Элис Лаплант.

Расколотый разум



скачать книгу бесплатно

Я должна идти быстро. И тихо. Они попытаются меня остановить. Они всегда так делают.

Но где же кошелек. Где он. Я всегда держу его неподалеку от двери. Не важно, там все равно будет кто-то милый. Я скажу, что я доктор Дженнифер Уайт и что я забыла кошелек. Они скажут, ну да, разумеется, вот немного денег, я закиваю и поблагодарю их.

Я шагаю вниз по улице, мимо особняков, заросших плющом, перед которыми разбиты маленькие аккуратные газоны, окруженные коваными заборчиками по пояс.

– Доктор Уайт? Это вы?

Темнокожий мужчина в синей униформе за рулем белого фургона с орлом. Он опускает окно и сбавляет скорость.

– Да? – Я не останавливаюсь.

–?Не самый лучший день для прогулки. Скверная погодка.

– Я недалеко иду, говорю я. – Пытаюсь не смотреть на него. Может, если его игнорировать, он уедет. Иногда им становится все равно, если ты не смотришь.

– Может вас подвезти? Посмотрите, вы же совершенно вымокли. Вы без пальто. О мой боже. И без обуви. Давайте. Забирайтесь.

– Нет. Мне нравится такая погода. – Мне нравится чувствовать ступнями асфальт. Холодный. Это вытаскивает меня из моей полудремы.

– Знаете, а ведь милая женщина, с которой вы живете, этого так не оставит.

– Ну и что.

– Давайте успокоимся. – Он говорит утешающим тоном, подъезжая к обочине. Вытягивает руки ладонями вверх и зовет меня. Вежливо.

– Я не бешеная собака.

–?Нет, конечно, нет. Но я не могу просто ничего не делать. Вы знаете, что я не могу, доктор Уайт.

Я стряхиваю с лица волосы, покрытые инеем, и иду дальше, но он тащится со мной рядом. Вытаскивает телефон. Если он нажмет семь кнопок, все хорошо. Если три – плохо. Это я знаю. Останавливаюсь в ожидании. Одиндватри. И все. Он подносит телефон к уху.

– Подождите, – говорю я. – Нет. – Я оббегаю фургон спереди. Дергаю дверь и забираюсь внутрь. Все, чтобы остановить звонок. Случатся плохие вещи. – Положите телефон, – прошу я. – Положите телефон! – Он сомневается. Я слышу голос из трубки. Он смотрит на телефон и захлопывает его. Улыбается якобы ободряюще. Но меня не проведешь.

–?Ладно! Давайте отвезем вас домой, пока вы тут не умерли от холода.

Он ждет у обочины, пока я иду к двери. Она распахнута настежь, ветер и дождь со снегом врываются в прихожую. Тонкие занавески из дамаста вымокли. Я ступаю на темную тавризскую дорожку, пропитавшуюся насквозь. Мы купили ее в Багдаде тридцать лет назад с Джеймсом. Сейчас это уже музейный экспонат. Джеймс, оценивший его в прошлом году, будет в бешенстве. Туфли Магдалены исчезли. Недопитая чашка чуть теплого чая стоит на столе.

Вдруг я чувствую себя очень усталой. Я сажусь рядом с чашкой, но прежде чем я отодвигаю ее, до меня доносится запах ромашки. Так много бабушкиных сказок о ромашке оказались былью. Лекарство от проблем с пищеварением, лихорадки, менструальных спазмов, болей в желудке, кожных инфекций и тревоги. И, конечно же, от бессонницы.

–?Излечит все твои хвори! – сказала Магдалена, когда я с ней поделилась этими знаниями.

Не совсем так. Не все.

* * *

Мы слушаем «Страсти по Матфею». Идет 1988 год. Шолти стоит на возвышении в концертном зале Чикаго, слушатели полностью зачарованы произведением до самого его окончания. Уменьшенные на полтона септаккорды и тревожные модуляции. Беспокойство почти невозможно сдерживать. Я чувствую тепло пальцев Джеймса, переплетенных с моими, его дыхание согревает мою щеку.

