиков набрался. Полвечера он рассказывал одному из местных забулдыг про княжон и своих глупых и скучных друзей, про жулика Белогорского и своего никчемного отца, не особо надеясь на понимание и поддержку. Но пьянчуга, оказывается, слушал и тут же сообщил, что будь он на месте Артура, то предпочел бы свести счеты с жизнью, спрыгнув с самой высокой башни. Разум Артура протрезвел в одно мгновение. Ну, конечно! Ничего не потеряно! Башня! Пока у него есть его проект, он на вершине. Фон Эссен вскочил так быстро, что градус в крови все-таки взял свое, и бедный барон свалился замертво.

Наутро он проснулся на серых простынях, с головной болью, распухшим лицом и аккуратными клоповыми укусами на шее. Объяснять себе, где он, долго не пришлось: трактирные гостиницы трудно с чем-либо спутать. Артур подобрал все, что осталось от его вчерашнего внешнего вида, спустился вниз, кинул трактирщику деньги и удалился, не говоря ни слова. Голова трещала так, что глядеть было больно, но душу согревала его башня. Он еще посмеется над Белогорским, он еще сможет отмстить ему…

Управляющий встретил Артура холодно. Старик действительно очень обиделся. Он сухо передал конверт от отца, который еще вчера покинул Российскую империю навсегда. Теперь Гольц вел себя иначе. Он не ходил по дому, не давал распоряжений горничным и поварам, а только сидел у себя. Одному только богу известно, чем он там занимался.

Милорд свободно носился по дому, продолжая царапать паркет. В разгар такой анархии ему даже удалось свистнуть из кухни кольцо копченой колбасы, а повариха на это только рукой махнула.

Артур взбежал на второй этаж и открыл дверь в свою комнату. На удивление, горничные не убрали его кровать, а в умывальнике все еще стояла вчерашняя вода. Как не похожа была его комната на ту, что постоянно поддерживалась в идеальной чистоте на протяжении всех 24 лет до вчерашнего дня. Нет, пожалуй, невнимательность слуг была здесь не при чем. Всклокоченная кровать, бардак на столе, передвинутое бюро. Все это было неспроста. Подойдя к массивному дубовому шкафу и раскрыв его грубые створки, Артур лишился не только дара речи, но и, как ему показалось, рассудка. Его тайник был вскрыт, в нем остались только письма и карты, сорочки были смяты и перевернуты, костюмы сорваны.

Чертежей не было.

#7

– Ну что? – начал Зотов, когда Ольга опустилась напротив него за столик в заранее оговоренном кафе.

– Я не могу.

– Что не можешь? Ты не нашла?

– Я видела деньги, они у нее в секретере лежат, но это неправильно.

– Да мне плевать, что ты сдрейфила, мы же это обсуждали.

– Может, они ей и не нужны, но красть я не стану. Можно и другим способом деньги найти.

– Да? И где же, прости, их найти?

– Я не знаю, но можно что-нибудь придумать.

– Может, ты не заметила, но у меня нет печатного станка, мне были нужны эти деньги. И насколько я помню, тебе тоже нужны были деньги, или ты не собираешься общак возвращать?!

– Ты так говоришь, будто это я общак умыкнула! Я вообще ничего возвращать не должна!

– Да? Смелая какая? Если я сказал, что ты должна, значит должна! Поняла?! И никто твою версию слушать не собирается.

Его тон менялся с каждой секундой. Он повышал голос, что вовсе не следовало делать в общественном месте, обсуждая подобные темы. Ольга в свою очередь не могла произнести ни слова.

– Мне плевать на твои самокопания, – продолжил Зотов, – тебе было поручено дело, а ты с ним не справилась. Иди к черту! Только деньги спустил за зря на всякую дрянь для нее…

Он поднялся, стянул со стула ветровку и вышел. Ольга осталась.

Обычное ее занятие, гуляние по городу, теперь сопровождалось беспробудным рыданием. Наворачивая круги по площади вокруг «железки», она не сразу заметила, что ходит по бесконечному множеству красных листовок, разбросанных под ногами недовольными активистами. Дворники, проклиная их последними словами, собирали листовки в ручную.

Под ночь Ольга все же решилась отправиться домой. Почти без сил, мечтая умыться и провалиться в сон, она, наконец, скрылась за дверью родного особняка. В холле ее догнал Сизов и взволнованно остановил у подножия лестницы.

– Оль, блин, слушай, тут такое дело… – кинулся он объяснять. – Уходи отсюда, там менты твою комнату осматривают! Они ждут, когда ты придешь… Я сказал, что ты придешь…

– Что за бред! – завелась Ольга и продолжила подниматься по лестнице.

