Елена Тимофеева.

Путь наверх. Книга первая. Воительница



скачать книгу бесплатно

Маргарите Пушкиной и группе «Ария» посвящается

Пролог


Ей пришлось поселиться на острове, на замкнутом водою пространстве. А хотелось бы раздольно жить, на равнине, в степи. Всегда её мучила жажда вольного ветра, света, солнца. В серые пасмурные дни солнечный голод настолько снедал душу, что казалось – сумерки вечны, и красный рассвет не наступит никогда. Она садилась у костра и подолгу смотрела на пламя, черпая тепло и силу огня.


Но в ту зиму пришлось поселиться на острове, запастись терпением и ждать. Цена за её голову выросла настолько, что зимовать в каком-нибудь городе было бы безумием. Снег ещё не лёг, но землю уже сковало холодом, когда, по пояс в стылой воде, она перешла обмелевшую реку. Брод знала только она.


Спустя неделю выпал снег. Он шёл три дня, и реку одело льдом. Теперь на остров мог проникнуть кто угодно: зверь, человек, или демон. Но потаённые земли обрели хозяйку, и вошедшего без приглашения не ждал тёплый приём.


Однако никто не тревожил её, и островитянка благополучно пережила половину зимы, пока в её жизни не появился волк.


Она бы не ответила, наверное, зачем тогда понадобилось перейти по льду на большую землю. Должно быть, жажда солнца была столь острой, что ей хотелось подняться на вершину той скалы на материке, стать ближе к светилу, тускло проглядывающему из-за завесы рваных облаков.


Увязая по колено в снегу, она шла через редкий лесочек. Привычно оглядывала окрестности, отметила цепочку свежих звериных следов, и вдруг остановилась, увидев на белом красные капли крови. Она присела, вгляделась внимательно, встала и пошла по следу дальше, и в сугробе у куста шиповника нашла большого, серебристо-серого волка.


Волк умирал. От потери крови и холода. Сбоку, на шее, там, где его сородичи – верные и продажные городские собаки носят залысины от кожаного ошейника, зияла глубокая рана.

Зверь оскалил пасть, зарычал. Зрачки жёлтых глаз, подёрнутые поволокой боли, сузились, но не было сил на последний прыжок. Он глухо застонал и уронил морду в снег. Островитянка выдернула из-за пояса клинок легированной стали, желая избавить от медленной, мучительной гибели раненого волка. Мороз крепчал с каждым часом.


Острие клинка тускло блеснуло в свете зимнего солнца, и зверь, увидев угасающим взглядом кинжал, оперся на передние лапы, силясь подняться и встать. Волк принимает смерть стоя. Шакал елозит брюхом в пыли у ног своего мучителя – не волк. Шакал скулит, лижет руки палача, закрывает глаза в животном страхе. Волк смотрит смерти в глаза, гордо и прямо, до последней секунды.


И поражённая островитянка, видя, каких сил стоит умирающему волку подняться, медленно опустила занесённый для удара кинжал и вложила его в ножны. Потом стала на колени подле волка и внимательно осмотрела рану. Главная артерия не была задета, но зверь потерял много крови и ослабел на холоде.


Островитянка сняла с шеи толстый шерстяной платок, разорвала его надвое и перевязала рану.

Потом подняла тяжёлое лохматое тело, перекинула на плечо, и, оступаясь и увязая в снегу, медленно побрела обратно к острову. Подняться к солнцу в этот день она не успела.


На острове она жила в пещере. Сливаясь со снегом, белая звериная шкура завешивала вход в неё, и он был незаметен издали для чужого взгляда. Островитянка положила зверя на толстый войлок у очага и, даже не отогрев озябших рук, поставила на огонь котелок с водой. Волк хрипло дышал, но умелая перевязка отсрочила наступление агонии. Туманным взглядом следил он за бесшумно движущейся по пещере островитянкой, которая, сбросив тяжёлый овчинный тулуп, оказалась вовсе не старухой-отшельницей, как вначале привиделось волку.


Островитянка была молодой девушкой, высокой, хорошо сложенной. Сильная, выносливая, коль сумела донести до пещеры зверя, что весил не меньше мешка с зерном.

Она отбросила на спину косы с вплетенными в них тонкими кожаными шнурками с отполированными деревянными бусинами. И склонилась над волком, держа в руке прокалённую на огне иглу с тонкой воловьей жилой вместо нити. Тогда и разглядел зверь её глаза – большие, чёрные, в которых было столько запрятанной вглубь тихой бездонной тоски, будто она прожила долгую жизнь и видела многое. И волк опустил взгляд, не в силах смотреть в глаза старухи на лице молодой девушки.


