Элизабет Вернер.

Мираж



скачать книгу бесплатно

– Да, шума наделали немало, – сказал Рейнгард, пожимая плечами, – хотя, в сущности, тут не было ничего особенного, наш брат должен быть на все руки.

– Для вас, конечно, тут не было ничего особенного, – засмеялся Бертрам. – Вы, наверно, проделали уже с дюжину таких подвигов и проделаете еще дюжину, когда попадете опять в свои пустыни и девственные леса. Кстати, кажется, и господин Зоннек вспомнил сегодня Африку; вообще, у него нет привычки держать смертоносное оружие между мирными бумагами.

Он шутливо указал на письменный стол, на котором блестело дуло превосходного пистолета, очевидно, старинной работы; он лежал на рукописи начатого Зоннеком сочинения на виду, так что каждому бросался в глаза.

– Это подарок Рейнгарду на прощанье, – спокойно объявил Зоннек. – Я купил этот пистолет в Каире несколько лет тому назад. Прекрасная арабская работа, не правда ли?

– Удивительная! – сказал доктор, любуясь рукояткой с художественно исполненной чеканкой. – В таких вещах восточные мастера – искусники.

– Это, действительно, чудесный подарок. Благодарю тебя, Лотарь, – сказал Эрвальд, протягивая руку к пистолету, но Лотарь, показывавший его доктору, не дал его.

– Я еще посмотрю его и почищу, – заметил он. – Пистолет несколько лет не был в употреблении. Я принесу его тебе вечером.

– Смотрите, с таким старинным оружием надо быть поосторожнее, – предостерег его Бертрам. – Надеюсь, он не заряжен?

– Разумеется, – совершенно спокойно ответил Зоннек. – Что это вам пришло в голову, доктор? Право, я умею обращаться с оружием.

С этими словами он спрятал пистолет в ящик письменного стола. Доктор стал прощаться; он собирался к леди Марвуд взглянуть на Перси.

Друзья остались одни.

– Я встретил по пути Гартлея, – заговорил Рейнгард. – Он шел от тебя и направлялся к Зинаиде. Ты говорил с ним о ее делах?

– Да. Марвуд не оставил завещания; ведь он был еще во цвете лет. Таким образом, не существует никаких распоряжений, которые ограничивали бы материнские права Зинаиды; напротив, в силу входит брачный контракт; он закрепляет за ней крупную вдовью часть. Родовые поместья переходят, разумеется, к сыну. Гартлей, как ближайший друг покойного, принимает на себя опеку вместе с одним из Марвудов, если Зинаида не будет ничего иметь против этого.

– Едва ли она станет возражать; Гартлей никогда не относился к ней враждебно, а, наоборот, старался играть роль примирителя.

– Во всяком случае, он не станет препятствовать ей при воспитании сына. Марвуд тоже не будет вмешиваться, если Зинаида согласится проводить с сыном ежегодно несколько месяцев в его английских поместьях, но на эту жертву она не может не согласиться; Перси родился в Англии и не должен становиться чужим своей родине.

– Конечно, – согласился Эрвальд. – Главное то, что мать одна имеет теперь права на ребенка. Как кстати вмешалась благодетельная судьба! Зинаида была готова лишить себя жизни, и Бог знает, чем бы это кончилось.

Ребенок возвратил ей веру в жизнь, в счастье. С тех пор, как я увидел ее у постели Перси, я уже не боюсь за нее.

Зоннек пытливо посмотрел на него.

– Вы разошлись, я знаю. Это к лучшему. Было время, когда я желал вашего брака и думал, что вы будете счастливы друг с другом; это была ошибка; Зинаида никогда не примирилась бы с твоим призванием, она старалась бы удержать тебя при себе и мучила бы и себя, и тебя во время твоих путешествий своим страхом за тебя. Тебе нужна жена сильная духом, которая не жаловалась бы, не приходила бы в отчаяние, зная, что ты в опасности, а в случае нужды и делила бы ее с тобой.

