Элизабет Вернер.

Мираж



скачать книгу бесплатно

Рейнгард первый прервал молчание. Очевидно, он почувствовал, как подействовала его встреча на Зинаиду, потому что в его голосе слышалась просьба о прощении.

– Благодарю вас, Зинаида, за то, что вы дали мне возможность проститься. Мое предложение было принято так, что я не мог и не должен был требовать свидания. Вы сами должны это понимать.

Зинаида не понимала этого, но довольно было его мягкого, просительного тона, чтобы обезоружить ее. Отец был прав: она была вся во власти этого человека. Стоило ему выказать ей любовь, и вся ее душа устремилась к нему.

– Вы чувствуете себя оскорбленным, – тихо сказала она. – Я вполне понимаю это и могу сказать только, что и мне так же тяжело, что я всей душой страдаю вместе с вами. Оттого я и пришла, и…

Она не окончила; ее глаза с боязливым вопросом старались встретиться с его глазами.

– И мы должны проститься, – договорил он.

– Сегодня же, Рейнгард? Я думала – завтра.

– Это невозможно. Наши люди сегодня, наконец, прибыли, и мы не можем больше терять ни одного дня. Мы выезжаем завтра на рассвете, и у меня не будет свободной ни минуты. Выступление вроде нашего, с целым караваном, не может не привлечь к себе внимания, все жильцы гостиницы соберутся для проводов, весь Луксор сбежится; ведь это – событие для деревни.

Зинаида сдвинула назад капюшон, закрывавший ее голову. Луна ярко осветила ее лицо; оно было бледнее обычного, но на нем было почти торжество.

– Я знаю и не хочу видеть вас наедине, Рейнгард. Отец думает, что ваш отъезд означает для нас разлуку, а он, напротив, соединит нас, – сказала Зинаида.

Эрвальд посмотрел на нее с недоумением.

– Я не понимаю вас. Что вы собираетесь делать?

– Я все сделаю ради тебя! – страстно воскликнула она. – Запрещение отца не оторвет меня от тебя; ты найдешь меня достойной себя! Завтра утром я буду там и прощусь с тобой при всех; все узнают, что мы помолвлены, и ты заключишь меня в объятия, как свою невесту. Потом я пойду к отцу и скажу ему, что сделала; тогда он уже не разлучит нас. – Молодая девушка пылала торжеством и, увлеченная своим смелым планом, не замечала молчания Рейнгарда. Счастливая, победоносная улыбка играла на ее губах, и она продолжала несколько тише, но с горячим чувством: – Ты видишь, нам нет надобности так трусливо прятаться от посторонних глаз; если нас застанут здесь, то лишь узнают сегодня то, что будет известно завтра всем, и всякий признает за женихом и невестой право прогуляться вместе в последний вечер перед разлукой.

Рейнгард все еще молчал. Только теперь он спросил с расстановкой:

– А господин фон Осмар?

– Отец согласится, должен будет согласиться, когда я сделаю это; ему не останется ничего другого.

– О, да, он согласится, – сказал Эрвальд резко и с горечью, – но от всей души будет проклинать авантюриста, который был настолько ловок, что сумел в последнюю минуту завладеть своей жертвой. Неужели я должен напрашиваться на то, чтобы мне еще раз сказали это?

– Рейнгард!

– Нет, видит Бог, я этого не сделаю! Довольно с меня и одного раза!

Он порывисто отвернулся.

Зинаида утратила всякое мужество.

Она ни минуты не сомневалась, что любимый ею человек встретит со страстным восторгом ее план, который непременно должен был привести к цели, и вдруг он так принял его! Опять ледяная рука сжала ее горячо бьющееся сердце.

– Ты думаешь лишь о том, что тебе нанесли оскорбление, – сказала она дрожащим голосом. – Неужели наша любовь ничего не значит для тебя в сравнении с этим? Я ведь отдаю тебе все, всю свою жизнь! Тебе мало этого?

Рейнгард обернулся. Он увидел страдание на ее прекрасном лице, горячие слезы в темных глазах и почувствовал жгучее раскаяние; он схватил руки молодой девушки и прижал их к губам.

– Прости! Я неблагодарен и не заслуживаю твоей любви! Я чувствую все величие жертвы, которую ты хочешь принести мне, но… не могу принять ее!

Зинаида вздрогнула. Ее глаза со смертельным испугом остановились на его лице.

