Элизабет Вернер.

Два мира



скачать книгу бесплатно

– Ты жив, слава Богу, ты жив!

– Траудль, откуда ты? И в такое время! Что случилось?

Адальберт ввел девушку в комнату и снова запер дверь. Он только теперь заметил, что его возлюбленная вся вымокла и с трудом переводила дыхание.

– Я не знала, где жил твой отец, – сказала она, запинаясь. – Прошло много времени, пока я это узнала, мы звонили Берндтам и от них узнали. Я не смела попросить экипаж и пришла пешком. Твой слуга не хотел впускать меня, но я сказала, что ты ждешь меня. Я должна была видеть тебя!

Адальберт старался овладеть собой, надо было выдержать характер, раз уж и это последнее испытание не миновало его. Но, несмотря на мучительные мысли, в его сердце вспыхнули радость и счастье любви, пока он держал в своих объятиях эту молодую, трепетавшую жизнь.

– Меня? – повторил он с напускным удивлением. – Ведь мы только что объяснились, и ты рисковала не застать меня дома. Мой отъезд…

– Да, ты говорил мне о нем, – перебила его Траудль, – но это неправда. Ты хочешь умереть, я знаю. Как только ты ушел, я поняла, что ты ушел, чтобы умереть.

Адальберт попробовал улыбнуться, но это ему не удалось.

– Дитя, ты бредишь! Что же я сказал тебе? Что я должен уехать еще этой ночью, потому что мой отпуск кончается. Завтра вечером я должен опять быть в Меце, а служба не ждет.

– Зачем ты заперся на ключ? Не лги, Адальберт, о, только не лги в этот страшный час! Вот прощальное письмо, о котором ты говорил мне, – она вздрогнула, – а вот и револьвер.

Адальберт молчал, он больше ничего не отрицал, понимая, что теперь ее нельзя обмануть, а когда она снова начала умолять его сообщить ей всю правду, он рассказал ей все. Он сознался в проступке своего отца, который не будет ни для кого тайной, как только Герман Зигварт заявит свои права, рассказал о своем полном разорении, о невозможности прибегнуть к чьей-либо помощи. Его слова дышали отчаянием человека, считающего себя погибшим. Он не смел никому довериться, и все эти долгие недели оставался один на один с тем страшным неизвестным, что надвигалось все ближе и ближе и что должно было кончиться смертью. Он почувствовал непреодолимую потребность сбросить со своей души эту тяжесть, свободно вздохнуть, сознавая, что есть хоть одно существо в мире, которое поплачет о нем. Это невыразимо облегчило его душу.

– Теперь ты все знаешь. Мое имя обесчещено, моя карьера и все мое будущее погибли. Я был бы вынужден уйти из полка, а в таком случае лучше смерть.

Траудль сидела застывшая, крепко стиснув руки. Это признание отняло и у нее всякую надежду. Воспитанная на понятиях о чести, свойственных ее кругу, она не знала других взглядов и других понятий. Для офицера, отец которого оказался обманщиком, имя которого было обесчещено, для офицера, не могущего даже заплатить долги своего отца и вынужденного объявить себя банкротом, разумеется, не оставалось другого выхода, кроме смерти.

– И нет никакого спасения? – с ужасом спросила она.

– Нет! Я хотел избавить и тебя, и себя от этого прощания, ты должна была узнать о нем только после моей смерти.

Но ты вынудила меня к откровенности и теперь сама видишь, что я должен умереть. И ты не должна удерживать меня.

Она взглянула на него, две крупные слезы скатились по ее щекам, но ее голос не дрогнул, когда она ответила:

– Нет, но и я пойду за тобой.

– Ради Бога, что за мысль! – воскликнул он в ужасе. – Дитя, ты не знаешь, что значит смерть.

