Элизабет Вернер.

Мираж



скачать книгу бесплатно

– Да, пытался наставить его на путь истины, но, разумеется, безуспешно. Он окончательно стал ипохондриком и все больше поддается своей мании. Я рад, что вы здесь, вы хоть на несколько часов наводите его своими рассказами на другие мысли. Вы да я – единственные люди, для которых отворяются двери этого заколдованного замка.

– И мне пришлось почти насильно ворваться, – сказал Зоннек с мимолетной улыбкой. – В прошлом году профессор встретил меня далеко не любезно, но посовестился указать на дверь бывшему ученику и другу; потом, так как враждебный прием не испугал меня и я стал приходить, он, в конце концов, привык к моим посещениям и, я думаю, почти скучал без них зимой.

– Да, мне кажется. Старика приходится буквально принуждать к тому, что ему полезно. Сегодня он опять в желчном настроении, будет вам с ним возня. Я, по обыкновению, поругался с ним и высказал ему правду в глаза. Только едва ли это поможет. Мне жаль бедную девочку Эльзу; она заживо погребена в этом мрачном доме, в обществе выжившего из ума деда, который ненавидит все, что связано с жизнью и радостью.

– Она никогда не знала радости, – сказал Зоннек с подавленным вздохом, – а если и знала в детстве, то давно забыла. Кажется, она не чувствует ее отсутствия.

– Да, она получила хорошую дрессировку, – сердито согласился доктор. – Старик – тиран в своем доме, и горе тому, кто не подчиняется его воле беспрекословно. Но перейдем к вам. Как вы себя чувствуете?

– Очень сносно. За две недели я почувствовал значительное облегчение. Вся моя надежда на кронсбергские воды.

– И вы недаром надеетесь на них, – уверенно сказал Бертрам. – В прошлом году мы достигли такого успеха, что я жду еще большего улучшения от повторного курса лечения. Но вам придется провести здесь все лето; горный воздух для вас – лекарство.

– Я знаю и уже устроил свои дела сообразно с этим. Но я желал бы поговорить с вами подробнее. Я не помешаю, если пройдусь с вами немножко?

– Нисколько. К старому ворчуну вы еще поспеете.

Они пошли вместе. Зоннек застегнул пальто, потому что подул свежий ветер; он уже не располагал прежним железным здоровьем. В минувшие десять лет он сильно постарел; мускулистая фигура держалась устало, лицо имело, несомненно, болезненный вид, волосы поседели, глубокие серые глаза, и прежде смотревшие серьезно, стали мрачны. Но стоило взглянуть в его темное, покрытое морщинами, лицо, чтобы, даже не зная его, угадать в нем выдающуюся личность.

– Я хочу задать вам один серьезный вопрос, – заговорил он. – Мне предстоит сделать кое-какие распоряжения и, может быть, принять важное решение, и потому я…

– Надеюсь, речь идет не об Африке? – перебил его доктор. – Я никогда не скрывал от вас, что о возвращении туда не может быть и речи. Ваша болезнь – следствие тропического климата и утомительных путешествий, и дело было очень серьезно, когда вы приехали сюда в прошлом году. Вам следовало раньше вернуться на родину.

По лицу Зоннека пробежала грустная улыбка.

– Вам нет надобности говорить мне это; я и сам это чувствую и, собственно говоря, давно уже чувствовал, еще тогда, когда заболел после большой экспедиции в центральную Африку.

Но все-таки я еще несколько лет крепился и думать не хотел о том, чтобы отказаться от своего дела и провести остаток жизни в праздности, пока, наконец, не свалился. Последняя болезнь была для меня жестоким уроком; я примирился с необходимостью и решил остаться в Германии.

– Браво! Если так, то мы можем вести дальнейшие переговоры. Что же вы хотите знать?

– Стоит ли мне вообще принимать какие-либо решения и заново перестраивать жизнь – словом, излечима ли моя болезнь? Говорите откровенно; я столько раз смотрел в глаза смерти и так мало дорожу жизнью, что спокойно выслушаю смертный приговор. Я боюсь только одного: остаться на всю жизнь больным человеком. Как бы то ни было, я хочу знать, что меня ждет. Поэтому скажите мне правду.

– Не бойтесь, приговор будет милостивый. Когда вы уезжали от нас осенью, я еще не решался высказать свое мнение; надо было пережить зиму, первую зиму, которую вы должны были провести в Европе. Теперь я убежден, что ваша болезнь излечима, только надо запастись терпением и не ждать, что здешние воды в несколько месяцев излечат то, что приобретено за двадцать лет пребывания под тропиками. Правда, прежнего железного здоровья вам не вернуть, это я вам говорю откровенно, и об усиленном физическом или умственном труде нечего и думать, но, если вы останетесь в Европе и устроите свою жизнь сообразно с вашими теперешними силами, то я могу поручиться за ваше выздоровление.