И вот вдруг холодный зимний день. Я одна на кухне. Я вытягиваю руки на стол и кладу на них голову. Приняла ли я утром таблетки? Сколько я приняла? А сколько надо было?

Я почти на грани. Я почти ее перешла. Я слышу отзвуки Баха: Ich bin’sich sollte b??en. Это я должна страдать и отправиться прямиком в ад.

Но не сейчас. Нет. Еще не время. Я сижу и жду.

* * *

Мужчина вошел без стука. Утверждает, что он мой сын. Магдалена это подтверждает, так что я вынуждена это принять. Но мне не нравится его лицо. Я не исключаю возможности, что они говорят правду, но буду настороже.

Вот что я вижу: незнакомец, очень красивый незнакомец. Темный. Темные волосы, темные глаза, темная аура, если бы я в это верила. Он говорит, что не женат, ему двадцать девять, работает юристом.

– Как и твой отец! – хитро говорю я. Его темнота оживает, он хмурится – и нет более подходящего слова.

– Совсем нет, – говорит он. Ничуть. Мне в жизни не отрастить такие ноги, чтоб папины туфли были мне впору. Дай совет власть имущему и заработай себе часть казны. – И он насмешливо кивает висящему в гостиной портрету худощавого темноволосого мужчины. – Почему ты не дала мне свою фамилию, мама? Туфли были бы столь же велики, но хоть форма была бы посимпатичнее.

– Хватит! – резко обрываю я.

Я вспомнила своего сына. Ему семь лет. Он только что вбежал в комнату, руки в боки, на лице победоносная улыбка. Повсюду брызги воды. Оказывается, в его карманах сестринские золотые рыбки. Они все еще трепыхаются. Его ошеломила моя ярость.

Некоторых удалось спасти, но большинство – скользкие маленькие трупики, которых только и остается, что спустить в унитаз. Его восторг не угасает, он смотрит в восхищении на последний золотой хвостик, ускользающий в слив. Даже когда сестра обнаруживает пропажу, он не раскаивается. Нет. Совсем нет. Он горд собой. Палач, казнивший с дюжину жертв в, казалось бы, тихий вечер вторника.

Этот-мужчина-которого-они-называют-моим-сыном усаживается в синее кресло у окна в гостиной. Он ослабляет галстук, вытягивает ноги, в общем, ведет себя как дома.

– Магдалена говорит, что ты в порядке, – говорит он.

– В полном. Именно в таком, в каком только может быть человек с моим диагнозом.

– Расскажи мне об этом.

– О чем, – спрашиваю я.

– О том, что ты точно знаешь, что с тобой происходит.

– Все об этом спрашивают. Их ошеломляет моя осведомленность, моя…

– Беспристрастность.

– Да.

– Ты всегда такой была. – Он криво усмехается, но его улыбка не лишена привлекательности. – Когда я сломал руку, тебя больше интересовала плотность моих костей, а не то, что меня надо отвезти в больницу.

– Я помню, что кто-то сломал руку, – говорю я. – Марк. Это был Марк. Он упал с клена перед домом Дженкисов.

– Я – Марк.

– Ты? Марк?

– Да. Твой сын.

– У меня есть сын?

– Да. Марк. Я.

– У меня есть сын! Ты лишил меня дара речи. Меня переполняет счастье. Какая радость!

– Мам, пожалуйста, не надо…

– Но я ошеломлена. Все эти годы! У меня был сын, а я и не знала.

Мужчина стоит на коленях, обнимая меня.

– Мама, все хорошо. Я рядом.

Я прижимаю его к себе. Прекрасный молодой человек и, что самое невероятное, рожденный мной. Что-то не так в его лице, в красоте его таится какой-то изъян. Но это заставляет меня любить его еще сильнее.

– Мам, – говорит он какое-то время спустя. Его руки отпускают меня, он отходит. Я тут же начинаю скучать по его теплу, но заставляю себя успокоиться и сесть обратно в кресло. – Мам, мне нужно сказать тебе кое-что важное. О Фионе. – Теперь он стоит. Его лицо снова в тени, и взгляд такой же напряженный, как и когда он только вошел. Мне знаком этот взгляд.

– А что с ней? – спрашиваю я самым недобродушным из тонов.