– Ты хочешь, чтобы я, уехав теперь, оставил тебя одну вести борьбу, в которой я не буду в состоянии тебе помочь? Ты хочешь, чтобы я примирился с тем, что тебе будут ежедневно внушать позорные подозрения относительно меня, в то время как я буду далеко? А когда я вернусь… В этой экспедиции я могу сделать себе имя, приобрести положение, но богатства и дворянского герба я не добуду, а твой отец требует их от претендента на твою руку. Если мы и вынудим его теперь согласиться, я, как был, так и останусь для него авантюристом, наметившим себе жертвой богатую наследницу.

– Опять эти несчастные слова! – с отчаянием воскликнула Зинаида. – Неужели ты не можешь забыть их?

– Нет, – угрюмо ответил Эрвальд.

– Даже ради меня? Ведь отец не думал того, что говорил; он сказал это лишь для того, чтобы разлучить нас. Рейнгард, ради меня!

– Нет, Зинаида, я не могу.

– В таком случае ты не любишь меня! – воскликнула она вне себя. – Ты никогда не любил меня!

– Неужели я должен ради своей любви терпеть унижения? – спросил он жестким голосом. – Если бы я мог вырвать тебя из твоего окружения и взять с собой, я попробовал бы подвергнуть твою любовь испытанию; но ты знаешь, что это невозможно, а в дом твоего отца я не войду никогда, даже через много лет. Я ненавижу его, потому что он нанес мне оскорбление, за которое я не могу отомстить. Он – твой отец; вини его, а не меня; своими словами он вынес приговор нашей любви.

Зинаида невольно отшатнулась при этой вспышке безграничной ненависти, предметом которой был ее отец, до сих пор обожавший ее. Она видела, что любовь бессильна против этой ненависти, но чувствовала также, что истинная любовь говорила бы другим языком.

Колоссальные каменные изваяния, облитые ярким лунным светом, хмуро и неподвижно смотрели на двух людей, пришедших со своим счастьем и страданиями в это древнее святилище, где давно умолкла всякая жизнь; и опять казалось, будто по ним пробегает какой-то таинственный трепет. Может быть, это было дыхание ветра, залетавшего сюда из пустыни или с Нила и замиравшего здесь, только во дворе древнего храма слышались шепот и вздохи. Может быть, то был отзвук песни, старой, как само человечество, раздавшейся уже тогда, когда люди еще преклоняли колени перед этими изображениями, и теперь доносившейся до детей настоящего, песни о разлуке и прощанье навсегда.

Наступила долгая, тягостная пауза. Зинаида прислонилась к подножию статуи Рамзеса; она была бледна как смерть, когда медленно повернула лицо к Рейнгарду, мрачно смотревшему в землю, и тихо спросила:

– Значит… ты отказываешься от меня?

– Нет, – глухо возразил он. – Но спроси самое себя, какие могут быть отношения между мной и твоим отцом?

– Моим отцом! – повторила она с безграничной горечью. – Ну да, он разлучил нас, но я все-таки нашла дорогу к тебе и указываю тебе путь, который, несмотря ни на что, привел бы нас друг к другу. Но… ты не хочешь идти по нему!

– Ты несправедлива ко мне! – с жаром возразил Рейнгард. – Повторяю, я не имею права принять твою жертву из-за тебя же самой.

– Если бы ты любил меня, ты принял бы эту жертву с такой же радостью, с какой я приношу ее тебе; ты не стал бы рассуждать и сомневаться. Ты отказываешься, значит, мы должны расстаться.

Эрвальд боролся с собой; ему нелегко было отказаться от прелестной девушки, так безгранично любившей его. Еще раз он стоял на распутье. Одно горячее, от души сказанное слово любви, раскрытые объятия – и девушка, несмотря ни на что, была бы его; глаза, с такой боязнью устремленные на него, казалось, молили его об этом слове, но оно не было произнесено; гнев оказался сильнее любви.

– Да, должны, – мрачно сказал он наконец. – Судьба неумолимо разлучает нас навсегда.

Зинаида выпрямилась. Ее губы еще дрожали, но глубоко уязвленная гордость высоко подняла голову, когда, этот человек, всегда все бравший с боя, так спокойно покорился «судьбе», с которой она была готова бороться.

– Так прощай! – беззвучно сказала она.

Рейнгард привлек ее к себе и поцеловал в лоб.

– Прощай, Зинаида! Прости, что я вмешался в твою жизнь и принес тебе горе. Я никогда тебя не забуду!

Молодая девушка, не отвечая, высвободилась из его объятий и пошла. Может быть, она надеялась, что он бросится за ней, удержит ее, но он не двигался с места и смотрел ей вслед. Он видел, как ее белая фигура прошла через двор, войдя в широкую полосу лунного света, озарявшего колонны, и исчезла в тени этих колонн. Неужели, действительно, это уходило его счастье? Неужели он оттолкнул его от себя?

