Эмма Гордон-Холл.

Свидетели эпохи



скачать книгу бесплатно

В этот раз получилось так же, как и всегда. Ольга столкнулась с ним в дверях. Он пришел забрать остатки своих вещей и был намерен снова удалиться на неизвестный срок, быть может, навсегда. На Ольгин «привет» он только кивнул, и даже не поднял глаза. Но даже несмотря на это, счастью не было предела, когда она смогла вдохнуть его запах, так близко проследовавшего мимо. Когда дверь захлопнулась, мальчишки предложили Ольге кока-колу, которую принес в подарок их взрослый друг, и пригласили сыграть с ними в карты.

– Господи, вы чем-нибудь другим занимаетесь вообще? Ладно, сдайте один раз и на меня, – небрежно согласилась Ольга.

Она взяла в руки необычные, как ей показалось, карты. По размеру они были определенно больше стандартных, рисунки были иными, рубашку покрывали старческие пятна. Обычные бумажные карты, ни тебе ламинированного покрытия, ни штампа с логотипом изготовителя.

– Странные у вас карты какие-то. Вы где их откопали?

Ольга с интересом их разглядывала. Она не могла не понимать, что держит в руках исключительные старинные вещи. Очевидно, когда-то на них что-то пролили, на некоторых были характерные бурые разводы. Ольге нравились подобного рода вещицы, хоть особо копаться в прошлом она не любила. История не вызывала у нее особого трепета. Она существовала в этом мире с четким осознанием того, что ей нечему удивляться и не за чем особо барахтаться. Течение жизни куда-нибудь да выкинет, зачем особо напрягаться. Тем не менее, касаясь старых вещей, она каждый раз вспоминала, что антиквариат стоит денег и включала внутренний калькулятор. Предметы проходят сквозь столетия, это настоящие свидетели эпохи, давно ушедшей и безвозвратно утерянной, носители той самой неповторимой атмосферы, путешественники во времени. Эту и прочую чушь очень любят слышать те, кто собирает подобное и готов отдавать за это не маленькие суммы. Ольга никогда этого не понимала.

– В тайнике нашли еще год назад, в шкафу– отозвался Шнур. – Кто ходит?

– Я хожу.

Ольга кинула на стол бубновую девятку, заставив нахмурить брови красного как помидор Сизова.

– Тайник в шкафу?!

– Да, мы перестановку делали с Зотовым еще, шкаф этот двигали и, видимо дощечку задели, и она открылась. А там письма и карты. Было жутко. – улыбнулся Сизов.

– Да он вообще жуткий, шкаф этот и вообще весь дом! Скрипит, шуршит все время, тени какие-то постоянно, фу… – подхватил Шнур и стал подгонять своего друга.

– Давай ходи!

– Боже мой, шкаф скрипит… Зато у него зеркало во весь рост, а в нашем только морду видать. – заметила Ольга.

– Ой, забирай, если не боишься привидений! – залепетал Шнур.

– Ну что за бред, – усмехнулась Ольга, – какие привидения еще?

– Ничего не бред, он скрипит все время, и зеркало иногда дрожит! – в голосе послышалась обида.

– Да, конечно, бред! Самый настоящий! – прорезался голос Сизова, при этом он как-то неестественно рассмеялся и отбился козырным валетом.

– Чего?! Ты же сам мне все время рассказываешь, что тут живет призрак какого-то жуткого мужика, и его тут не раз видели, между прочим!

– Да прекрати ты.

Рассказываю, потому что ты веришь!

– Что за жуткий мужик? – заинтересовалась Ольга и подкинула еще бубнового валета, заметив, что у Сизова, очевидно, нет этой масти.

– Да не бери в голову.

– Нет, расскажите мне!

– Ну неужели ты не знаешь? Все знают эту историю. Когда-то давно, когда особняк был заброшен, местные мальчишки как-то решили сюда залезть, решили, что тут спрятаны сокровища. Зашли в дом, но им явился дух хозяина. Он появился внезапно, из ничего. Весь серый, страшный. Им удалось убежать, но потом этот дух стал преследовать их, и однажды он прискакал за ними на коне и забрал одного из мальчиков, и его так и не нашли. А второй сошел с ума! А видели они это приведение как раз в этой комнате. И шкаф этот здесь как раз с тех пор стоит, вот Шнур и боится!

– Ты тоже боишься, Сизый!

– Ничего подобного!

– Ой, ну что за идиотская история? Призрак на коне, сокровища! Какой-нибудь бомж просто заполз.

– Неа, это точно был призрак, – замотал головой Сизов. – Эти пацаны его видели на старой фотке.