– Что это тебе пришло в голову? – спросил Рейнгард с недоумением. – Я никогда не думал о женитьбе, а теперь, когда уезжаю опять на годы, о ней и подавно не может быть речи.

Лотарь не ответил на вопрос.

– На годы! – повторил он. – А потом пройдет еще несколько лет, прежде чем ты вернешься в Европу. Кто знает, застанешь ли ты меня еще в живых! Я очень состарился! Пожалуй, мы с тобой прощаемся в последний раз.

– Глупости! Зачем думать о таких вещах? – возразил Эрвальд с натянутым смехом.

– Ну, этой мысли немудрено прийти в голову. Десять лет нашей совместной деятельности равняются по своему содержанию целой жизни, потому что это были годы войны, которые считаются вдвойне; они соединили нас и в счастье, и в несчастье, и мы любили друг друга… Правда, Рейнгард?

– Да, – просто ответил Рейнгард, но одно это слово говорило больше, чем какие бы то ни было длинные уверения.

– И это останется при нас, даже когда мы расстанемся, – прибавил Лотарь. – Ступай теперь вниз, к Эльзе, и простись с ней.

– А ты разве не пойдешь? – спросил Эрвальд пораженный.

– Нет, я… я пойду к Гартлею; я обещал прийти к нему, после того как он увидится с Зинаидой; нам надо еще поговорить.

– Так я пойду с тобой, – быстро сказал Рейнгард. – Проститься с твоей женой недолго, подожди несколько минут.

– Не могу; уже час, а я обещал быть аккуратным. И тебе вовсе незачем так торопиться с прощаньем. Ступай, ты найдешь Эльзу в гостиной, а мы с тобой еще увидимся; я непременно приду к Бертраму, чтобы провести с тобой последний вечер.

Эрвальд колебался, но когда он увидел, что Лотарь взял шляпу, ему оставалось только покориться. Они вместе спустились с лестницы и расстались внизу.

Зоннек остановился и проводил друга долгим, печальным взглядом.

– Он боится остаться с ней наедине, – прошептал он, – а я толкаю его прямо на искушение. Но, ничего не поделаешь, я должен знать, чем у них кончится. Если они не выскажутся, если он уйдет не признавшись, то, может быть, они еще и преодолеют себя. Если же нет, ты получишь мой подарок на прощанье, Рейнгард, самое дорогое, что у меня есть.

Он пошел, но не к выходу, а к спальне Гельмрейха, которая была теперь заперта. Он вынул из кармана ключ и осторожно открыл дверь. Спальня была рядом с гостиной, и из нее можно было слышать каждое произнесенное там слово.

Эльза сидела у окна, и в руках у нее была книга. Но ее глаза машинально бегали по строкам, она не понимала ни слова. Она знала, что Эрвальд у мужа и придет проститься с ней. Дверь отворилась, и он вошел… один. Эльза вздрогнула; она надеялась, что прощанье произойдет в присутствии мужа. Где же был Лотарь?

Эрвальд поклонился холодно и официально, как всегда при встрече с женой друга, и так же холодно произнес:

– Я пришел проститься. Позвольте еще раз поблагодарить вас за приветливое отношение, которое я встретил в вашем доме.

Эльза наклонила голову и ответила так же церемонно:

– Мы с Лотарем всегда были рады вам, господин Эрвальд. Вы едете завтра?

– Завтра утром. Я должен быть к двенадцати на станции, чтобы поспеть на курьерский поезд.

– И поедете прямо на юг?

– Да, я еду без остановки до Бриндизи и там сяду на пароход.

