Эми Фридман.

Два лета



скачать книгу бесплатно

Оригинальное название: TWO SUMMERS

Copyright © 2016 by Aimee Friedman. All rights reserved.

Published by arrangement with Scholastic Inc., 557 Broadway, New York, NY 10012, USA

Изображение на обложке использовано с разрешения https://www.shutterstock.com/ru/g/ibomz Автор: ibom

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019

* * *

Посвящается моей семье – лучшей во всей вселенной



В бесконечном пространстве может произойти даже самое невероятное… Люди с вашей внешностью, с вашим именем, с вашими воспоминаниями столкнутся с теми же проблемами, что и вы, и примут все возможные варианты решений.

Макс Тегмарк


Возможное – мой дом…[1]1
  I dwell in possibility. Перевод О. Седаковой.


[Закрыть]

Эмили Дикинсон


Пролог

Понедельник, 3 июля, 7:37 вечера

ОДИН – ТЫСЯЧА РАЗ – два – тысяча раз… Я не свожу глаз с часов в мобильнике и в уме отсчитываю секунды, пока 7:37 не превращается в 7:38. Чувствую, как сердце бьется в том же ритме. Десять – тысяча раз – одиннадцать – тысяча раз…

– Саммер, перестань! – почти приказывает моя лучшая подруга, Руби Сингх.

Я поворачиваюсь к ней. Хотя ее темно-карие глаза следят за дорогой, она знает, чем я занята.

– Хватит зацикливаться на времени, все равно нам быстрее не добраться.

– Знаю, – бурчу я, краснея. Ерзаю на пассажирском сиденье и перекладываю телефон из одной потной ладони в другую.

Двадцать два – тысяча раз – двадцать три – тысяча раз… Дело в том, что я мечтаю управлять временем: вот бы оно текло то быстрее, то медленнее, как я захочу. Минуты и часы такие капризные, так и норовят ускользнуть! Почти весь десятый класс – оконченный лишь на прошлой неделе – я появлялась в школе запыхавшаяся и с опозданием. А в тех редких случаях, когда меня приглашали на субботние вечеринки, я, как дурочка, приходила рано. В общем, полная безнадега.

В этот летний вечер, душный и серый, я опять в проигрыше. Еще раз решаюсь оторваться от мобильника – тридцать пять – тысяча раз – тридцать шесть – тысяча раз: дорога перед нами по-прежнему запружена машинами. Задние фары мерцают, будто красные светлячки.

– Опоздаю на рейс, – бормочу я, и сердце сжимается в ужасе.

Винить некого, кроме себя самой. Это я дважды перепаковывала чемодан, раздумывая над каждой вещью. И это я сильно поссорилась с мамой прямо перед тем, как мы вышли из дома, потому-то мне и пришлось в слезах звонить Руби, чтобы она отвезла меня в аэропорт…

– Не опоздаешь, – говорит подруга твердо, перестраиваясь в другой ряд.

Она крутит руль, и связки плетеных браслетов скользят по ее запястьям вверх-вниз. – Со мной точно не опоздаешь. Да убери ты уже свой телефон! Наверное, батарейка совсем на нуле?

– Точно.

Я согласно вздыхаю и принимаюсь теребить собственные браслеты – я постоянно ношу те два, что сплела Руби, – и тут же снова бросаю взгляд на телефон. Пятьдесят восемь – тысяча раз – пятьдесят девять – тысяча раз…

Не дождавшись смены минут, я кидаю мобильник в набитую сумку-шопер из Музея Уитни. Не надо было вообще его с собой тащить – все равно за границей окажусь вне зоны доступа. Но мне его уже не хватает, как ампутированной конечности. Я гадаю, напишет ли мама, чтобы извиниться, – или она ждет, что я напишу первой? – и тут же отгоняю эту мысль.