– Неужели и для тебя я такой же ребенок, как для других? Я уже давно поняла, что такое жизнь, еще в тот день, когда получила твое письмо в «Совином гнезде». Я не боюсь идти за тобой, право, не боюсь, возьми меня с собой!

– Никогда и ни за что! – горько воскликнул Адальберт. – Такое юное существо имеет право на жизнь и счастье…

– На счастье? Если тебя не будет со мной? – возмутилась она. – Что же тогда мне остается? Я и так бедная сирота, живущая в чужом доме и чужими милостями, и чувствую себя такой одинокой, такой несчастной! Не оставляй меня одну в этом холодном, суровом мире, возьми меня с собой, мой Адальберт!

Ее голос звучал трогательной, страстной мольбой, но молодой человек сохранил еще достаточно самообладания, чтобы не поддаться ему. Вдруг он вздрогнул и прислушался, в соседней комнате раздались три громких, коротких, размеренных удара. Этот стук показался им обоим каким-то призрачным и жутким. Охваченная суеверным страхом, Траудль еще крепче прижалась к Адальберту и спросила:

– Что это? Условный знак?

– Да, знак, известный всего лишь одному человеку… невозможно, чтобы Герман… Пусти меня, Траудль, я посмотрю, в чем дело.

Из спальни Адальберта прямо в сад вела маленькая боковая лестница, в былые времена, навещая своего друга, Зигварт постоянно пользовался ею, чтобы не проходить через всю квартиру Гунтрама. Троекратный стук в дверь был тогда для друзей условным знаком.

В спальне было темно, но из соседнего с ней кабинета в нее падал свет, и, открыв дверь, Адальберт сразу узнал стоявшую перед ним высокую фигуру.

– Не пугайся, это я. – Герман вошел и закрыл за собой дверь. – Я пришел в сад и увидел свет в твоей комнате. Тогда я воспользовался своей прежней дорогой и нашим масонским знаком.

– Герман, ты! Ты пришел ко мне? И в такое время?

– Да, немножко поздно, но я не мог освободиться раньше, а знал, что ты собираешься уезжать, поэтому я счел необходимым навестить тебя сегодня же.

С этими словами Зигварт спокойно направился в кабинет. Адальберт так растерялся, что даже не подумал удержать его, и только услышав восклицание Германа, внезапно остановившегося на пороге, понял, что допустил непростительную оплошность. Траудль стояла среди комнаты, боязливо прислушиваясь. Она была знакома с Зигвартом и не понимала, почему он остановился как вкопанный и смотрел на нее почти с ужасом. Но беда уже случилась, и Адальберт постарался овладеть собой.

– Ты пришел так неожиданно, – сказал он, с трудом переводя дыхание, – я не один…

– Я вижу и очень сожалею, что помешал. – В голосе Германа, за минуту перед тем звучавшем так тепло и ласково, слышалась теперь ледяная холодность. – Я хотел кое о чем переговорить с тобой, но это дело серьезное и требует серьезного настроения. В данную минуту у тебя, конечно, нет ни времени, ни настроения. Прощай!

– Герман, что за тон! – воскликнул раздраженный поручик. – Если ты осмелишься хоть одним словом или взглядом оскорбить эту девушку, то…

– То ты вызовешь меня на дуэль? В этом нет никакой надобности. Ты сам отвечаешь за то, что делаешь. – Вслед за тем Зигварт церемонно поклонился Траудль. – Простите меня за мое внезапное вторжение. Но я думал, что поручик Гунтрам дома один. Я немедленно удалюсь.

Траудль поняла и его взгляд, и его тон.

– Господин архитектор! – воскликнула она.

– Что прикажете, баронесса?

Траудль подошла к Зигварту. Ее нежная фигурка точно выросла, но в голосе слышались сдержанные слезы.

– Вам кажется неприличным, что я здесь одна в такой поздний час? Не правда ли?

Зигварт, смягчившись, ответил:

– Вы еще очень молоды, баронесса, и не понимаете значения того шага, к которому вас побудили, но Адальберт понимает это, и потому вся ответственность падает на него.