Глубокий вздох вырвался из груди Зоннека, и легкий румянец окрасил его бледное лицо. Он как бы невольно оглянулся назад, на старый дом.

– Значит, вы обещаете мне жизнь и относительное здоровье? – тихо спросил он. – Это больше, чем я смел надеяться. Но если я попытаюсь на основании ваших слов начать… новую жизнь, то пусть ответственность падет на вас.

– Будьте спокойны! – засмеялся доктор. – Если бы даже решением, о котором вы только что говорили, была женитьба, то я не возьму своих слов назад. Собственно говоря, в этом не было бы ничего удивительного, раз вы решили остаться в Германии. У вас седые волосы, но это не мешает делу; обладая всемирной известностью, вы можете посвататься за самую молоденькую девушку, не опасаясь получить отказ. Я полагаю, большая часть наших дам сочла бы за честь стать супругой знаменитого Зоннека.

– Пожалуйста, без комплиментов! – защищался Зоннек. – Сначала вылечите меня.

– Непременно вылечу уже ради одной рекламы Кронсбергу! Мы уже поставили на ноги одну герцогиню; если же за нашими водами будет числиться чудесное исцеление величайшего исследователя Африки, то их ждет всемирная слава. Итак, могу вас уверить, что вам нет никакой надобности чувствовать себя отверженным. В этом году предвидится очень удачный сезон; большинство квартир уже заранее занято. Пока съехалось мало – ведь мы еще не совсем освободились от снега – но уже на следующей неделе ожидается интересная гостья, английская аристократка леди Марвуд.

– Марвуд? – оживленно воскликнул Зоннек. – Неужели это…

– Ваша старая знакомая, дочь нашего бывшего консула в Каире, умершего пять лет тому назад. Я видел ее несколько раз в Луксоре, и там же она и обручилась с лордом Марвудом. Это случилось в тот самый день, когда вы с Эрвальдом отравились в вашу знаменитую экспедицию.

– В тот самый день! – медленно повторил Зоннек. – Я знаю, Осмар говорил мне.

Эти слова прозвучали как-то странно и грустно, но Бертрам не заметил этого и продолжал:

– Как раз когда в апреле я приехал в Каир за невестой, с невероятной пышностью праздновалась их свадьба; в городе ни о чем другом не говорили, а вслед за тем новобрачные уехали в Англию. Позднее я слышал, что это – далеко не счастливый брак; молодая женщина больше жила в Каире с отцом, чем в Англии с мужем; потом говорили даже, что они разошлись.

На последнюю фразу Зоннек ничего не ответил и только спросил:

– Где же теперь леди Марвуд?

– В Риме, по крайней мере, заказ на квартиру пришел оттуда. Она наняла большую виллу и везет с собой целый придворный штат, экипажи и прислугу. Вероятно, вы будете у нее?

– Непременно; ведь я был другом ее отца. Однако мне пора вернуться. Пойду к Гельмрейху.

Они расстались. Бертрам пошел дальше в город, подумав с добродушной насмешкой.

«Он утверждает, будто спокойно выслушал бы смертный приговор, а между тем буквально вспыхнул, когда я обещал ему, что он будет жить. Да, все мы цепляемся за этот жалкий мир и за эту «подлую» жизнь, как выражается тот старик. Что касается меня, то я чувствую себя в этом мире превосходно».

18

Профессор Гельмрейх поселился в Кронсберге около четырнадцати лет тому назад, когда это был еще незначительный городок. Он провел здесь лето ради укрепления здоровья горным воздухом, а осенью уже купил Бурггейм, который в то время продавался.

Десять лет тому назад он взял к себе внучку, но приезд восьмилетнего ребенка не внес никаких перемен в его отшельнические привычки. Девочка была осуждена на тот же образ жизни, какой вел ее дед, и была совершенно лишена общества сверстниц.

Гельмрейх сам учил ее, чтобы оградить от контактов с другими детьми в школе. Так росла маленькая Эльза в старом, мрачном доме, без подруг, без детских радостей, в обществе старого, сурового чудака-деда.

Когда Зоннек, расставшись с Бертрамом, подошел к воротам Бурггейма, в саду раздался яростный лай; примчавшаяся громадная собака, грозно поднявшись на задние лапы, уперлась передними в решетку, не позволяя посетителю войти.