– Ой, ну конечно, фотка. И откуда они ее взяли? Призрак предъявил?

– Нашли, наверное.

– Так говоришь, будто сам веришь! – заметила Ольга.

– Верит! Верит! – предательски выпалил Шнуров. – Еще как верит, до мокрых трусов верит!

– Да заткнись ты!

Сизов игриво замахнулся на Шнура, и тот, засмеявшись, пригнулся.

– Странно, что ты эту историю не знаешь, она довольно популярная…

– Идиотизм, – отмахнулась Ольга. – Но карты классные! Вы не думали их продать?

– Ну, нам все равно карты нужны, зачем их продавать? Там кроме карт еще письма были.

– Что за письма?!

– Ну, какие-то письма, не по-русски.

– Покажете? Они у вас сохранились же, правда? – понадеялась Ольга.

Покопавшись в тумбочке, Сизов извлек на свет несколько исписанных страниц, пожелтевших от времени, пропитанных старостью и пылью.

– Вот, тут непонятно, правда, ничего. Они все вроде для какого-то Артема.

– Артура, – поправила Ольга, заметив первые слова в одном из писем.

Как можно было перепутать? И все тут понятно. Написано по-русски, хоть и старым стилем. Какая-то девушка писала с мольбами о прощении и признаниями в любви. Трогательно все это. Два письма на немецком, и очевидно для кого-то другого. Единственное, что получилось различить в упористом почерке – это обращение «Фридрих». Калькулятор в ее голове быстро подсчитывал, сколько за это можно было бы выручить. Деньги были бы ей сейчас очень кстати.

– Отдадите мне? – попытала счастья Ольга.

Сизов напрягся. Отказывать не хотелось, но согласиться – язык не поворачивался.

– Не, – протянул Шнур. – Ты чё? Они больно клевые их отдавать.

– Продадите? – снова попробовала Ольга.

– А тебе они зачем? – поинтересовался Сизов.

– Люблю старые вещицы.

– Неправда, – заметил младший, – ты их продать хочешь, чтобы деньги в общак вернуть.

– Да пусть даже и так, вам-то они зачем? Больше года уже лежат пылятся.

– Нет, не отдадим. Сизый, ты на хрена про них вообще ей рассказал?

– Ладно, ладно… – решила смягчить ситуацию Ольга, – давайте тогда сыграем на них.

– Ну да, конечно. А что ты собираешься поставить против?

– Я вас поцелую…

Вернувшись в свою комнату со своим выигрышем, она убрала письма в тумбочку и стала строить планы на завтрашний день.

#4

Красивые молодые руки барона фон Эссена осторожно раздвинули аккуратную стопку белых накрахмаленных сорочек, освободив на полке небольшое пространство. Он снял кольцо с причудливым древним узором и вставил его в еле заметную прорезь у самого края полки. Что-то щелкнуло, и верхняя дощечка полки поднялась, превратившись в крышку. В тайник легла колода карт и пустой конверт графини Остен-Сакен, дополнив стопку исписанных женским почерком листочков. Покрутив в руках трофейный портсигар Золотницкого, фон Эссен сунул его во внутренний карман пиджака.

– Эх, Ванно, ведь знал, что со мной лучше не играть, – прошептал Артур.

Шотландский сеттер, виляя хвостом, тыкался носом в ноги хозяина. Артур присел на корточки и ласково потрепал пса за уши.

– Что, Милорд, скучно тебе? – Артур задумчиво вздохнул. – Ну ничего, осенью поохотимся… Найдем тебе уток пожирнее.

Сеттер одобрительно лизнул фон Эссена прямо в нос, но услышав, как кто-то хлопнул входной дверью, с лаем кинулся из комнаты. Бегая по всему дому, он оставлял внушительные царапины на паркете, а у самой двери любил активно скрести лапами и без того изношенный пол, приводя в ужас несчастного управляющего. Собака с одинаковым восторгом встречала любого, кто появлялся на входе, но сейчас, резво сбежав по лестнице, пес прыгнул передними лапами на статную грудь барона Франца Иогана Ульриха фон Эссена.

– Ты совсем не воспитываешь свою собаку, Фридрих, ей место на псарне, а не в доме, – как всегда напряженно обратился он к сыну по-немецки, снимая тяжелый дорожный плащ.

– Добрый вечер, папа. – не без тоски в голосе также по-немецки произнес молодой фон Эссен, даже не удосужившись спуститься вниз.

Он продолжал стоять наверху лестницы и сдерживать колотившееся сердце, которое всю жизнь было готово выскочить при коротких и редких встречах со своим единственным родителем. Только он обращался к Артуру его первым именем, что еще больше отдаляло их друг от друга.