Наступило продолжительное молчание; оно тяготило обоих, но у них не хватало мужества снова заговорить или взглянуть друг на друга. Взгляд Эрвальда блуждал по саду, Эльза смотрела в пол. Время, когда они еще обманывали себя относительно своих чувств, миновало и для нее; жестокие слова умирающего деда сорвали покров с ее души, она знала теперь, какая таинственная, непреодолимая сила влекла ее к этому человеку; он же знал это давно. Потом настал тот час смертельного страха, когда он боролся с разъяренными волнами, и та минута, когда он выпрыгнул на берег здоровый и невредимый. Хотя между ними об этом не было сказано ни слова, но оба видели все достаточно ясно.

– Вы долго будете отсутствовать? – проговорила, наконец, Эльза.

– Вероятно, несколько лет. Нам предстоит дальний путь, а когда мы достигнем цели, понадобится еще немало труда, чтобы закрепить за собой результаты экспедиции.

– Но Лотарь надеется, что вы вернетесь в Европу, хотя бы для того, чтобы навестить его.

– Разумеется, я тоже надеюсь. Мы прощаемся не навсегда.

Он лгал, хотя знал, что Эльза не поверит. Оба понимали значение этого прощанья. Это доказывали бледное лицо молодой женщины и загорелое лицо Эрвальда, стоявшего перед ней. Опять наступило жуткое, мучительное молчание; оно длилось несколько минут, потом Эрвальд вдруг выпрямился. К чему тянуть эту муку, лгать и прятаться за пустые фразы? Уж если кончать, то кончать скорее.

– Прощайте, – сказал он глухим голосом. – Вспоминайте иногда обо мне!

Несколько секунд он ждал ответа; однако его не последовало, и Эрвальд пошел к двери. Но там он оглянулся и увидел глаза, которые до сих пор не смотрели на него; они провожали его, и в них было написано душераздирающее горе разлуки. Самообладание покинуло Рейнгарда, и в следующую минуту, очутившись возле любимой женщины, он восклинул:

– Эльза!

Ее имя в первый раз сорвалось с его языка. Она отшатнулась.

– Уходите! Прошу вас… уходите!

– Я и ухожу, – сурово ответил он, – и навсегда! Ведь вы не думаете, Эльза, чтобы я когда-нибудь вернулся?

– Нет, – тихо ответила она.

– Так скажите же мне хоть слово на прощанье. Я жду его.

– Прощайте! Счастливого пути.

– Счастливого! – повторил Рейнгард с горечью. – О, разумеется, мое счастье, охранявшее меня в опасностях, вошло в поговорку! Оно всегда было со мной, и лишь тогда, когда речь зашла о счастье всей моей жизни, оно изменило мне! Теперь мне не нужна больше жизнь, и если на этот раз счастье оставит меня, я ничего не буду иметь против.

В этих гневных словах крылось невысказанное до сих пор признание. Эльза тоже не пыталась больше отрицать истину и воскликнула дрожащим от испуга голосом:

– Господи Боже, Рейнгард, что вы хотите сказать? Вы будете искать смерти?

– Нет, – угрюмо сказал он, – но не стану и избегать ее. Прежде, когда мне случалось спастись от смерти, когда я вырывал свою жизнь у враждебных сил, с которыми боролся, во мне вспыхивало жгучее желание жить и наполняло меня радостью. Этого больше нет, ведь передо мной ничего, кроме пустыни!

– О, Рейнгард, не говорите так! – сказала Эльза, с мольбой складывая руки. – Не уезжайте с такой горечью и отчаянием в душе! Ведь и я должна терпеть всю долгую ужасную жизнь и притом еще улыбаться; Лотарь не должен ничего подозревать. Он – мой муж.

– И мой друг, – прибавил Эрвальд с ударением. – Это делает меня бессильным. Когда я приехал, вы еще не были его женой, клятва у алтаря еще не была произнесена; я отвоевал бы вас у всего света, отдал бы за вас все; но с Лотарем я не мог бороться и отнимать у него счастье. Это – рок!

Эльза встала. Она чувствовала, что не должна слушать, но опять была во власти голоса Эрвальда, его глаз, и, вместо того, чтобы уйти, продолжала стоять. Слова срывались с его губ глухо, но страстно.