– Нет, ты не понимаешь, тебе нельзя туда… Они тебя арестуют и посадят! – Юра вцепился в ее кофту. – Ты украла деньги у ветеранши!

– Что?! Ничего подобного! Я не крала! – она усмехнулась, вывернулась из его рук и поскакала дальше.

– Не ходи туда! Ты что? С ума сошла?

– Я ничего не крала!

– На, вот, я выкупил твой плеер…

Сизов достал из кармана iPоd и вложил его в руку Ольге.

– Уходи!

Но она продолжала подниматься.

– Бабка с инфарктом в больнице, – добавил он ей вдогонку. – Денег нет, они по камерам посмотрели и увидели, как ты выбежала, а через полчаса ее сосед скорую вызвал, так как нашел ее на полу. В подъезд никто посторонний больше не заходил. Убегай!

– Это Зотов! Он ее сосед…

Она ускорила шаг и скоро оказалась у открытой двери своей комнаты. За ее письменным столом сидела Кривцова и разглядывала старинные письма, все вещи были разбросаны, а на выпотрошенной кровати сидел полицейский. Глаза его округлились при виде Ольги, и он, не говоря ни слова, поднялся. Кривцова бросила на девушку прожигающий взгляд.

– Ты совсем сдурела, дрянь! Убийца! Где деньги?

– Беги, дура, чего ты стоишь?! – завопил Сизов.

Не видя и не слыша ничего, она рванула прочь от сорвавшегося с цепи полицейского. Вдоль по коридору, мимо высунувшихся любопытствующих, вниз по лестнице в холл. Двери, ступени, двор до ворот мимо фонтана, набережная, через мост, сквозь парк, сквозь слезы. Все дальше и дальше, пока могла терпеть, как холодный воздух обжигает легкие, надо бежать. Но куда? Сегодня только в ночь.

Всхлипы несчастного старика управляющего, который снова эмоционально расклеился, ничего не могли изменить. Он ничего не знал, не слышал и не видел. Какие чертежи, когда весь дом проигран в карты? В нем одновременно боролись злость и сожаление. Еще эта война, упоминание о которой он все чаще встречал вокруг, и переживал на этот счет гораздо больше, чем фон Эссен.

Сильный хлопок заставил Артура вздрогнуть, а Гольц даже взвизгнул. Быстро убедившись, что в окно залетел камень, а вовсе не чего пострашнее, фон Эссен отправил старика к себе в комнату и велел кухарке напоить его чаем.

Злополучный кирпич преодолел оконное стекло, оставив в нем дыру, но не разбив вдребезги, пролетел всю комнату и остановился в углу у камина. Артур с трудом поднял его и подумал, что человек, метнувший такую «дуру», должен обладать невообразимой силой. Перевернув кирпич, он увидел надпись мелом «Немцы прочь!» и швырнул мерзкое послание на пол.

В конце концов, фон Эссен вышел из дома, оставив дверь нараспашку. Милорд последовал за своим хозяином, радостно пугая прохожих. Артур медленно двигался по набережной, все дальше и дальше, куда глаза глядят. Мучимый головной болью и безысходностью, он не заметил, как прошел всю Фонтанку и добрел до Летнего сада, где устало рухнул на тенистую скамейку. Артуру было все равно. Он достал конверт, который вручил ему Гольц, и извлек на свет письмо. Убористый мелкий почерк покрывал не больше страницы, кроме этого в конверте имелась фотография, выцветшая, бледно-бежевая, с молодым человеком на ней. На обороте стоял штамп фотографа, и от руки было выведено «С. Петрербургъ, февраль 1890 годъ». Отец писал как всегда по-немецки, это не удивляло, но что заставило насторожиться, так это отсутствие обращения – ни Фридрих, ни Артур, ни здравствуй, ничего. Сухой и резкий отравляющий душу монолог. С первых строк Артур понял, что судьба, видимо, решила от души посмеяться…