Машина Руби трогается с места. Я бросаю тоскливый взгляд на приборную доску, где сломанные часы вечно моргают бесполезными цифрами 12:00. Чтобы отвлечься, копаюсь в сумке, проверяю, все ли положила. Жвачка и журналы в самолет. Новенький толстый путеводитель. Распечатка письма от папы с адресом и телефоном. Новая шикарная камера. Паспорт.

Я достаю темно-синюю книжечку и пролистываю свежие, непроштампованные страницы. Сердце замирает: я никогда еще не выезжала из страны. Добравшись до своей фотографии, я хмурюсь. Светло-русые волосы падают беспорядочными волнами, улыбка кривовата, один серо-голубой глаз чуть больше второго. В семь лет я впервые увидела картину Пикассо – женщину с перевернутым лицом – и почувствовала что-то наподобие родства. Когда я поделилась этим с Руби, та сказала, что я чокнутая.

– Рехнуться можно! – говорит Руби с притворным удивлением. – Получается, я опять права!

Моргнув, я поднимаю глаза и вижу, что мы несемся вперед. На указателе за окном написано «Аэропорт». Теплая волна облегчения прокатывается по мне, и я визжу. Я практически никогда не визжу, но тут сама ситуация требует.

– Ты всегда права, – говорю я Руби.

Моя лучшая подруга расплывается в широкой улыбке. Когда Руби сворачивает на съезд с шоссе, гремит гром. Мы обе немного подпрыгиваем.

Гроза не стала неожиданностью. Весь день воздух был густой и влажный – комариная погода. Я обожаю лето, и не только из-за своего имени[2]2
  Summer (англ.) – лето.


[Закрыть]
. Я обожаю, когда свежескошенная трава покалывает босые ноги. Обожаю легкие ситцевые платья. Фруктовое мороженое на палочке, прямо из морозильника. Запах жареного с дымком мяса в сумерках. Есть в этом какое-то волшебное ощущение неограниченных возможностей, простирающихся, словно мост, между июнем и августом. Ощущение, что произойти может все что угодно.

Пока это лето обещает еще больше волшебства – еще больше возможностей, – чем обычно. Правда, теперь, когда набухшие тучи собрались над нами, у меня появляется плохое предчувствие.

– А вдруг это дурное предзнаменование? – Я нервно скручиваю волосы в небрежный пучок на макушке.

Уже видны взлетные полосы, и Руби давит на газ босоножкой на платформе.

– Ох уж эти твои дурные предзнаменования! – Руби не скрывает насмешки.

Я вздрагиваю от нового раската грома. Знаю, что верить в приметы и предзнаменования глупо. Но суеверия часто помогают нерешительным людям. Освобождают нас от ответственности. От необходимости делать выбор. Руби останавливает машину возле многолюдного терминала авиакомпании «Дельта», но никакого чувства приятного ожидания у меня не возникает. Расстегиваю ремень безопасности, пальцы плохо слушаются. На лобовое стекло начинают падать капли дождя.

– А вдруг…

В горле внезапно пересыхает. Меня охватывают сомнения.

– Это два твоих самых любимых слова, – поддразнивает Руби, забирая из подстаканника теперь уже водянистый из-за растаявшего льда латте.

Мой звонок застал ее в разгар рабочей смены в кафе. Руби пришлось наврать менеджеру, чтобы уйти раньше, но она все-таки успела организовать нам кофе со льдом. Свой мокко со льдом я прикончила между всхлипами, когда мы только отъехали от дома.

– А вдруг, – продолжаю я, и внутри все сжимается, – то, что сказала мама, правда?

Я прокручиваю сцену нашей ссоры в кухне: резкость маминых слов, ее лоб, нахмуренный от гнева и волнения. Я поеживаюсь на сиденье и слушаю рев самолетов, которые садятся и взлетают где-то рядом.

– Возможно, это ошибка…

– Ну уж нет! – Руби мотает головой, шелковистые черные волосы рассыпаются по загорелым плечам. – Это не ошибка. Это твоя судьба.