Свою мать, графиню Марию Владимировну Снегиреву, Артур никогда не видел и не знал, она умерла в 21 год, как только произвела его на свет. Мальчику из губернии была выписана кормилица, а также старая няня-немка, которая воспитывала еще маленькую Машу. Не так давно старушка скончалась от какой-то хвори, с которой даже не стали возиться, так как ей и без того минуло девяносто. Как ни странно, по поводу ее смерти больше всего переживал именно Артур. По-настоящему родных ему людей можно было пересчитать по пальцам. Отец большую часть своей жизни провел в Западной Пруссии, откуда был родом. Женившись на русской красавице Марии Владимировне, Франц Иоган Ульрих фон Эссен получил приданое в виде этого не раз перезаложенного особняка на берегу Фонтанки, который был единственным имуществом угасающего графского рода Снегиревых. Не совсем молодого, но влюбленного барона не смущала бедность его невесты, он делал ставку, как ему казалось, на гораздо большее – взаимную любовь. Меньше чем через год она родила мальчика. Посмотрев на своего сына, Мария Владимировна смогла произнести лишь «…мой Артур» и в ту же минуту скончалась. Отец очень долго противился последнему желанию жены наречь ребенка этим именем, и все же крестил сына Фридрихом-Артуром, очевидно, видя в этом компромисс. После смерти жены он уехал к себе в родовое поместье, не рискнув взять новорожденного младенца с собой. Вернулся Франц Иоган только спустя полтора года, когда его потребовали дела, и сына своего узнал исключительно по возрасту. Интереса к ребенку он не испытывал, объясняя свое отношение неумением обращаться с детьми. Пока Артур рос, отец приезжал каждый год – скорее справиться о делах, нежели навестить своего отпрыска, которому на содержание в особняке на Фонтанке выделял немалые средства. Артур привык к коротким встречам, которые для него с каждым годом становились все невыносимее. Чем старше он был, тем холоднее казались отношения с отцом. Бывали моменты, когда барон его внимательно рассматривал без всякой на то причины, сверлил пронизывающим взглядом, от чего становилось жутко и неприятно. Артур с ужасом думал о том, что отец может рано или поздно позвать его к себе в Западную Пруссию. Он не мог и представить, что присутствие рядом батюшки может растянуться на годы. Но позже он понял, что подобного предложения не последует, отчего терпел родственного гостя, неожиданные приезды которого, впрочем, каждый раз скрашивались кругленькой суммой.

– Ужин подай, – обратился к лакею барон. –Ступай к себе, Фридрих, завтра поговорим… – произнес он по-немецки, даже не посмотрев на сына, отбиваясь от восторженных приставаний Милорда. – И убери свою собаку, наконец!

Артур свистнул, пес в мгновение взбежал по лестнице, и все разошлись по своим углам. Можно было подумать, что они виделись только днем, но последняя их встреча была в сентябре, а на календаре было 20 июля.


– Через пять минут в актовом зале!

Этот голос невыносимо было слышать. Кривцова как будто нарочно не говорила, а скрипела, действуя на нервы. Порой Ольга удивлялась тому, как с ней может разговаривать нормальный человек, не содрогаясь при этом от отвращения. Директора детского дома Светлану Игоревну Кривцову очень любили учителя и воспитатели, и при этом крайне недолюбливали дети. Порой это было довольно сложно объяснить, потому что явной агрессии к детям она никогда не выказывала. Но, разговаривая с каждым тет-а-тет, она умудрялась подобрать слова, от которых бежали мурашки даже у самых закаленных. Общаться с ней было неприятно, но приходилось довольно часто, она была одной из тех «активных», которые дневали и ночевали на работе, посвящая ей всю свою шестидесятилетнюю и, увы незамужнюю жизнь.

– Как вы все знаете, – начала она собрание, когда большинство заполнило актовый зал, – осенью нас ждет потрясающее событие – пятидесятилетие нашего детского дома.

Из группы «опасных» девчонок вдруг вскинулась рука.

– Простите, мне казалось, что дом открыли в мае 65-го? А сейчас у нас вроде 2014 год. Почему осенью?

– В мае сюда приехали первые сироты, но само здание было передано детскому дому в сентябре 1964 года, особым постановлением ленинградского горисполкома. Именно эту дату принято считать днем рождения нашего дома. Но ты молодец, как всегда, из истории ты ничего не упустишь.

Кривцова улыбнулась. Ольга закатила глаза и тайком вставила в уши наушники, скрыв их за волосами и капюшоном толстовки. Слушать этот бред про организацию весьма сомнительного, на ее взгляд, праздника она не собиралась.