– Он ни к чему не побуждал меня, – воскликнула Траудль, – но я знала, что он хочет умереть, и потому пришла сюда. И если бы даже весь мир осудил меня, я все-таки пришла бы!

– Адальберт! – в ужасе воскликнул Зигварт.

Гунтрам молчал, опустив глаза, и его молчание лучше всяких слов подтвердило слова девушки.

– Простите меня, баронесса, – сказал Зигварт совсем другим тоном. – Мы до такой степени погрязли в этикете и предрассудках, что не можем сразу поверить в свободный и благородный порыв. Я оскорбил вас и могу только умолять простить меня. Вы хотели спасти Адальберта?

– Он говорил, что для него уже нет спасения, что он все равно должен умереть, вот и я хотела умереть вместе с ним.

Герман, очевидно, убедившись в искренности ее слов, почти с угрозой спросил Адальберта:

– И ты мог бы допустить это? Да ведь это было бы преступлением! Но скажи мне, ради Бога, почему ты решился на такой отчаянный шаг? Ведь не из-за той же злополучной истории между твоим отцом и мной? Я пришел именно для того, чтобы уладить с тобой это дело.

– Не только из-за этого. Я… нет, я не могу Признаться в этом второй раз! Прочти вот это письмо и ты все узнаешь.

Гунтрам бросился в кресло и закрыл лицо руками.

Зигварт подошел к письменному столу. Лежавшие на нем два письма и револьвер доказали ему, насколько серьезно все обстояло. Он вскрыл адресованное ему письмо и, пробежав первые строчки, прошептал, глубоко потрясенный:

– Бедный Адальберт!

Траудль снова подошла к Адальберту, но ее глаза с пробудившейся надеждой устремились на Зигварта, который, медленно складывая письмо, произнес:

– Да, пережить это очень трудно, но, как бы то ни было, ты должен все это вынести.

– Как! Этот позор? Нет, этого не могу. Сегодня вы мне помешали, но не можете же вы в другой раз помешать мне умереть.

– Ты не должен желать смерти. Побольше мужества, Адальберт! Здесь стоит твоя смелая невеста, не желающая расстаться с тобой даже в смерти. Для нее ты обязан жить!

– Не возвращай меня насильно к жизни! – горячо воскликнул Адальберт. – Для меня потеряно все и навсегда.

– Уговорите его, – обратился Зигварт к девушке, – он должен обещать вам отказаться от своего ужасного намерения, а мы попытаемся прийти ему на помощь.

– Адальберт, слышишь, твой друг хочет помочь нам! – В Траудль внезапно пробудилось доверие, и она тихо прибавила: – Мы оба еще так молоды и так хотели бы жить!

Мучительный вздох вырвался из груди Адальберта. Он не верил ни в спасение, ни в помощь, но этот призыв к жизни, звучавший горячей мольбой, нашел доступ к его сердцу.

– Я попытаюсь, – устало проговорил он.

Герман вздохнул свободно и немедленно стал распоряжаться:

– Прежде всего вам не следует дольше оставаться здесь, баронесса, вы должны ехать домой. Скоро десять часов, если вас здесь увидят, могут неправильно истолковать. Не бойтесь, я не оставлю Адальберта одного. Вас ждет экипаж?

– Нет, я пришла пешком.

– Тогда, Адальберт, проводи баронессу до ближайшего экипажа, и пусть она едет домой. Ты вернешься, и мы поговорим о будущем.

Ни Адальберт, ни Траудль не возразили ни слова. Им казалось просто избавлением, что кто-то с твердой волей думал и решал за них. Девушка подошла к Зигварту и молча, но с выражением горячей благодарности, протянула ему обе руки. Он наклонился и почтительно поцеловал их.