Она широко раскрывает сильно подведенные глаза и так пристально на меня смотрит, будто старается взглядом вытолкнуть из машины.

– Не думай о маме. Это будет твое лучшее лето, Саммер Эверетт. – Руби хихикает над каламбуром, да и я не могу сдержать улыбку и немного расслабляюсь. – Найдешь себе роскошного француза, – она озорно приподнимает брови, – и Хью Тайсон станет далеким воспоминанием.

Я смеюсь, и шею заливает румянец. Кто бы сомневался, что Руби решит именно сейчас припомнить мою давнишнюю влюбленность. В памяти возникает Хью – его серо-зеленые глаза и смугловатая кожа. Остроумная речь на выпускном, которую, скорее всего, предложат произнести именно ему. Его полное неведение обо мне.

– Поездка в другую страну вряд ли сделает меня заметной для мужского пола, – отвечаю я.

Руби вздыхает. Моя лучшая подруга с ее полнейшей уверенностью в себе и прекрасной фигурой не знает слов «безответная любовь». Она уже, можно сказать, встречалась с тремя бойфрендами (заметьте, это на три больше, чем было у меня), а на прошлой неделе заявила, что летом намеревается «влюбиться по-настоящему». Я-то не собираюсь ставить перед собой такие непосильные задачи. И все же во мне теплится надежда. И ее достаточно, чтобы мамины волнения на время улетучились из головы. Я запихиваю паспорт обратно в сумку и перебрасываю ее через плечо.

– Спасибо тебе. – Я говорю искренне, со значением. Перегибаюсь через рычаг переключения передач и крепко обнимаю Руби, буквально утонув в знакомом аромате ее цветочных духов. – Люблю тебя дважды.

– Люблю тебя дважды, – подхватывает она.

Мы придумали это выражение в первом классе, когда только познакомились. У меня есть еще близкие подруги, но Руби почти как сестра. Неожиданно мысль о том, что я пускаюсь в такую авантюру без нее, пугает меня. Как же я справлюсь одна?

– Иди, – говорит Руби, высвобождаясь из моих объятий. Она кивает в сторону терминала. – Пришли сообщение, когда… ой, да ведь ты же оттуда не сможешь!..

– Я позвоню, – обещаю я. – И письмо тоже пришлю. И проверяй инстаграм ненормально часто.

Руби смеется. Я открываю дверь машины и выхожу в сутолоку на тротуаре. Легковушки и такси не двигаются, двери распахнуты, будто рты, люди выгружают багаж и громко прощаются. Холодный дождь хлещет по коленям и ступням, и я жалею, что на мне лишь шорты, вьетнамки, футболка и худи. Я застегиваю ее на молнию, огибаю машину, достаю из багажника чемодан и тащу его за собой к раздвижным дверям терминала.

Потом я останавливаюсь и оглядываюсь назад. Так и хочется вытащить камеру и снять автомобиль Руби под дождем. Последний кадр перед отъездом. Но машина трогается, шурша дворниками по лобовому стеклу. И даже без часов перед глазами я понимаю, что время несется вперед. Я делаю глубокий вдох и вхожу в неоново-яркий аэропорт.

«Иди», – сказала Руби. Адреналин подскакивает, я начинаю продвигаться сквозь толпы путешествующих, воздух наполняет гул разговоров на иностранных языках. Как-то получаю посадочный талон и сдаю чемодан в багаж. Я раскраснелась и горда собой, пораженная своей самостоятельностью. До этого одна я летала лишь раз, во Флориду, на выходные к бабушке с дедушкой. Все остальные поездки были с мамой.

Мама! К горлу подступает ком, и я спотыкаюсь о колесики чьего-то чемодана. Руби велела не думать про маму. Но пока я несусь к линии безопасности, только о маме и думаю. Представляю, как она сидит в опустевшем доме, поправляет свои черепаховые очки, смотрит на дождь за окном. Переживает ли мама из-за того, что мне предстоит лететь в такую плохую погоду? Жалеет ли, что я уехала, не помирившись с ней? Что я вообще уехала?