– Тише, Вотан! Это – я! – крикнул гость.

При звуке знакомого голоса лай Вотана перешел в радостный визг. Это была великолепная собака гигантского роста и, очевидно, гигантской силы; ее густая темно-серая шерсть была разрисована черными полосами, мощная голова, украшенная настоящей гривой, напоминала волчью. Только что так сердито лаявший цербер теперь ласково увивался вокруг гостя, махая хвостом, и проводил его до самого дома.

Лай привлек второго сторожа; внизу каменной лестницы появился коренастый старик в парусиновой куртке, с загрубелой угрюмой физиономией; по-видимому, он был весьма не прочь пустить в дело против пришельца тяжелую лопату, бывшую у него в руках. Однако, когда он увидел, кто пришел, его хмурое лицо немножко просветлело. Он снял шляпу и пробурчал: «Здравствуйте!», потом отступил в сторону, пропуская гостя, и торопливо отправился запирать ворота. Зоннек невольно улыбнулся, и он не был избавлен от «инстанций».

Профессор сидел в своем кабинете, такой же большой и такой же мрачной комнате, как гостиная по другую сторону коридора. Здесь всюду были книги; полки занимали все стены до самого потолка, не оставляя места ни для чего другого. У окна стоял письменный стол, заваленный бумагами и книгами, а перед ним – кожаное кресло. Против этого окна часть ветвей на елях была срезана, чтобы было светлее для работы, зато перед другими окнами деревья разрослись так густо, что в комнате стоял полумрак.

Профессор сидел в кресле, а против него на низенькой скамейке помещалась молоденькая девушка; она читала ему вслух, но при входе гостя тотчас встала.

– Здравствуйте, фрейлейн Эльза, – сказал Зоннек, протягивая ей руку. – Как поживаете, профессор? Я слышал, не совсем хорошо? Я только что встретил нашего славного доктора.

– Да, он опять мучил меня своими предписаниями да приказаниями, – проворчал профессор. – Помочь мне он, конечно, не может. Садитесь, Лотарь! Можешь идти, Эльза.

– Сначала я подам тебе вино, дедушка, – напомнила ему молодая девушка.

– Оставь меня в покое! Я не хочу вина.

– Но доктор поручил мне…

– Черт бы побрал его! Говорю тебе – не хочу!

Эльза замолчала и, как бы ища помощи, посмотрела на Зоннека; тот не колеблясь вмешался.

– Я думаю, вам хочется иметь силы для работы, чтобы продолжать свой большой труд, – спокойно сказал он – В вашем возрасте без подкрепляющих средств не обойдешься; вы сами это понимаете.

– Бертрам запретил мне работу, – сердито возразил Гельмрейх, которого визит доктора привел в отвратительное расположение духа.

– Не запретил, а только ограничил. И в этом он совершенно прав. Берите пример с меня. Вы думаете, мне легко, при моей непривычке беречься, подчиняться докторским предписаниям, но я считаюсь с необходимостью, и все мы должны с ней считаться.

Спокойный, уверенный тон Зоннека произвел впечатление на упрямого старика.

– Ну, пожалуй, давай вино!

Эльза подошла к столику у другого окна и налила из графина в стакан крепкого темного вина. Зоннек следил за движениями молодой девушки, которую когда-то держал на руках ребенком, а теперь увидел через десять лет взрослой.

В этой высокой, стройной девушке не было ни одной черты, напоминающей маленькую жизнерадостную девочку, которая умела так обворожительно ласкаться и так вспыхивать гневом и упорством, когда ее сердили. Эльза фон Бернрид была красавицей; то, что тогда таилось в бутоне, теперь развернулось во всей прелести юности и свежести, но в ее внешности было что-то странно холодное, серьезное, и молодое личико имело почти суровое выражение. А между тем этой девушке было всего лишь восемнадцать лет.

Белокурые волосы были разделены пробором на две стороны и заплетены в две тяжелые, отливающие золотом, косы, которые обвивали голову, образуя как бы корону. Но это было единственное украшение девушки, потому что и серое домашнее платье, и гладкий белый передник были просты до крайности. Все движения Эльзы, при всей своей грации, поражали каким-то однообразием, размеренностью; ее удивительная молчаливость и сдержанность дополняли впечатление чего-то странного, находившегося в полном противоречии с ее красотой и молодостью.

Она поднесла налитый стакан деду, тот взял его с отвращением и коротко и повелительно повторил приказание:

– Ступай! Мы хотим быть одни.