– Этот рок тяготел над нами уже в тот жаркий полуденный час под пальмами Нила, когда мы видели мираж; это лучезарное видение явилось нам вместе, но я не подозревал, что счастье, которое оно сулило, стоит рядом со мной. Однако, сколько раз ни являлась мне потом эта таинственная картина пустыни, во сне или наяву, я всегда видел перед собой при этом большие синие детские глаза, смотревшие тогда вместе со мной на мираж. Я гнался за счастьем по землям и морям, искал его в жгучей пустыне, в дебрях девственных лесов, на горных вершинах и нигде не находил; наконец, я вернулся и на пороге родного дома встретил великое, беспредельное счастье, о котором мечтал. Оно смотрело на меня теми же лучистыми детскими глазами. Я нашел его, но лишь для того, чтобы убедиться, что оно потеряно для меня навсегда!

Он стоял около Эльзы, не дотрагиваясь даже до ее руки, но в каждом его слове трепетала охватившая его душу буря, пробуждая громкое эхо в груди молодой женщины, и в ней раздавалось требование любви и счастья. Но Эльза недаром выросла в строгой школе долга и отречения; эта школа лишила ее радостей молодости, но закалила ее силу воли, и последняя не изменила ей даже в такую тяжелую минуту. Она вырвалась из-под власти опасных чар.

– Довольно, Рейнгард! Замолчите, я не должна слушать вас! Вспомните о Лотаре.

– Если это грех перед ним, то он искупается мукой настоящих минут! – пылко воскликнул Рейнгард. – Ведь я не хочу обладать тобой, Эльза, не хочу отнимать тебя у Лотаря, но в одном ты не должна мне отказывать: скажи, что ты любишь меня! Дай мне услышать это от тебя! Только одно слово – и я унесу его с собой в далекую Африку, может быть, на смерть. Подумай, ведь мы прощаемся на всю жизнь!

Он опустился на колени; его глаза молили ее еще горячее слов. Они прощались на всю жизнь, Эльза тоже знала это. Она наклонилась к Эрвальду и произнесла:

– Да, Рейнгард, я безгранично люблю тебя! Теперь ты знаешь… уходи!

– Эльза! – Эрвальд вскочил. В его восклицании были и счастье, и отчаяние в одно и то же время. – Мы никогда больше не увидимся! Хватит ли у тебя сил вынести это? У меня – нет!

– Ты должен! – тихо сказала она. – И я должна. Уходи! Ты обещал!

В тот же момент Эльза почувствовала себя в объятиях Рейнгарда, на его груди. Это длилось только одно мгновение, потом с его губ сорвалось полузаглушенное: «Прощай!» – и он выбежал из комнаты.

35

В саду виллы Бертрама против обыкновения было тихо; только Зельма гуляла по дорожке с золовкой; мальчики были заняты с отцом в доме приготовлениями к прощальному торжеству в честь африканского дяди. Ахмет водил взад и вперед оседланную лошадь, от которой валил пар, очевидно, после усиленной езды. В Кронсберге в летнее время держали верховых лошадей для пользования приезжих, и Эрвальд каждый день ездил по нескольку часов; он не изменил этой привычке и сегодня и только что вернулся домой.

– Кронсбергские лошади будут рады, когда этот любимец пустынь наконец уберется, – заметила Ульрика, – а их хозяева перекрестятся обеими руками; ведь он портит им лошадей. Опять скакал сегодня, как угорелый; достаточно взглянуть на несчастное животное.

– Эрвальд не может обойтись без того, чтобы не ездить несколько часов в день, – сказала Зельма. – Он слишком привык к этому, ведь это связано с его деятельностью.