– Мам, я знаю, ты не хочешь об этом слышать, но она опять сбежала. Ты знаешь, как это бывает.

Знаю, но не отвечаю. Мне никогда не нравились подобные беседы.

– На этот раз все плохо. На самом деле она не будет говорить со мной. Обычно ты ее успокаивала. Иногда папа. Но слушала она тебя. Как думаешь, ты сможешь с ней поговорить? – Замолкает. – Ты понимаешь, что я говорю?

– Где ты был, ублюдок? – спрашиваю я.

– Что?

– После всех этих лет ты приходишь сюда и заявляешь такое?

– Тсс, мам. Все хорошо. Я рядом. Я никогда не уходил.

– Что ты имеешь в виду? Я была одна. Совсем одна в этом доме. Ужинала одна, ложилась спать одна. Как же мне было одиноко.

– Это неправда, мам. До последнего года папа был рядом. Да и Магдалена.

– Кто?

– Магдалена. Твоя подруга. Женщина, что живет с тобой.

– А, эта. Она мне не подруга. Ей платят. Я ей плачу.

– Это не означает, что она тебе не друг.

– Именно это и означает. – Вдруг я свирепею. Я в бешенстве. – Ты ублюдок! Ты бросил меня!

Мужчина медленно встает.

– Магдалена! – зовет он.

– Ты слышишь меня? Ублюдок!

– Слышал, мама. – Он осматривается, ища что-то. – Мое пальто. Ты его не видела?

Женщина вбегает в комнату. Блондинка. В теле.

– Вам лучше уйти. Быстрее. Вот ваше пальто. Да. Спасибо, что зашли.

– Что ж, я не буду притворяться, что это было забавно, – говорит мужчина и уходит.

– Убирайся!

Блондинка поднимает руку. Она медленно идет ко мне.

– Нет, Дженнифер. Положи на место. Положи, пожалуйста. Ну разве тебе на самом деле нужно было это делать?

Что-то случилось. Какая-то катастрофа. Телефон лежит в прихожей в куче осколков. Холодный ветер обдувает меня, занавески развеваются. Снаружи хлопает дверца автомобиля, двигатель ревет. Я чувствую себя живой, отмщенной и готовой на все. Столько всего еще нужно сделать. О да, гораздо больше.

* * *

Из блокнота:

Хороший день. Отличный день, мысли мои почти совсем ясные. Я проверила себя по тесту Mini-cog. Не уверена в годе, месяце и дне, но все отлично со временем года. Не уверена в своем возрасте, но женщину в зеркале я узнаю. В волосах еще есть рыжина, темно-карие глаза не померкли, морщины вокруг глаз и на лбу указывают если не на то, что я много смеюсь, то на то, что чувство юмора у меня точно есть.

Я знаю свое имя: Дженнифер Уайт. Знаю адрес: Шеффилд, 2153. Весна наступила. Запах тепла, влажной земли, обещания обновления, все пробуждается от спячки. Я открыла окно и помахала соседу на другой стороне улицы, он уже выбивает матрасы, готовясь к ангельскому пению, ярко-алым цветам и сонмам синих бабочек, за которыми не видно кустов.

Вошла на кухню и вспомнила, как готовить крепкий черный кофе, мой любимый: засыпать зерна в кофемолку, вдохнуть насыщенный аромат, пока ножи разрубают твердую скорлупу, отсчитать ложки пахучей темно-коричневой пыли и засыпать их в кофейник, налить туда холодную воду.

А потом заглядывает Фиона. Моя девочка радует меня. Короткая мальчишеская стрижка, а плечо обвито красно-синей гремучей змеей. Обычно она прячет татуировку, и лишь немногие в ее нынешней жизни знают о бурных деньках ее юности.

Она пришла забрать мои финансовые выписки, что-то там подсчитать, я в этом не разбираюсь. Не важно. У меня есть свой финансовый гений. Моя золотая антилопа. Закончила школу в шестнадцать, колледж – в двадцать и сейчас, в двадцать четыре, – самая молодая женщина-профессор в Школе бизнеса университета Чикаго. Ее специальность – международные валютные отношения; ей привычны звонки из Вашингтона, Лондона и Франкфурта.