Оставшись один, Зигварт снова вынул письмо и медленно прочел его с начала до конца. Все обстояло хуже, чем он думал, Берндт, за помощью к которому он сначала хотел обратиться, оказался главным кредитором на ужасающую по своим размерам сумму. Поэтому ни о каком обращении к нему не могло быть и речи. Морленд? Но тот сердится на своего неуступчивого любимца. Таким образом оставалось одно – обратиться к Алисе Равенсберг. Зигварт мрачно нахмурился. Графиня, разумеется, могла помочь, что значила для нее эта сумма? Она тратила больше на свои капризы, и Герман знал, что не встретил бы отказа. Но тогда он снова окажется в этом заколдованном кругу, опасность которого слишком хорошо понимал. Нет, необходимо найти другой путь. В это время вернулся Адальберт и, сбросив пальто и шляпу, сел на стул.

– Траудль поехала домой, – сказал он. – Равенсбергский дворец недалеко отсюда, благодарю тебя, что ты успокоил ее. А теперь мы с тобой можем обсудить все более трезво.

Это был опять прежний тон мрачной безнадежности. Только теперь Зигварт увидел, что сделали из его друга эти последние ужасные дни. Лицо Адальберта осунулось от пережитых им душевных мук. Когда-то Зигварт желал, чтобы судьба хорошенько встряхнула этого человека и заставила его опомниться, но встряска оказалась слишком сильной, и молодой человек, избалованный жизнью, надломился под ее гнетом.

– Нам надо прежде всего объясниться начистоту, – сказал Зигварт, – ответь мне на один вопрос: сознался ли тебе отец в… том деле?

– Да. Я тогда не знал, что он тяжело болен, и был к нему безжалостен. На обратном пути из Берлина мы расстались. Мне необходимо было спешить на маневры, а после них меня вызвали к нему, уже умиравшему. В последние дни он сильно страдал, и ни о каких объяснениях не могло быть и речи. Самое худшее, что о положении его дел я узнал только после его смерти.

– И он ушел из мира, как «честный» человек, оставив тебе всю тяжесть позора и отчаяния? Но будь спокоен, никто и никогда не узнает, что сделал мне твой отец, и ты за это не поплатишься. Я не буду обвинять его, тем более что у меня нет доказательств. А теперь мы уничтожим этих свидетелей тяжелых минут. – Зигварт взял револьвер со взведенным курком и, разрядив его, положил в карман, а потом взялся за письма. – Письмо к баронессе Гельфенштейн уже не нужно, адресованное мне я прочел, а потому уничтожим оба.

Он подошел к камину, где по красным углям пробегало еще синеватое пламя, и бросил в него письма. Они ярко вспыхнули, и через минуту превратились в пепел.

– Что ты делаешь? – воскликнул Адальберт.

– Спасаю твою честь, ведь в обоих письмах заключалось признание.

– Это не спасет ни тебя, ни меня от необходимости отвечать на вопросы… особенно после твоего успеха.

– Ну, тогда я скажу, что это был спор художников, чему ты сам так долго верил. Твой отец воспользовался моим проектом, из-за этого мы разошлись, а под конец стали даже врагами. Теперь я смею утверждать это, и мне верят, так как доказательством служат мои работы. Я заявлю, что у могилы человека, бывшего моим учителем, не хочу вспоминать старое. Этого будет достаточно.

Глубокий вздох Адальберта свидетельствовал, насколько облегчили его слова товарища, несмотря на все, что еще угрожало ему впереди. Герман подошел к нему и обнял его.

– Начало выхода найдено, а продолжения мы завтра поищем вместе, теперь же ты должен лечь спать. Бедный мальчик! Видно, что ты не знал сна в эти последние дни. Поедем со мной в гостиницу. Утро вечера мудренее, и мы завтра серьезно примемся за дело. Пойдем, Адальберт!