– Так пусть бы ездил по-человечески, а не привозил сюда своих диких африканских привычек, – проворчала Ульрика, по-прежнему питая неприязнь к Рейнгарду. – К слову сказать, ваш «знаменитый гость» не доставляет вам в последнее время особенного удовольствия; ему угодно быть постоянно не в духе, а сегодня, когда он вернулся из Бурггейма и сейчас же бросился на лошадь, лицо у него было темнее тучи.

– Я тоже нахожу, что он сильно расстроен, – согласилась Зельма, – но это понятно, ему тяжело расставаться с Зоннеком.

– Я рада, что Зоннек остается здесь, – сказала Ульрика, для которой Зоннек был «единственным человеком». – Вашего Эрвальда я от всего сердца дарю дикарям; с его привычками ему самое подходящее место в Африке, где он может разыгрывать из себя повелителя и мучить людей и животных. Ему бы быть предводителем племени дикарей; это не то, что Зоннек, который поселился себе в Германии, как разумный человек. Он придет вечером?

– Да, обещал, а Эльзы мы не увидим; она прислала мне сказать через моего мужа, что будет у леди Марвуд.

Громкое «ура» возвестило, что приготовления закончены. Мальчики примчались со всех ног звать мать и тетку, чтобы те взглянули на приготовленные чудеса; дамы изъявили согласие, и компания двинулась к дому.

Эрвальд сидел в своей комнате, в которой все уже было уложено в дорогу. По его лицу было видно, что усталость не дала ему покоя, а между тем вечером, при последнем свидании с Лотарем, ему необходимо было казаться спокойным. Впрочем, самое трудное было уже позади, оставалось перенести только это последнее испытание.

Послышались поспешные шаги, дверь распахнулась, и на пороге показался Бертрам с растерянным лицом.

– Вы здесь, Эрвальд? – торопливо крикнул он. – Надо ехать в Бургсдорф, сейчас оттуда прибежал посыльный. Там несчастье… с Зоннеком.

Рейнгард, укладывавший в портфель какие-то бумаги, выпустил их из рук и вскочил.

– С Лотарем? Что такое?

– Он пробовал или чистил пистолет, знаете, тот, что собирался подарить вам. Или проклятая штука оказалась заряженной, или случилось что-то другое, только заряд попал ему в грудь. Рана, очевидно, не шуточная, потому что Лотарь без сознания. Посыльный думает, что он умирает.

Эрвальд застыл на месте. У него, привыкшего ко всевозможным ужасам, казалось, отнялись руки и ноги при этом известии; то, что выражалось на его лице, было больше чем испуг; это было предчувствие чего-то ужасного, чудовищного.

– Я велел запрягать, – продолжал Бертрам. – Через десять минут экипаж будет подан. Мы поедем мимо леди Марвуд и захватим Эльзу. Боже мой, Эрвальд, вы совсем растерялись! Может быть, это еще преувеличено; не следует сейчас же воображать худшее. Прежде всего, надо ехать.

Последние слова заставили Эрвальда опомниться. Он бросился к окну, распахнул его и крикнул негру, только что выводившему лошадь за ворота:

– Давай лошадь, Ахмет! Я поеду! Поезжайте скорее, Бертрам, гоните лошадей. Я поеду вперед!

Он сбежал в сад, вырвал из рук Ахмета поводья и вскочил на лошадь. Она еще не отдохнула от предыдущей скачки и вздумала возмутиться, но всадник погнал ее, как безумный. Он бешеным галопом пронесся через курорт, через мост, через город и вверх по дороге к Бурггейму; перед воротами он спрыгнул, предоставив лошадь самой себе, и бросился в дом.

Зоннек лежал на диване в своей комнате с подушкой под головой, без движения, с закрытыми глазами, без признаков жизни; старик Бастиан и одна из служанок суетились вокруг. Сюртук был расстегнут, рубашка в крови; очевидно, кровь еще не удалось остановить. Эрвальд подбежал к дивану, не теряя времени на расспросы, снял повязки и начал осматривать рану. Бастиан принялся рассказывать, что знал. Он услышал выстрел из сада, сейчас же пришел наверх и нашел барина плавающим в крови. У Зоннека хватило еще сил сказать несколько слов, чтобы объяснить, как случилось несчастье, потом он потерял сознание. По его словам, он чистил пистолет, тот выстрелил, и пуля, находившаяся в дуле, попала ему в грудь.