После смерти Джеймса я была уверена в своем выборе – назначила ее своим финансовым представителем. Ей я доверяю. Моя Фиона. Она кладет передо мной документы, один за другим, а я подписываю, не читая. Спрашиваю, нужно ли мне на что-то обратить внимание, она отвечает, что нет. Сегодня, однако же, все было иначе. Она не привезла документы, просто села за стол рядом со мной и взяла меня за руку. Моя замечательная девочка.

* * *

В группе поддержки мы сегодня обсуждаем ненавистные вещи. Наш лидер говорит, что ненависть – очень мощная эмоция. Спросите у больной с деменцией, кого она любит, – она не скажет. Спросите, кого ненавидит, – и воспоминания потекут рекой.

Отвращение. Ненависть. Слово цепляет во мне что-то. Желудок сжимается, и желчь поднимается к горлу. Я ненавижу. Оказывается, мои руки сжались в кулаки. Лица оборачиваются ко мне. Несколько мужчин, но в основном – женщины. Множество лиц по множеству причин. Целая ООН презренных и вызывающих отвращение. Не могу различить их черты. Сборище неизвестных.

Становится трудно дышать. Что это за шум. Это я. Что вы все уставились?

Наш лидер встает. Он выходит из комнаты, возвращается с моложавой женщиной с высветленными волосами. Макияж у нее слишком яркий. Она идет ко мне.

–?Доктор Уайт! – говорит женщина. – Сейчас мы пойдем домой. Тсс. Не кричите. Нет. Пожалуйста, прекратите. Прекратите. Вы делаете мне больно. Нет, не звоните, я справлюсь. Дженнифер. Пойдем же. Вот так. Мы идем домой. Тсс. Все хорошо. Все хорошо. Это я, посмотрите на меня. На меня, на Магдалену. Вот так. Мы идем домой.

* * *

В некоторые дни наступает священное просветление. Сегодня один из таких дней. Я брожу по дому, получая удовольствие от того, что даю вещам названия. Мои книги, мое пианино, на котором Джеймс играл нещадно грубо. Моя скульптура Кальдера, которую Джеймс купил в Лондоне в 1976 году, линии ее четки как никогда. Мои сокровища, святые и экс-вото семнадцатого века, несомненно, украденные из какой-то церкви. Мы купили их у придорожных торговцев в Джалиско и Монтеррее: символы набожности без веры. Я дотрагиваюсь до всего, снова радуясь, узнавая кончиками пальцев кожу, слоновую кость, ткань, фарфор, жесть.

Единственное слово, которым я могу описать Магдалену, – угрюмая. Она разбивает тарелку, чертыхается, подметает осколки и снова роняет их, сражаясь с крышкой мусорного бака. Ее работа не может быть веселой. Тем не менее мне кажется, что ей очень нужны деньги. Ее машине уже с дюжину лет, на задних крыльях вмятины, а на лобовом стекле – трещина.

Она одевается очень просто: потертые синие джинсы и белая мужская рубашка, доходящая ей до бедер. Она осветляет темные волосы, но не достаточно тщательно – корни видны. Слишком много подводки и туши делают ее глаза меньше.

Ей лет сорок, сорок пять. Я застаю, как она пишет в моем блокноте: «Очень хороший день у Дженнифер. И не такой уж хороший у меня». Я спрашиваю почему, а она пожимает плечами. Лицо ее осунулось, под глазами темные круги.

– Зачем я буду еще раз объяснять? Ты же все равно забудешь?

Интересно, всегда ли она так груба. Мне интересно очень многое. Как долго уже идут дожди? Когда мои волосы успели так отрасти? Почему телефон звонит не переставая, но мне не звонят никогда. Магдалена берет трубку, и голос ее становится тише, будто бы она говорит с тайным любовником.

* * *

Я посреди улицы. Грязный снег сгребли к обочине, но дорога все равно скользкая, нужно идти осторожно. Кто-то кричит. Повсюду машины. Клаксоны надрываются. Кто-то хватает меня за руку, совсем неаккуратно, тащит быстрее, чем я могу идти, практически затаскивает меня на островок из бетона. Вдруг меня окружают люди. Незнакомцы. Издалека доносится голос, который я узнаю, и незнакомцы расступаются подобно водам Красного моря. А вот и она: ярко-рыжие волосы, она дрожит в футболке с короткими рукавами, из-под которой выглядывает ее вытатуированная змея.