Рейнгард остался один с неподвижными каменными гигантами, и опять в стенах храма пронесся шепот, как бы слетавший с призрачных уст, но в нем не было ответа на его вопрос.

16

День едва занимался, когда все население Луксора и большая часть проживающих здесь иностранцев уже собрались на берегу; предстояло редкое зрелище – отправление в путь экспедиции под предводительством одного из знаменитейших исследователей Африки. Она, действительно, представляла целый караван.

Зоннек решил часть дороги проделать сухим путем вверх по течению Нила. Люди, верховые лошади и вьючные животные были уже переправлены на противоположный берег, а сейчас отчалила и лодка, в которой находился руководитель экспедиции со своим молодым товарищем. Было уже совсем светло, но горизонт был еще серым и бесцветным; только красная полоса на востоке, делавшаяся все шире и ярче, указывала на приближающийся восход солнца.

Зоннек дружески отвечал на приветствия оставшихся на берегу. Эрвальд, стоя в лодке, тоже смотрел назад, на берег; но его глаза были устремлены на белый, напоминающий дворец, дом среди пальм, где, по-видимому, все еще пребывало в глубоком сне.

– Поклонись же, Рейнгард! – сказал Зоннек, – профессор и доктор Бертрам все время машут нам.

Рейнгард точно очнулся ото сна. Он поспешно вытащил платок и ответил на приветствия друзей, но затем его глаза опять обратились на ту же точку, а оттуда перешли на развалины храма, показавшиеся теперь, когда лодка достигла середины реки. И они казались безжизненными и серыми в бледном свете раннего утра, совсем иными чем вчера в мечтательном, все преображающем сиянии месяца.

Зоннек понимал, что делает молодого человека таким серьезным и молчаливым при отъезде, которого он ждал так долго и так страстно, хотя Рейнгард не сказал ему о последнем свидании. Но он не желал касаться этого предмета; история кончена, должна быть кончена, зачем же бередить рану?

Заря разгоралась все ярче. Весь восток уже пылал пурпуром, и его отблеск озарял окружающий ландшафт; кругом разливалось дыхание тепла и жизни.

Лодка причалила, и путешественники выпрыгнули на берег под громкие крики приветствий своих людей. Картина была живописная. Все эти крепкие, коренастые туземцы с черными и коричневыми лицами, в разнообразных одеждах, теснились вокруг своего предводителя; великан-негр держал двух лошадей, сильных, горячих животных, подарок Осмара другу. Зоннек стоял как полководец среди своего войска, отдавая распоряжения; Рейнгард бегал взад и вперед; нелегко было навести порядок в этой толпе.

Наконец все было готово. Предводитель стал во главе каравана; за ним вскочил в седло и его молодой спутник и поехал рядом.

Теперь все небо пламенело. Волны древней священной реки окрасились пурпуром; на огненном фоне рисовались колонны храма и его гигантские статуи; вдали над пустыней в мареве дрогнула молния – первый солнечный луч, и блестящее светило, которое древние почитали божеством, медленно выплыло из-за горизонта.

– Ну, Рейнгард, доволен ли ты наконец? – спросил Зоннек. – Вот мы и в пути и едем в желанную даль.

Рейнгард выпрямился в седле. Его взгляд больше не обращался назад, он смотрел вперед и снова горел бурной радостью жизни, страстной жаждой свободы.

– Да, вперед, навстречу солнцу! – воскликнул он. – Не сердитесь, господин Зоннек, но я не в силах ехать шагом! Позвольте мне уехать вперед, только на четверть часа! Меня тянет!

Зоннек улыбаясь покачал головой.

– Ну, поезжай, неугомонный! Будет время, и ты устанешь. Поезжай, мы догоним.

Рейнгард с радостным восклицанием отпустил поводья лошади, и она помчалась, точно ее подхватил ветер. Песок крутился под ее копытами, всадник летел навстречу яркому утру, в волшебное царство фата-морганы.

17

Пришел май, и весенние бури бушевали над горами, еще одетыми снегом. Зима в этом году была особенно суровой и долгой и даже теперь медленно и неохотно отступала перед пробуждающейся весной.

В маленьком, живописно расположенном в долине городке, со старинным, некогда укрепленным замком, уже зеленели липы, но дома и виллы соседнего курорта были еще большей частью заперты. Прежде Кронсберг был очень мало известен; он лежал далеко в горах, в стороне от обычной дороги туристов и в трех часах езды от ближайшей железнодорожной станции. Потом поблизости были открыты целебные источники, и здесь возник маленький курорт, впрочем, мало посещаемый; летом набиралась сотня-другая приезжих, которые размещались частью в водолечебном заведении, частью в самом городке.