Глава 15

Получив от Зигварта письмо с просьбой назначить ему свидание для важных переговоров, коммерции советник Берндт наметил встречу на утро, так как в одиннадцать он должен обязательно быть в своей конторе. При разговоре присутствовал совершенно случайно явившийся Морленд. Он сделал вид, что почти не заметил Зигварта, и ответил на его поклон коротким и небрежным кивком головы, но счел себя вправе остаться в комнате и, усевшись на маленький угловой диванчик, погрузился в чтение газеты.

Герман кратко обрисовал тяжелое положение Адальберта. Берндт слушал его молча, не выказывая удивления.

– Вы не сказали мне ничего нового, тот факт, что Гунтрам постоянно нуждается в деньгах, уже давно предполагал начало катастрофы, хотя он старался скрыть от меня истину и говорил лишь о временном затруднении. Но я все-таки не думал, что он так сильно запутался и занимал еще у других.

– К сожалению, он делал это. Однако главным его кредитором являетесь вы, и вы, разумеется, знаете, как значительна эта сумма, которую сын ни под каким видом…

– Об этом не может быть и речи, – перебил банкир, – это жертва, принесенная мной на алтарь старой дружбы, и я уже давно не рассчитывал на эти деньги. Скажите Адальберту, что я не имею к нему никаких претензий и уничтожу векселя.

– Об этом мы не смели даже мечтать, – Зигварт облегченно вздохнул. – Это очень облегчит положение. Остается еще около двадцати тысяч марок. Но больше половины уже уплачено.

– Кем это уплачено? – спросил американец.

– Это не может интересовать вас, мистер Морленд, довольно того, что уплата состоялась. Остальная часть долгов будет, вероятно, покрыта распродажей имущества. Там немало художественных и ценных вещей.

– Вы, по-видимому, опекун поручика Гунтрама? – саркастически проговорил Морленд. – Смею спросить, ради чего вы так хлопочете?

– Ради чего? Мы с Адальбертом друзья детства, и в его теперешнем положении необходимо, чтобы кто-нибудь за него решал и действовал. Вот это я и делаю.

– Вероятно, в награду за то, что его отец обманул вас, вы рыцарски стараетесь за сына? Очень благородно, но несколько напоминает Дон-Кихота Ламанчского.

– Если я в этом случае кажусь вам Дон-Кихотом, мистер Морленд, то всем сердцем жалею вас за подобные взгляды. Мы иначе смотрим на вещи и называем это просто долгом дружбы.

– Ого! – воскликнул взбешенный американец, – господин художник начинает чувствовать свою силу и не позволяет делать себе замечаний.

– А разве раньше я позволял это? Вспомните нашу первую встречу, мистер Морленд! – спокойно отпарировал Зигварт и продолжал: – Адальберт, конечно, уйдет из полка, он вообще хочет покинуть Европу, и в этом я с ним согласен. Он так долго играл здесь роль блестящего, богатого офицера, что ему трудно теперь найти какое-нибудь другое место, не рискуя унизиться. Он должен уехать подальше, где его прошлое не помешает ему встать на ноги. Все дело в том, чтобы он уехал отсюда с честью. Ваше великодушие, господин фон Берндт, дает нам возможность сделать это, а с остальным мы уже сами справимся.

Морленд отложил газету и, не давая шурину возможности ответить Зигварту, спросил тоном инквизитора:

– А кто же уплатит это «остальное»? Я и мой шурин желаем это знать.

Это было произнесено так властно, что Зигварт стушевался.

– Вы непременно требуете ответа? Извольте: полученная мной премия равняется пятнадцати тысячам марок.

– Так я и думал! – сердито воскликнул американец. – Вас следовало бы за это отдать под опеку.

– Вы заходите слишком далеко, – укоризненно проговорил Берндт. – Адальберт отчасти сам виноват в своем теперешнем положении. Отец часто жаловался на его долги. Он всегда был поразительно легкомыслен.