– Я хочу, чтобы все мы с вами приняли участие в этом исключительном мероприятии. История дома насчитывает множество удивительных моментов. Это не только дети, которые выросли в этих стенах, и которых мы обязательно позовем, не только педагоги, повара, директора и завучи, которые были здесь до нас с вами, но и те люди, которым принадлежал этот особняк задолго то того, как он был передан детскому дому. Только представьте, когда-то в этих стенах жили люди, которых уже давно нет, но они были, любили, радовались чему-то, как мы с вами. Наш долг помнить о них, беречь их наследие. Кто это был, вы знаете?

Рука девочки снова поднялась вверх.

– Я знаю.

– Ну, конечно… – слишком явно вырвалось у Ольги, не рассчитавшей громкость своей речи из-за наушника.

Кривцова переменилась в лице, заметив презрение Ольги и торчащие из ушей провода.

– Иванова, бананы из ушей достала, быстро!

Помедлив, Ольга выполнила просьбу. Брезгливо закатить глаза – это единственное оружие, каким она обладала, и выглядело это жалко. Самое худшее было то, что теперь все были в курсе ее плеера, ее сокровища. Кривцова тяжело вздохнула. Ей тоже надоела эта война, этот негатив со стороны Ольги, который только слепой не мог заметить. Она продолжила совсем в другом тоне.

– Это здание было построено графом Снегиревым для своей семьи в середине 19 века. Но в конце 70-х годов семью постигло неслыханное горе. Что же произошло, Иванова?

Ольга почувствовала, как закипает внутри ненависть. По меньшей мере, 60 пар глаз было направлено на нее в тот момент, когда она не знала ответ.

– Большая часть две младшие дочери и супруга князя умерли. Почему, Оль?

Молчание. Сизов предательски что-то подсказывал. Разобрать было невозможно, но зато это доказывало, что ответ на вопрос был известен даже восьмикласснику.

– Ровно 100 лет назад в 1914 году и до самой революции здесь жила княгиня Белогорская, она сошла с ума в этих стенах, почему? Ничего? Нет файлов в голове?

Тишина стала сменяться легкими смешками в адрес Ольги.

– Вы серьезно? – заметила Ольга. – Да по фигу мне… Почему мне должно быть не все равно, из-за чего они сдохли или свихнулись?! Зачем оно мне вообще? Мне абсолютно наплевать, кто жил и подыхал в этих стенах.

– Ну как же, Оля?

У Кривцовой не находилось слов. Она давила на Ольгу не из желания чему-то научить, а от отчаяния. Попытки достучаться, разбудить что-то в глубине сложного подростка предпринимались с ее стороны не раз. Очередная неудача и испорченные нервы.

– Вы только что собирались праздник устраивать, а не поминки… Или я что-то путаю? На хрена вот это все помнить?

– Это часть нашей истории, Оля, мы обязаны это помнить.

– Да? Кто сказал? Вы считаете, все мы должны поклоняться каким-то там мертвякам или как их там… ветеранам? Тут и так не очень-то уютно жить, к вашему сведению! Давайте, напомните нам кого тут разорвало или кто тут от голода загнулся… Итак каждый год со своими ветеранами и блокадниками пристаете на 9 мая… Мало вам?! Когда уже в покое оставишь… Овца…

Последнее слово было произнесено вполголоса, но все же отчетливо различимо для всех присутствующих.

– Пошла вон! – тихо произнесла Кривцова.

Ольга вышла. Следом проследовала девочка, та, что поднимала руку и хорошо разбиралась в истории. Догнав Ольгу в коридоре, она, недолго думая, прижала ее к стене и в мгновение отобрала плеер. Попытки орать и сопротивляться были проигнорированы.

– Верну твой идиотский плеер, когда отдашь долг.


– Что угодно! – умоляла Ольга. – Скажите, как вы зарабатываете?

– Мы со Шнуром поем в метро, – с улыбкой делился Сизов. – Вернее, я на гитаре играю, а он поет, но вообще-то он не очень в этом, если хочешь, можешь с нами поработать… У тебя голос красивый, не то что у Шнура. Ходить по вагонам не будем, в переходе просто, на Садовой и Техноложке в основном. Себе треть берем, а остальное – в общак. Навар хороший получается, ну, конечно, смотря что петь…

– А что петь? Разве не все равно?

– Нет. Мы поем старые детские песни или песни из кинофильмов, тоже старых советских.

– Фу, а почему?

– Потому что трогательные, люди платят больше на них. Особенно «Прекрасное далеко», не знаю почему, но на ней прямо все кошельки открывают.

Он покопался в тумбочке, достал оттуда сложенные тетрадные листы и протянул Ольге.