Но вот десять лет тому назад в Кронсберге поселился молодой, однако талантливый врач. Лечебные источники обратили на себя его внимание; он утверждал, что им предстоит будущее, особенно ввиду благоприятных климатических условий. И в самом деле под его руководством небольшой курорт стал быстро развиваться.

Доктор Бертрам, приехавший с женой, еще будучи корабельным врачом, приобрел знакомства и связи во всех концах света и сумел теперь воспользоваться ими. Брошюра, написанная им о кронсбергских источниках и разосланная наиболее известным врачам, привлекла к ним внимание, а несколько удачных излечений укрепили репутацию развивающегося курорта и молодого врача.

На некотором расстоянии от городка, на небольшом возвышении, одиноко стояла маленькая усадьба. Из-за темных елей выглядывала высокая крыша с фронтоном. Старинный дом, выстроенный еще в прошлом столетии, вероятно, был когда-то охотничьим замком, о чем свидетельствовали огромные оленьи рога, высеченные из камня над входом. Широкая лестница со стертыми, поросшими мхом, ступенями вела на небольшую террасу; тяжелые дубовые двери, выходящие на нее, были в настоящую минуту отворены, и можно было бросить взгляд в обширный сводчатый коридор, по обе стороны которого были расположены комнаты, а в глубине лестница с резными перилами двумя поворотами вела на верхний этаж. Дом, хотя и начал кое-где разрушаться, выглядел импозантно, хотя и мрачно.

Обширный, тенистый сад сбегал по склону холма, но и он производил мрачное впечатление со своими высокими старыми деревьями и густо разросшимися кустами; цветов в нем не было. Усадьбу окружала довольно высокая стена; только сквозь железные решетчатые ворота можно было заглянуть внутрь. Все вместе производило впечатление угрюмой замкнутости.

Направо от коридора находилась гостиная, большая комната с зелеными гардинами на окнах, сильно затемненных густыми елями и со старинной мебелью, обитой тоже темно-зеленой материей; на стенах висело несколько старых, очень ценных гравюр в резных рамах; других украшений не было.

В кресле у окна сидел старик, которому, очевидно, перевалило за семьдесят, худой, сгорбленный, с жидкими седыми волосами и заострившимися чертами, имевшими суровое, озлобленное выражение; только глаза были ясные и зоркие и свидетельствовали о том, что умственная жизнь в этом изнуренном теле еще сохраняла полную свежесть.

Против него сидел доктор Бертрам, не особенно изменившийся за эти десять лет. Правда, из молодого, подвижного корабельного врача вышел солидный человек, серьезный и обходительный в обращении с пациентами, но в его глазах все еще блестел прежний лукавый юмор и вся внешность теперешнего советника медицины красноречиво говорила о том, что он чрезвычайно доволен и собой, и миром.

– Я могу только повторить вам то, что проповедую уже в течение нескольких лет, – говорил он, – воздух и моцион, насколько позволяют вам ваши силы, и прежде всего развлечение, чтобы вы не сидели день-деньской и половину ночи над вашими проклятыми книгами. Но вам, кажется, доставляет особенное удовольствие делать как раз противоположное тому, что я советую. Никогда еще у меня не было такого упрямого пациента, как вы, профессор Гельмрейх.

– Я каждый день выхожу в сад, – возразил профессор, раздраженный этим выговором, – а воздуха у меня вдоволь – стоит отворить окно.

– Еще бы! Чудесный заплесневелый воздух, который вы специально культивируете в ваших благодатных горах. В ваш сад уже давно не заглядывает солнце, и ели прямо лезут в окна. Почему вы не велите проредить их? Будь я здесь хозяином хотя бы в течение нескольких дней, я вырубил бы половину деревьев и кустов.

– Пока я жив, – с раздражением возразил профессор, – ни одно дерево не будет срублено.

– Ну, так сидите со своим ревматизмом, – сухо ответил Бертрам. – Вольному – воля, спасенному – рай.

Он встал и сделал вид, что уходит. Старик, видимо, соблаговолил пойти на некоторую уступку, потому что сказал уже более примирительным тоном:

– Вы не должны запрещать мне занятия; это единственное, что делает мою жизнь еще сносной. Отнять у меня книги – значит, лишить меня воздуха.