Эльза молча повиновалась. Она, видимо, привыкла к такому обращению. Зоннек проводил ее глазами и сказал вполголоса:

– Вы воспитали себе очень покорную внучку, профессор.

– Да, но чего мне это стоило! – хладнокровно ответил Гельмрейх. – Вы не можете себе представить, сколько мне было хлопот вначале с этой избалованной девочкой, привыкшей все делать по-своему и понятия не имевшей о том, что значит послушание! При всяком удобном случае она выказывала упорство и страстность, с которыми не было слада. Я справился с ней, но мне пришлось прибегнуть к самым крайним средствам… Вы опять хмуритесь, Лотарь! Я давно знаю, что вы считаете мой метод воспитания жестокостью; вы довольно часто давали мне это понять. Но я знаю по опыту, что будет, когда ребенка балуют и боготворят, когда исполняют каждое его желание и дают ему полную свободу. Я больно поплатился за это; результатом этого были несчастье и позор.

– Позора вы не видели от своей дочери; родители Эльзы были в законном браке, – твердо сказал Зоннек. – Они обвенчались, хотя и без благословения отца.

Гельмрейх захохотал жестко и презрительно.

– Да, без благословения отца! Это значит, что она бежала со своим возлюбленным, и весь университет показывал потом пальцем на своего ректора, которого осрамила родная дочь. Лучше молчите! Я и теперь еще не в состоянии вспоминать об этом и не хочу вторично переживать такую историю. Потому-то я и воспитал Эльзу так, а не иначе.

– И при этом сломали ее истинную натуру. Впрочем, вы именно этого и хотели.

– Совершенно верно! Именно этого я и хотел, потому что это для Эльзы – величайшее благодеяние. Я слишком хорошо знаю, от кого она получила эту «натуру», это строптивое своеволие, эту не знающую меры страстность, возмущающуюся против всяких ограничений и обязанностей. В восьмилетней девочке уже сказывалась кровь отца, этого негодяя, укравшего у меня дочь…

– Людвиг фон Бернрид уже десять лет в могиле – оставьте его в покое! – серьезно остановил его Лотарь.

Тем не менее раздраженный старик продолжал с язвительной насмешкой:

– Вы, наверно, горько оплакивали своего закадычного друга, а ведь он и вас надул, когда вы устроили ему это свидание. Лотарь, этого я вам и до сего дня не простил!

– Я был уверен, что речь шла о прощании, Бернрид дал мне слово.

– И нарушил его! Бесчестный мерзавец!

Зоннек вдруг встал и подошел к нему.

– Довольно, профессор, если вы не хотите выгнать меня! То обстоятельство, что Людвиг нарушил слово, было для меня жестоким ударом; это было мне тяжелее, чем ваши упреки, но он искупил свою вину своей разбитой жизнью и горьким смертным часом. Смерть загладила его преступление, и я не допущу, чтобы вы еще и в могиле позорили его.

Зоннек говорил так решительно, что озлобленный старик замолчал и угрюмо откинулся на спинку кресла.

– Оставим воспоминания, – пробурчал он. – Вы знаете, я их не выношу.

– Разве я их вызвал? Вы сами терзаете себя ими. Оставим этот разговор! Вы еще вчера хотели о чем-то поговорить со мной, только вам слишком нездоровилось.

– Да, и вчерашний припадок показал мне, что я не должен терять время, если хочу сделать распоряжения; мои дни сочтены.

– Доктор полагает, что вам не угрожает опасность, – возразил Зоннек, снова садясь.

Профессор презрительно пожал плечами.

– Он и мне сказал то же, должно быть, чтобы утешить меня. Смешно! Как будто большое удовольствие в продолжение еще нескольких лет влачить это жалкое, немощное тело! А что касается самой жизни, этого подлого существования, доставляющего только горе и лишения, то я уже двадцать лет сыт ею по горло. Я желал бы только закончить свой последний труд; на это довольно нескольких месяцев, а там пусть приходит конец, и чем скорее, тем лучше.

В словах старика было столько суровой горечи, что в его презрении к жизни невозможно было сомневаться. Лотарь давно знал это и давно отказался от возражений. И теперь он только заметил с упреком:

– А ваша внучка?

– Эльза? О ней-то я и хотел поговорить с вами. Бурггейм все-таки стоит чего-нибудь, особенно с тех пор, как знаменитый мировой курорт начал шириться во все стороны. Мое владение не заложено, и если продать его после моей смерти, то Эльза будет обеспечена, хотя и скромно. Но куда девать девочку? Я больше ни с кем не знаюсь и порвал все связи.