Эрвальд слушал, не говоря ни слова. С той минуты, как он увидел рану, его лицо побледнело так же, как лицо раненого, но он с обычным присутствием духа делал все, чего требовали обстоятельства. Он послал девушку за водой, приказал Бастиану принести домашнюю аптечку и наложил пока повязку из того, что было под рукой.

Боль от прикосновения к ранам заставила Зоннека очнуться; он медленно открыл глаза.

– Рейнгард, ты? – прошептал он.

– Не говори, не двигайся, а то кровь опять пойдет, – задыхаясь, сказал Рейнгард, оканчивая перевязку, но раненый сделал слабое отрицательное движение.

– Оставь… не стоит… Неосторожность… пистолет выстрелил… Я не знал…

Он замолчал, потому что Эрвальд наклонился над ним, и его глаза буквально впились в лицо больного; в этом взгляде, полном безмолвного смертельного страха, читался ужасный вопрос, хотя губы не произносили его.

Зоннек понял его.

– Соберись же с духом, – еле слышно прошептал он. – Будь мужчиной!

– Лотарь! – вдруг вскрикнул Эрвальд. Это был вопль дикого отчаяния. – Лотарь!

При этом восклицании Зоннек слегка вздрогнул и отвернулся.

– Оставь!.. Ты делаешь мне больно…

Эрвальд упал на колени и громко разрыдался. Он не знал слез с детских лет; в рыданиях этого железного человека было что-то потрясающее.

– Мой бедный мальчик! – мягко сказал Зоннек. – Ты очень любил меня, я знаю. Я поручаю тебе самое дорогое, что у меня есть, – Эльзу. Возьми ее под свою защиту.

– Нет, нет! – с ужасом вскрикнул Рейнгард. – Никогда! Ты не должен требовать этого.

Тяжелая, холодная рука умирающего опустилась на его руку, и его голос в приливе последней энергии зазвучал почти повелительно:

– Я хочу этого! Уважай мою последнюю волю!

Эрвальд бросился к нему на грудь и обхватил его руками; он видел, что здесь уже нечего остерегаться. Но он услышал только то же требование, произнесенное уже угасающим голосом:

– Эльза… не оставляй ее одной на свете… Обещай, Рейнгард… дай слово!

Глубокие серые глаза Лотаря не отрывались от лица молодого друга, и близость смерти придавала им что-то неземное; в них не было упрека, они выражали только всепрощающую любовь человека, которому друг был, может быть, дороже, чем молодая жена.

Рейнгард хотел запротестовать, отказаться, но этот неземной взгляд требовал от него, чтобы жертва была принесена не напрасно, чтобы кровь, бежавшая из раны, лилась недаром. Он опустил голову на холодеющую руку умирающего, прижался к ней губами и произнес:

– Я… обещаю!

Это были последние произнесенные слова. Глубокое молчание царило в комнате, залитой золотым сиянием заходящего солнца, как когда-то в комнате другого умирающего, в далекой Африке. Только здесь в окна смотрели снежные горные вершины, и жизнь, угасающая здесь, была лишь благом для окружающих, даже смерть была благом.

Рейнгард держал умирающего Зоннека в объятиях, сдерживая бурю своего отчаяния; он не хотел опять «делать больно» другу. Без звука, без движения он смотрел, как меркли глаза Лотаря, и принял его последний вздох. Тогда он опустился на его грудь сломленный, без сил.

Поспешно подъехавший экипаж остановился у ворот. Он привез врача, который был уже не нужен, и молодую вдову.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27