Я вспоминаю, как с сумками заскочила в кухню, боясь опоздать и сияя. Готовая. Мама стояла, опираясь на стол, глаза опущены, лицо бледное. Даже еще не обулась. У меня внутри все оборвалось. Я знала, что от этой поездки мама не в восторге, и с того самого дня, когда отец пригласил меня, она вела себя странно. Я могла бы притвориться, что не замечаю. Могла бы выйти и направиться к машине. Но это было все равно что насыпать ей соли на рану. И я спросила, что случилось. «Я… – Она кашлянула. – Говоря по правде, Саммер, я не уверена, что тебе стоит ехать». Я почувствовала, как кровь стынет у меня в венах. «Я не уверена, что ты полностью готова. – Снова покашливание. – Боюсь, тебя ждет… разочарование. Ты же знаешь, какой он…»

Во мне все закипело. Он – это мой отец, злейший враг мамы. Меня бесит, что он бесит ее. Да, они разошлись, когда мне было одиннадцать лет, – брак распался, семью будто рассекли надвое. Отец уехал в Европу, а мы с мамой остались жить в своем скучном Хадсонвилле, штат Нью-Йорк. Да, с тех пор папа мало присутствовал в моей жизни, изредка то письмо пришлет, то по скайпу позвонит. Однажды он даже появился в Хадсонвилле и пригласил меня в кафе. Обед был недолгим, беседа – поверхностной: «Как в школе? Ты так выросла! Солнышко, мне нужно бежать», после чего отец снова исчез.

Однако я не обижаюсь на отцовскую необязательность: в конце концов, он же художник. Причем знаменитый. Конечно, не настолько, чтобы о нем слышал, например, сотрудник службы транспортной безопасности, дающий мне сейчас рукой сигнал пройти через металлоискатель. Но достаточно знаменитый, чтобы его большие яркие картины висели в музеях и галереях. И достаточно знаменитый, чтобы его иногда упоминали в статьях. Помню, как в прошлом году я гордилась, увидев имя «Нед Эверетт» в разделе искусства газеты «Нью-Йорк Таймс», а рядом фото отца, такого красивого в своей вымазанной красками одежде.

Вообще-то знаменитым художником папу сделал мой портрет, который он написал, когда мне было одиннадцать: светловолосая девочка с большими глазами стоит посреди придуманного им макового поля. Сама я никогда не видела этой картины, она выставлена в галерее на юге Франции. Как раз туда – так вышло – я и отправляюсь этим летом.

От радостного волнения сердце колотится быстрее, и я, покончив с линией безопасности, несусь дальше. Я лечу во Францию! Не только для того, чтобы увидеть «мою картину» (так я про себя ее называю), но и для того, чтобы наконец повидаться с отцом и по-настоящему провести с ним время. Я почти бегу к своему выходу на посадку, сумка-шопер подпрыгивает на боку, и я вспоминаю письмо, которое отец прислал в апреле и которое изменило мою жизнь.

«Солнышко, – писал он, – не могу поверить, что тебе этим летом исполнится шестнадцать (как быстро летит время!). Приезжай ко мне, отпразднуем вместе! Ты, наверное, знаешь, что я почти все время живу в Париже, но лето провожу на юге Франции, в изумительном краю, который французы называют Провансом. У меня большой загородный дом, наша улица выложена брусчаткой, и друзья-художники заглядывают, когда им заблагорассудится. Мы будем греться на солнышке, есть круассаны и общаться. Как ты на это смотришь?»

Я уставилась на экран, не веря своим глазам, голова кружилась. Но впервые в жизни я не колебалась. Не будет никаких сожалений. Я взглянула на свою комнату, на удушающее однообразие постеров и книг, на ряды одинаковых невысоких домов за окном… Это был шанс вырваться. Шанс провести лето – мое время года – там, где брусчатка и круассаны. От решительности кружилась голова.