Зоннек слушал молча, не перебивая его.

– Хотите поручить Эльзу мне? – спокойно спросил он.

– Вам? – Гельмрейх посмотрел на него с удивлением. – Но ведь вы опять уедете в Африку, как только поправитесь?

– Нет, я решил остаться в Германии, хотя это – не добровольное решение. Бертрам объяснил мне, что я должен избегать тропического климата, если хочу жить и быть здоровым. Я не богат, но все-таки располагаю достаточными средствами, чтобы прожить независимо. Я поселюсь где-нибудь в Германии.

Мрачное лицо профессора все больше прояснялось по мере того, как говорил Зоннек, и под конец он с необычайной живостью выпрямился в кресле.

– Вы снимаете бремя с моей души, Лотарь! На такой исход я никак не рассчитывал. Теперь я, умирая, передам все в ваши руки и сделаю вас опекуном Эльзы. Вы достаточно стары, чтобы быть ей отцом. Ну, не пугайтесь, я говорю не в буквальном смысле; я никогда не потребую, чтобы вы взяли на себя такую обузу.

Действительно, Лотарь сделал невольное протестующее движение при слове «отец», но потом по его лицу пробежала улыбка.

– Обузу! – повторил он вполголоса. – Вы в самом деле считаете Эльзу обузой?

– Девушка – всегда обуза! – жестко проговорил Гельмрейх. – Вы думаете, мне легко было в мои годы принять в дом ребенка, подрастающую девушку, да еще играть при ней роль воспитателя? Я должен был сделать это волей-неволей, потому что, как-никак, а воспитать девочку надо было. Но от вас, разумеется, никто не потребует жертв; вы должны будете только пристроить Эльзу в какой-нибудь тихой, скромной семье. Я сейчас же сделаю приписку к завещанию относительно вашего опекунства и дам вам неограниченные полномочия; вот и дело с концом!

В словах профессора не было и следа сердечности или действительной заботы о внучке; они ясно показывали, что он в самом деле смотрит на нее как на обузу. Он, очевидно, был рад, что отделался от хлопот, которые скорее сердили его, чем беспокоили.

Зоннек резко встал и с почти нескрываемым недовольством ответил:

– Вы довольно бессердечно относитесь к своей внучке, профессор! Ей все время приходится расплачиваться за то, что она – дочь своего отца.

– Покорнейше прошу без нравоучений! Я их не желаю! – с раздражением крикнул Гельмрейх, но тотчас сдержался и продолжал уже мягче. – Неужели вы уже уходите? Я хотел прочесть вам одно место из последней главы.

– Потом… если позволите. Мне надо поговорить с Эльзой.

– О чем это? – проворчал профессор. – Пожалуй, опять о режиме, который изобрел для меня этот Бертрам? Не переношу я этого человека, вечно считающего себя правым.

Лотарь ничего не ответил и направился к двери, коротко проговорив:

– До свиданья!

Гельмрейх взял перо и принялся за просмотр рукописи, лежавшей перед ним на столе.

Эльза сидела в гостиной у окна с работой. Лотарь остановился на пороге и с минуту смотрел на нее. Сегодня, в пасмурный, дождливый день, здесь было еще темнее и неуютнее, чем обычно; единственным светлым пятном была белокурая головка девушки, склоненная над работой.

– Сидите, сидите, Эльза! – сказал Зоннек, быстро подходя, потому что она собиралась встать. – Мне надо поговорить с вами о серьезных вещах. Вы согласны выслушать меня?

Эльза взглянула на него с удивлением; она не привыкла, чтобы с ней о чем-нибудь говорили, а еще менее привыкла к тому, чтобы ее спрашивали, хочет ли она слушать. Но она не выразила ни малейшего любопытства, а только утвердительно наклонила голову и молча стала ждать объяснения.

Однако прошло несколько секунд, прежде чем Зоннек заговорил. Человек, изъездивший полмира и имевший дело с самыми разнообразными и самыми высокопоставленными людьми, здесь странно робел; он не знал, как приступить к разговору. Яркая краска на его лице, неуверенный звук голоса выдавали с трудом сдерживаемое волнение, когда он, наконец, начал:

– Ваш дедушка очень плохо чувствует себя в последнее время, и вам достается от этого, не правда ли? Надо помнить, что он болен, а больной человек невольно мучит окружающих, даже тех, кого любит.

– Дедушка не любит меня, – жестко сказала молодая девушка.

– Эльза!

– Нет, он никогда не любил меня, и тогда не любил, когда я приехала к нему маленьким ребенком, а мой отец…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27