– Подождите! Я ее дочь! Пожалуйста, не звоните в полицию!

Она добирается до меня, переводя дыхание. Она запыхалась, пока бежала ко мне.

– Спасибо, спасибо. Кто бы ни вытащил ее с дороги, спасибо вам! – Она делает глубокий вдох. – Извиняюсь за неудобства. У моей матери деменция. – Она выдавливает из себя слова, и ее стройное тело дрожит. Сейчас довольно холодно.

Толпа начинает рассеиваться, и она поворачивается ко мне.

– Мама, пожалуйста, не делай так. Ты нас всех перепугала.

– Где я?

– Примерно в двух кварталах от дома. Посреди одного из самых оживленных перекрестков города.

Она приумолкла.

– Это я виновата, я поднялась наверх, в свою старую спальню, хотела оставить сумку. Ты знаешь, я опять ночую у тебя, Магдалена считает, что тебе это пойдет на пользу. Мы заболтались и не заметили, как ты вышла. Куда ты отправилась?

– К Аманде. Сегодня же пятница, нет?

– Нет, на самом деле среда. Но я понимаю. Ты пыталась найти ее дом?

– Пятница – наш день.

– Да. Я понимаю. – Какое-то время она собирается с мыслями. – Думаю, мы могли бы заглянуть к Аманде, посмотрим, вдруг она дома.

– Как тебя зовут?

– Фиона. Твоя дочь.

– Да. Да, точно. Теперь я вспомнила.

– Пошли. Вдруг мы сможем найти Аманду. Смотри. Зеленый загорелся. – Она берет меня за руку, тянет вперед. И хоть я как минимум на три дюйма выше, я не могу противиться ее напору. Мы проходим мимо магазина эконом-класса, станции метро, у церкви поворачиваем за угол, и мир вдруг снова встает на свои места. Я останавливаюсь у одного дома, особняка с низкой оградой вокруг двора. Дерево без листьев склонилось над дорожкой и крыльцом.

– Да, это наш дом. Но мы собирались зайти к Аманде.

– Я помню, – говорю я. – Еще три дома. Один, два, три.

– Вот так. Мы пришли. Давай постучимся и проверим, дома ли она. Если нет – вернемся к нам, выпьем по чашке чая и поразгадываем кроссворды. Я принесла новый сборник.

Фиона трижды громко стучит. Я жму на кнопку звонка. Мы ждем на крыльце, но никто не выходит. Ничье лицо не мелькает за занавеской в гостиной. Хотя Аманда никогда не стала бы вот так выглядывать. Несмотря на все предостережения Питера, она всегда открывала дверь, не интересуясь, кто стоит за ней. Всегда готовая ко всем ударам судьбы.

Фиона прислоняется к двери. Ее глаза закрыты. Она дрожит. От холода или еще от чего – я не знаю.

– Пойдем, мам, – просит она, – никого нет дома.

– Странно, – говорю я, – Аманда никогда не пропускала наши пятницы.

– Мам, пожалуйста. – В ее голосе слышна мольба. Она стаскивает меня со ступеней так быстро, что я спотыкаюсь и чуть не падаю, потом подталкивает обратно к тротуару. Один. Два. Три. Мы снова перед особняком.

Ее рука замирает на калитке, Фиона смотрит вверх. Лицо перекошено от боли, но, пока она смотрит на дом, боль сменяется чем-то другим. Целеустремленностью.

– Как я люблю этот дом. Будет очень грустно с ним проститься.

– А зачем? Мы с твоим отцом не собираемся переезжать.

Завывает ветер, мы побелели от холода, но стоим на тротуаре перед домом не шевелясь. Холод подходит мне. Подходит нашей беседе, она кажется мне важной. Лицо Фионы осунулось, на руках огромные мурашки, но она все еще не шевельнулась. Дом перед нами крепкий. Теплый красный камень, большие выпуклые прямоугольные окна, три этажа, накрытые плоской крышей, типичной для чикагских домов того времени. Мне он нравится так же, как и когда мы с Джеймсом впервые его увидели, когда не могли его себе позволить. И он полностью наш. Мой. Я упросила Джеймса купить его, хоть он и был нам не по карману. Это мой дом.