– Вот тексты, за два дня сможешь выучить?

Она кивнула.


#5

– Как вам понравилась эта его наглость, Антон Карлович?

Золотницкий закручивал свой ус, чинно развалившись в большом кожаном кресле. Гобелены, изображавшие сцены охоты и разодранной дичи, делали и без того мрачную комнату неуютной. Обычно собрания их «клуба» проходили в особняке фон Эссена на Фонтанке, но сегодня, без ведома Артура, важную встречу решили провести здесь, на Садовой, в квартире Белогорского, в которую он перебрался на днях, но уже успел обставить по собственному вкусу. Всюду пахло чучелами и порохом. В охоте он находил единственную отраду, быть может, поэтому в свои тридцать семь он все еще был не женат.

Ралль и Золотницкий томились в ожидании хозяина квартиры, который должен был появиться с минуты на минуту.

– Он слишком много о себе возомнил, и уже не отдает никакого отчета о том, что он делает.

Ралль говорил тихо, как и всегда, и в этой мягкости было во сто крат больше осуждения, нежели в выкриках Золотницкого.

– Нет, ну сколько это может продолжаться? Эти его издевательства над барышнями, и вообще, когда он в карты играет, я уверен, что он жульничает! – возмущался Золотницкий.

– Он не жульничает, ему везет, и я слышал, он неплохо считает.

– Нет, я думаю, жульничает, не бывает такого, чтобы всегда везло, и его умение считать тут абсолютно ни при чем. Поверьте, за время учебы с ним мне вовсе не показалось, что он многим одареннее остальных в этом вопросе.

– Ну, я слышал, что ваш Белогорский тоже никогда не проигрывает.

– А я разве говорил, что Белогорский всегда честен? Что мы, по-вашему, тут делаем?

– На что вы намекаете, Золотницкий? – поинтересовался Ралль. – Вы что-то хотите предложить?

– Я хочу, чтобы Белогорский сыграл партию с фон Эссеном, и, если понадобится, пусть оставит этого мерзавца с носом, но так, чтобы по-крупному. Мы можем этому поспособствовать?

– Боже, вы меня удивляете, друг мой… Вы за этим меня сюда позвали, Ванно? Браво! – разочарованно отозвался Ралль. – Попахивает подлостью, Золотницкий, не ожидал от вас…

– Подлостью? А с его стороны не подлость загубить всех хорошеньких барышень в столице? Он же все у меня отобрал, даже портсигар мой, между прочим, подарок маменьки!

– Ну, это ваша вина насчет портсигара, нечего было ставить, он выиграл эту вещь по-честному…

В коридоре, наконец, послышались шаги хозяина квартиры, и через мгновение могучая фигура Белогорского появилась перед своими гостями.

– Впрочем, – продолжил Ралль, – я не сказал, что мне не нравится ваша идея…


С хорошим настроением вставать намного проще. Ольга подорвалась с кровати и уже через час стояла у подножья высоченной башни. Сооружение представляло собой изрядно проржавевший каркас из стальных листов и заклепок, с заколоченными входами и окнами, и выглядело довольно уныло. В народе она звалась не иначе как «железка». Башня была установлена еще в 1916 году в честь чего-то там, о чем свидетельствовала забытая табличка у входа. Свою функцию радиовышки это сооружение перестало выполнять очень давно. После войны делались попытки ремонта, но по неведомым причинам в середине 50-х годов город принялся за строительство новой башни уже на Аптекарском острове. И сейчас «железка» служила разве что ориентиром для влюбленных парочек, которые встречались в ее тени и шли гулять в прилегающий парк. Сейчас вокруг башни все чаще скапливались активисты, которые организовали пикеты с требованием разобрать сооружение и вернуть парку исторический вид с озером, которое пришлось ликвидировать при строительстве. В чем, собственно, историческая ценность этого озера не всем было понятно, но ветхая конструкция представляла опасность, а двухсот сорокаметровое пространство между смотровой площадкой и землей нагоняло жути на местные пятиэтажки. За те полвека, что башня стояла в запустении, она успела обрасти слухами и страшилками, что только придавало ей привлекательности в глазах школьниц вроде Ольги.

Из-за деревьев выглядывало колесо обозрения, с той же стороны доносились крики людей и грохот аттракционов. Небольшие разрисованные тележки со сладостями влекли своими вывесками и ароматами. Пахло жареным миндалем и теплым асфальтом.

Зотов пришел в одиннадцать, не опоздав ни на минуту. Он сделал Ольге комплемент, заметив, как она изменилась и похорошела, и предложил не стоять на месте.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

сообщить о нарушении