«Das Foto, das du in deinen H?nden halts – ein Foto deines echten Vaters. Ich denke, er ist es, obwohl ich es nicht genau sagen kann. Das einzige, wor?ber ich mir sicher bin, ist, dass du nicht sein kannst und du bist nicht mein Sohn. Vor vierundzwanzig Jahren hatte ich zu dainen Gl?ck einen v?llig anderen Blick auf die Welt und zog es vor, dich als meinen eigenen aufzuziehen, anstatt ?ffentlich ?ber den Verrat deiner Mutter zu berichten und all die fiesen Ger?chte zu best?tigen, die ?ber sie kreisten. Ich habe ehrlich gesagt alles getan, was ich konnte. Ich gab dir die beste Ausbildung und schickte dir jedes Jahr Geld. Um deine Anhaftung an mich zu vermeiden, habe ich nicht mit Dir kommuniziert. Jetzt, mit diesem Brief, informiere ich Dich, dass es keine Verbindung zwischen uns gibt, und von nun an sind wir einander fremd. Ich erwiderte alles, was mir einst als Mitgift f?r deine Mutter ?bertragen wurde. Aber ich schulde dir nichts und du auch mir nicht. Ich verstehe, dass es sinnlos und unvern?nftig ist, Dick f?r alles verantwortlich zu machen, aber es w?re falsch, Dich nicht ?ber Denie Hawknut zu informieren. Ich habe diese Karte in den Sachen Deiner verstorbenen Mutter gefunden und beschlossen, sie zu behalten. Bei jedem meiner Besuche in Ru?land habe ich in Dir eine ?hnlichkeit mit einem Mann darauf. Jetzt bist Du eine absolute Kopie davon geworden. Ich sah ihn einmal an der Schwelle unseres Hauses, an dem Tag, an dem Du geboren wurdest und als Deinen Mutter weg war. Sein Name war Arthur, das ist alles was ich ?ber ihn wei?. Ich denke, dass die Ausbildung, und der Nachname, deu ich Dir gegeben habe, genug sein wird, um Dein Schicksal kompetent zu erledigen.

F. I. U. von Essen»

«Фотография, что ты держишь в своих руках – фотография твоего настоящего отца. Я предполагаю, что это он, хотя и не могу утверждать наверняка. Единственное, в чем я уверен, это то, что ты не можешь быть, и не являешься мне сыном. Двадцать четыре года назад, на твое счастье, я имел совсем другой взгляд на мир, и предпочел растить тебя как своего, нежели объявлять во всеуслышание об измене твоей матери и подтверждать все мерзкие слухи, которые ходили о ней. Я честно выполнял все, что было в моих силах. Я дал тебе лучшее образование и ежегодно высылал тебе средства. Во избежание твоей ко мне привязанности я избегал общения с тобой. Теперь же этим письмом я сообщаю тебе, что никакой связи между нами нет, и отныне мы друг другу чужие. Я вернул тебе все, что когда-то было передано мне в качестве приданого за твою мать. Но тебе я ничего не должен, и ты мне тоже. Я понимаю, что винить тебя во всем бессмысленно и неразумно, но было бы неверно не поставить тебя в известность о твоем же происхождении. Эту карточку я нашел в вещах твоей покойной матери и решил сохранить ее. С каждым моим приездом в Россию я находил в тебе сходство с человеком на ней. Сейчас ты стал абсолютной его копией. Я видел его однажды, на пороге нашего дома, в день, когда ты появился на свет, и когда не стало твоей матери. Его звали Артур, это все, что я о нем знаю. Я думаю, что данного тебе мной образования и моей фамилии будет достаточно, чтобы ты грамотно распорядился своей судьбой.

Ф. И. У. фон Эссен».

Сказать, что жизнь остановилась – ничего не сказать. Он был уверен, что на дно опускаются медленно, а не срываются вниз в один миг. Артур смотрел, как носится его шотландский сеттер в лучах угасающего летнего солнца. Это было единственное живое существо, которое не покинуло его. Скомкав письмо, и машинально спрятав фотокарточку во внутренний карман, он медленно поднялся и свистнул пса. Тот примчался с палкой и положил ее под ноги хозяину. Артур кинул палку, и собака унеслась выполнять свой долг. Он не мог просить у Белогорского реванша, не мог умолять о возвращении ему особняка. Уже сейчас все это больше не принадлежит барону фон Эссену, это владения князя Белогорского. Лучше сдохнуть, чем быть в долгах у этого солдафона, с полностью отсутствующим чувством юмора. Артур сам не заметил, как оказался на набережной перед Невой. Он медленно дошел до Троицкого моста, перешел большую его часть и остановился, вскинув голову на лучи солнца, горящего в Петропавловском шпиле. Колокола Троицкой церкви делали попытку звонить, но выходило нечто несуразное: по мосту бежала конка. Милорд просунул голову сквозь решетку и заглянул вниз. В мгновение ока Артур оказался на другой стороне перил. Кто-то издали закричал: «Самоубийца!», пес гавкнул, и фон Эссен отпустил руки.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

сообщить о нарушении