Естественно, маму убедить было сложнее. Сначала это было твердое «нет» – ее, кажется, пугала такая перспектива (я тут же расплакалась; вообще, слезы для меня редкость, но только не в случае с этой поездкой). Потом начались приглушенные телефонные переговоры между родителями (насколько я знаю, они заговорили друг с другом впервые за долгие годы), и я услышала, как мама сказала, что я не готова, и это меня задело. В школе многие уже успели поездить по Европе и Южной Америке. Руби дважды была с родителями в Индии. Да, я тихоня и как бы нахожусь под защитой нашей безмятежной провинциальной жизни. Но не может же мама вечно держать меня в этом пузыре?

Целую неделю родители шептались по телефону, а я грызла ногти. Потом мама согласилась отпустить меня, но только потому, что папа разрешил мне работать у него кем-то вроде помощницы.

– Если у тебя не будет работы, – объяснила мама суровым тоном, – ты будешь там слоняться туда-сюда, не зная, чем занять время.

Я и вправду каждое лето работала с тех пор, как мне исполнилось тринадцать: то в дневном лагере Ассоциации молодых христиан заклеивала пластырем разбитые коленки, то продавала попкорн в большом кинотеатре торгового центра, а в прошлом году расставляла по полкам книги в мягких обложках в книжном магазине «Между строк». Теперь буду раскладывать наброски в папиной студии и заказывать новые кисти онлайн. Со всем этим я справлюсь. Лишь бы мне самой не надо было быть художником: я даже человечка из палочек нарисовать не могу.

Я добегаю до своего выхода на посадку, запыхавшаяся и взмокшая. На мой рейс – «Дельта-022», прямой до аэропорта Марсель Прованс – уже началась посадка. Я перевожу дух и смотрю в длинное окно, которое выходит на взлетную полосу. На ней самолет, гладкий, белый, весь в точечках дождевых капель. Облегчение и радостное возбуждение охватывают меня. Получилось!

Я встаю в извивающуюся змеей очередь за молодой женщиной с маленькой дочкой, они разговаривают по-французски. В школе я учу испанский (мамина идея), но с апреля начала гуглить французские слова. Женщина говорит про дождь – la pluie, и дочка хихикает. Я глотаю подступивший к горлу комок.

Я единственный ребенок, так что у нас с мамой близкие отношения, как бывает у двух очень родных людей. Часто по вечерам мы устраиваемся на диване перед телевизором или сидим на веранде с ведерком мороженого, смотрим на звезды. Маме нравится рассказывать мне о теориях, которые она изучает со студентами философии в Хадсонвиллском колледже. Однажды она сказала, что некоторые философы и ученые верят в жизнь на других планетах – галактик так много, что это кажется неизбежным. Тогда я подумала, что раз не нравлюсь ни одному мальчику с Земли, то, может быть, однажды понравлюсь кому-то из другой галактики. Короче, хотела бойфренда-инопланетянина. Круто.

Впрочем, из маминых теорий я больше всего люблю ту, что о параллельных вселенных: суть в том, что где-то там, в пространстве и времени, существует бесконечное число версий каждого из нас. И каждая версия нас проживает все возможные последствия разных принятых нами решений. Что-то вроде космической игры «Выбери себе приключение». Мысль об этом преследует меня: по спине бегут мурашки, а ночное небо кажется еще более бесконечным.

Я вдруг понимаю, что этим летом мама будет на веранде без меня, одна, и компанию ей составят только ее теории и наш ворчливый кот Ро. Конечно, может, заедет моя тетя, мамина сестра-близнец, но по вечерам она обычно ходит на концерты или спектакли. Так что, возможно, мама против моей поездки не столько из-за отца или из-за меня, сколько из-за того, что не хочет быть одна по вечерам.

Сожаление пульсирует во мне, как второе сердце. Продвигаясь вместе с очередью, я копаюсь в сумке в поисках мобильника. Я все еще обижена на маму, но должна перед посадкой позвонить ей или написать. Я вся сжимаюсь при воспоминании о нашей перепалке на кухне.