– Дом, – говорит она, будто поняла, о чем я думаю, а потом качает головой так, словно хочет из нее вытряхнуть какую-то мысль. Она придерживает меня за локоть, помогает на ступенях, в доме она снимает с меня обувь и пальто.

– Я хочу тебе кое-что показать, – говорит Фиона и вытаскивает белый квадратик из кармана, разворачивает его. – Взгляни, просто взгляни.

Фотография. Моего дома. Нет, подожди. Не совсем. Этот не такой большой, окон поменьше, в нем всего два этажа. Но тот же самый чикагский особняк, тот же квадратный садик перед домом, и, как и мой дом, он окружен такими же домами: один в отличном состоянии, а второй немного запущенный. На окнах нет занавесок. И перед ним табличка «Продано».

– Что это? – спрашиваю я.

– Мой дом. Мой новый дом. Ты можешь в это поверить? – Я пытаюсь взять фото, чтобы посмотреть поближе, но она так просто не отдает. Мне приходится дергать. Теперь она нависает надо мной, будто бы не в силах выпустить ее из поля зрения.

– Он в Гайд-парке. На пятьдесят шестой улице. Рядом с кампусом. Могу на работу на велосипеде ездить.

– Жутковато, – говорю я, – такое сходство.

– Да, я тоже так думала. Разумеется, я за него переплатила. Он требует много работы. Но такие предложения нечасто появляются на рынке. Пришлось действовать быстро.

Я продолжаю глазеть на дом. Он почти как мой, это почти окно моей спальни, это почти изгородь вокруг моего двора.

– Когда ты переезжаешь?

– Ну, с этим сложновато. Закрытие сделки было отложено. Из-за Аманды. Она дала мне ссуду.

– А почему это может быть проблемой? Она передумала?

– Нет. Конечно же, нет.

– Тогда что?

Фиона замолкает на секунду.

– Я просто решила не беспокоить ее после всего, что было.

– А почему не попросила у меня? Или у отца?

Фиона накручивает фиолетовую прядь на указательный палец.

– Не знаю. Не хотела, чтобы вы чувствовали себя обязанными. Но все обошлось. Я смогла собрать нужную сумму.

– Ты же знаешь, если тебе нужна помощь…

– Да, знаю. Ты всегда была очень щедрой.

– Марк – это другое дело, разумеется. Мы с отцом не доверяем ему в денежных вопросах.

– Ты к нему слишком придираешься.

– Возможно. Возможно.

Я забыла, что все еще держу фотографию, пока она не наклонилась и не забрала ее, аккуратно согнула и положила обратно в карман. Потом вытащила и снова на нее посмотрела, будто бы проверяя, существует ли она на самом деле. Я делала так же, поглаживая ее крошечные ножки и ручки, пока она спала, очарованная тем, что родила на свет это идеальное создание.

– Это мой дом, – говорит она так тихо, что я едва могу разобрать слова. И улыбается.

* * *

Из моего блокнота:

Я смотрела шоу Дэвида Леттермана вчера вечером. Итак, так сказать, свидетельствуя мое почтение:

10 главных признаков, что у вас Альцгеймер

10. Ваш муж начинает представляться как «опекун».

9. На вашем холодильнике висит почасовое расписание с пунктами типа «прогулка», «вязание крючком» и «йога».

8. Все вдруг дарят вам сборники кроссвордов.

7. Незнакомцы вдруг становятся удивительно чуткими.

6. Все двери заперты снаружи.

5. Вы приглашаете на выпускной вечер собственного внука.

4. Ваша правая рука понятия не имеет, что делает левая.

3. К вам приходят герл-скауты и заставляют украшать с ними цветочные горшки.

2. Вы вдруг находите новые комнаты в своем доме.

И признак № 1, что у вас есть синдром Альцгеймера: эта мысль как-то закралась вам в голову.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5