– Я знаю, – серьезно сказал доктор. – Поэтому я и не требую, чтобы вы отказались от занятий, хотя при вашем состоянии это было самое лучшее. Но вы должны беречься и не требовать от себя в семьдесят три года того, что вы делали в полном расцвете сил. Дома вы не отстанете от книг, поэтому уходите часа на два. Если вы не можете ходить, ездите.

– Ездить? – переспросил профессор, буквально оскорбленный таким предложением. – Куда это? Уж не на бульвар ли вашего пресловутого курорта, чтобы дурачью было на что поглазеть?

– Что вы, собственно, имеете против курорта? Сезон продолжается всего три месяца, а все остальное время мы живем в нашей долине, отрезанные от мира, и восемь месяцев утопаем в снегу не хуже эскимосов. Большего вы, кажется, не можете требовать.

– Зато летом в Кронсберг съезжается полсвета да вдобавок является еще и двор, – проворчал профессор. – Шага нельзя сделать из дома, чтобы не наткнуться на людей; даже в собственных стенах нельзя считать себя застрахованным от них.

Бертрам засмеялся.

– Что касается этого, то, мне кажется, вы умеете отделываться от незваных гостей. Во-первых, вы окружили усадьбу стеной, как крепость, для того чтобы никто не мог даже заглянуть к вам; во-вторых, вы завели пса Вотана, и это чудовище набрасывается на каждого, кто только посмеет подойти к воротам; в-третьих, навстречу выходит старик Бастиан со своей несокрушимой грубостью и твердым убеждением, что гости на то и существуют, чтобы вышвыривать их за дверь. Наконец, счастливец, который благополучно пройдет через эти три инстанции, оказывается лицом к лицу с главной преградой, то есть с вами, профессор, а это далеко не удовольствие, что могут засвидетельствовать бедняги приезжие, которым пришла в голову несчастная идея полюбоваться отсюда видом; они до сих пор крестятся при одном воспоминании.

– С вашей стороны очень любезно говорить мне в лицо такие вещи! – с гневом крикнул Гельмрейх. – Уж не думаете ли вы, что мне доставляет удовольствие слушать ваши вечные наставления и критику всех моих привычек? Не будь вы моим врачом…

– Вы давным-давно вытолкали бы меня за дверь. Не стесняйтесь, профессор: откровенность за откровенность. Потому-то, что я – ваш врач, я и настаиваю на том, чтобы вы следовали моим предписаниям. Если этого не будет, я больше не приду, сколько бы раз вы ни присылали за мной. Делайте как знаете!

Старик пробурчал что-то неразборчивое, но, по крайней мере, не стал возражать, и Бертрам, по-видимому, принял это за выражение согласия. Он взял шляпу.

– Новое лекарство я пришлю вам после обеда. Теперь еще одно: Эльза уже давно не была у моей жены; надеюсь, вы не запретили ей? Наш дом – единственное место, куда ей еще позволялось ходить.

– Во время сезона я не буду пускать Эльзу на курорт, – заявил профессор. – Я не хочу, чтобы приезжие пялили на нее глаза.

– Собственно говоря, приезжим нельзя ставить это в вину; на Элъзу стоит посмотреть, и вы могли бы не лишать молодых людей этого невинного удовольствия.

– В самом деле? – со злостью спросил Гельмрейх. – По-вашему, допустимо, чтобы всякие молокососы наблюдали за моим домом и шлялись вокруг стены, как это было в прошлом году? Бастиан выследил их и спровадил как следует.

– Воображаю! – спокойно сказал Бертрам. – Так вот почему ваша внучка является теперь не иначе как с телохранителями типа Бастиана по правую и Вотана по левую руку? В обществе таких чудовищ она, разумеется, в безопасности; никто не посмеет и взглянуть на нее. До свидания, профессор! Если вы надумаете положить бомбы в своем саду, то будьте любезны предупредить меня, чтобы мне не рисковать жизнью во время моих докторских визитов.

С этими словами Бертрам ушел. Профессор сердито посмотрел ему вслед; он ненавидел этот тон, но давно убедился, что с доктором ничего не поделаешь.

Бертрам прошел через сад; «чудовища» не чинили ему препятствий, как знакомому человеку и домашнему врачу. Он благополучно выбрался из усадьбы и направился по дороге в город. Навстречу ему шел господин.

– А, господин Зоннек! – сказал Бертрам, протягивая ему руку. – Где вы пропадали сегодня? Я вас не видел.

– Я прямо от источника пошел гулять в горы, – ответил Зоннек, пожимая ему руку. – Я иду к Гельмрейху. А вы от него?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27