«Ты не хочешь, чтобы я была счастлива! – крикнула я. – Я уже готова! Мне почти шестнадцать! – Я, кажется, даже по-детски топнула ногой. – Почему ты все-таки так ненавидишь отца? Он оплатил поездку. Следует отдать ему должное!» На глаза набежали горькие слезы. Мама не стала меня утешать. Ее губы побелели, и она гневно сказала: «Я знаю, твой отец вдруг возник со своим великолепным предложением. Но должна тебя предупредить… – Она снова откашлялась. – Твои ожидания могут не оправдаться. Не все то, чем кажется».

Ее загадочность еще сильнее расстроила меня, будто зачесалось где-то на спине, где никак не достать. Слезы полились у меня из глаз, и я сказала, что мама ко мне несправедлива, а она ответила, что ее действия продиктованы заботой обо мне, – отговорка, которой любят пользоваться родители, когда бывают несправедливы. Я выбежала из кухни, а когда Руби в конце концов подъехала за мной, я вышла из дома, не попрощавшись с мамой.

Теперь я достаю сотовый и вижу два пропущенных звонка и сообщение от нее. К чувству вины примешивается вкус победы: она извиняется первой. Однако она прислала лишь вот это: «Сообщи, когда приедешь в аэропорт, ладно?» Холодно и отстраненно.

Свободной рукой кручу браслеты на запястье. Как ответить? Столбик батарейки красный и убывает. Процента два, наверное. Думаю, я могла бы просто написать в ответ, подражая ее тону: «На месте, скоро посадка». Руби именно это и посоветовала бы, я не сомневаюсь. А мне на самом деле хочется сказать так: «Мне жаль, что мы поругались, мам. Скажи, пожалуйста, что моя поездка во Францию пройдет отлично, потому что мне вообще-то немного страшно, хорошо?»

Прежде чем я успеваю что-то написать, я замечаю, что французские мама с дочкой продвинулись далеко вперед, и спешу к ним, сокращая расстояние между нами. В ту же секунду я вижу, что небо над взлетной полосой разрывает яркая молния. У меня от страха перехватывает дыхание. Люди вокруг тоже беспокоятся. Снаружи гремит гром. «Плохая примета, плохая примета, плохая примета», – думаю я.

«Ты видела это?» – пишу маме дрожащими пальцами. «Нет». Ее ответ приходит мгновенно; интересно, она что, все это время мобильник из рук не выпускала, ждала? «Что там?» От Хадсонвилла до аэропорта как минимум километров шестнадцать, и гроза туда могла еще не дойти. Пассажиры у выхода на посадку приглушенно переговариваются и смотрят в окно. Слышится треск динамика, и представитель авиакомпании спокойным голосом объявляет, что посадка продолжается и погодные условия не создадут угрозы безопасности полета.

У меня холодеет внутри, я хватаю мобильник. Не хотелось бы тревожить маму тем, что я видела. И если бы погодные условия были действительно опасные, успокаиваю я себя, авиакомпания отменила бы рейс. Ведь правда же? Но откуда мне знать? Мне еще даже шестнадцати нет. Я пытаюсь мысленно связаться с Руби, спокойной и знающей на все ответ. Поднимаю выше голову и делаю шаг. Теперь очередь двигается быстро.

«Ничего, – пишу я маме, дрожь в пальцах уменьшилась. – Я на месте, скоро посадка». – «Хорошо тебе долететь, – тут же приходит ответ. – Позвони, когда приземлишься». Я думаю над ее словами. Она сказала: «Хорошо тебе долететь», потому что знает о молнии? Или я вижу смысл, которого нет, чтобы найти себе оправдание и… не полететь? Чепуха какая-то! Даже с учетом маминого неодобрения, с учетом моих мучительных сомнений и нервозности, даже в грозу я больше всего на свете хочу полететь. И полечу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6