– А разве из него могло выйти что-нибудь другое? – защищал своего друга Зигварт. – Тщеславная, расточительная мать, слабохарактерный отец, вечно во всем уступавший ему и не имевший мужества сказать ему всю правду. Адальберт всегда считал себя сыном богатого отца, которому незачем было ограничивать свои прихоти, но теперь тяжело расплачивается за это. Ведь он готовился пустить себе пулю в лоб, чтобы искупить вину отца. Я почти насильно вернул его к жизни и теперь обязан позаботиться, чтобы он мог жить. Мне ведь, в сущности, не надо никакого капитала. Мне поручили строительство музея и этим обеспечили на несколько лет таким содержанием, которое кажется мне просто княжеским после моего эберсгофенского жалованья. Я знаю, мистер Морленд, что вы теперь думаете: «Слава тебе, Господи, что я отделался от этого человека. Он скомпрометировал бы меня и всю Америку своими глупыми выходками».

– Это уж мое дело, что я думаю, – ответил американец, очевидно, до крайности раздраженный и явно враждебно настроенный по отношению к своему любимцу.

Однако это, по-видимому, нисколько не пугало Зигварта, и он, подойдя к Морленду, произнес:

– Со времени моего отказа ехать с вами вы совершенно не хотите знать меня и довольно ясно даете мне это чувствовать. Несмотря на это, я все же хочу попытаться обратиться к вам с большой просьбой. Господин коммерции советник уже довольно многим пожертвовал, в деньгах Адальберт не будет нуждаться, если долги будут уплачены, но ему нужна работа, чтобы обеспечить себе будущее. Он хочет уехать в Америку, но, не имея средств и не зная страны и ее условий, он может там погибнуть, как гибнут многие. Мистер Морленд, вы возглавляете сеть предприятий, неужели у вас не найдется места для человека, который хочет начать новую жизнь? Вы хотели сделать для меня так много, сделайте теперь что-нибудь для того, кто очень дорог мне.

Слова Зигварта были проникнуты тем глубоким, теплым чувством, которое всегда находит доступ к человеческому сердцу. Но Морленд еще не хотел сдаваться. Он противился этому голосу и наконец прибегнул к резкой выходке:

– Не надоедайте мне со своими немецкими сентиментальностями! Мне хотелось бы дать вам хороший совет. Я сам устроил свою жизнь, и вы теперь собираетесь сделать то же самое. В таких случаях нечего церемониться, надо идти вперед, не обращая внимания на вопли и жалобы окружающих вас людей, иначе ничего не достигнете, абсолютно ничего! Но вам, конечно, этот совет не подходит?

– Нет, да и вам незачем представляться таким сердитым, я вас лучше знаю и уверен, что моя просьба уже исполнена. Я это уже давно прочел в ваших глазах. Вы позволите мне поблагодарить вас?

Морленд, внутренне бесясь, ничего не ответил, но не спускал глаз с молодого человека, а затем вдруг спросил:

– Почему вы не едете со мной?

– Потому что мое отечество призвало меня к делу, и я не имею права отказываться от него. Итак…

– Зайдите ко мне в четыре часа, мы поговорим.

Зигварт радостно вздохнул, он был уверен в победе.

– Позвольте мне проститься с вами, – обратился он к коммерции советнику, – меня ждут со страхом и надеждой, а в таком случае минуты кажутся часами.

– Идите к Адальберту, – серьезно проговорил банкир. – Он нашел в вас хорошего адвоката.

Зигварт подошел к американцу и с безмолвной благодарностью протянул ему руку.

После ухода Германа Морленд спросил вполголоса:

– Что ты скажешь об этом человеке?

– Скажу, что этот человек окончательно покорил тебя, а это нелегко сделать. Сознайся, Вильям, ты до сих пор не можешь примириться с тем, что должен отказаться от него?

– Кто тебе сказал, что я от него отказался? Я еще никогда в жизни не отказывался от того, чего хочу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21