Он не бился, не рычал, лишь изредка вздрагивал всем телом, пока она зашивала рану. Девушка не стянула ему пасть кожаным ремнём, и зверь не посмел оскалиться, обмануть такое доверие. Рука её была лёгкой, и ловко шили тонкие гибкие пальцы, бережно, не желая причинять волку новой боли. Закончив, она задержала руку на лохматой голове, нахмурилась. Чёрный волчий нос был сухим, а лоб – горячим.


Раненому зверю хотелось пить, и с трудом подняв голову, он полакал из деревянной миски тёплый взвар горьких трав, но когда островитянка поднесла ему на ладони пару кусочков варёного мяса, волк закрыл глаза.


Низкий звучный смех эхом отозвался в сводах пещеры – тогда волк впервые услышал её голос.

– Сильный и гордый зверь, – просмеявшись, медленно проговорила островитянка, и эхо тихо повторило колдовскую мелодию её голоса, – не можешь есть с руки человека? Но хуже, обессилев, упасть мордой в миску с едой! Ешь! – властно произнесла она, и эхо многократно повторило её приказ. – Если хочешь жить!

Волк хотел жить и покорно слизнул сухим шершавым языком безвкусные кусочки с её ладони.


Последующие два дня он метался в лихорадке, борясь со смертью. Снаружи бушевала метель.

Островитянка сидела у огня и под завывание ветра пела длинную некрасивую песнь о злобном тролле. Однажды, посмотрев в зеркало и увидев своё уродство, он в ярости разбил его на мелкие осколки. Налетевший ветер подхватил их, поднял ввысь и разнёс далеко по свету. Горе, кому попадёт в глаз один из них. Отныне мир будет видеться ему сквозь тот осколок, словно через кривое зеркало – всей своей чёрной, безобразной стороной. Не будет в этом мире места гармонии, красоте, любви. Но ещё страшнее, когда такой осколок попадёт в сердце. Оно будет медленно превращаться в кусок льда. Живое, страстное, трепещущее сердце – в кусок льда…


Буря неистовствовала целую неделю, ненадолго стихая, чтобы набраться сил для нового буйства. Волк, пережив бой со смертью и выйдя из него победителем, неподвижно лежал на войлоке и большей частью времени спал, восстанавливая силы. Он покорно глотал горькие зелья и ел всё, что давал ему островитянка. Из пещеры нельзя было выйти из-за бурана, но девушка была запасливой на то время, когда нельзя охотиться.


Продравшись через сугроб у входа, она выкапывала из-под снега мёрзлые тушки тетеревов и варила из них суп с ароматными кореньями и травами, что висели большими пучками под потолком. Но жареное на вертеле мясо нравилось волку больше.


Размеренно текло время, ведя точный счёт зимним дням. Островитянка точила и чистила своё оружие. Его было много: кинжалы, ятаган, секира и меч висели на каменной стене, тускло отсвечивая в отблесках пламени. Порою девушка бралась толочь кусочки древесного угля, белой, красной и голубой глины, смешивала получившийся порошок с водой и растопленным медвежьим жиром и рисовала тонкими палочками на пергаменте.

Странные то были картины, текли в них алые реки, резвились в их водах демоны под ослепительными лучами огромного солнца, а в небе парили диковинные, свободные, как ветер, птицы.

И что бы ни делала островитянка, всякий раз она пела бесконечную песнь о злобном тролле. Волк мог подолгу наблюдать за мягкой линией её красивого профиля, когда она, растянувшись на животе у очага, рисовала свои картины.


Однажды она нарисовала волка. Но не серебристо-серого, а иссиня-чёрного, с красным огнём в глазах, оскаленной пастью и вздыбленной на загривке шерстью. Волку картина не понравилась – была в ней какая-то тупая, безотчётная ярость, но островитянка осталась довольна своей работой. Повесила рисунок на стену, и в тот вечер пела другую песнь, о пурпурной реке в небесах, о закате, что плавит оконные стёкла. Песнь была полна тихой печали и волку пришлась по душе.


Минула неделя. Буран стихал. Волк выздоравливал. Островитянка варила еду, прибиралась в пещере, выдалбливала из дерева кружки и миски, чистила клинки, рисовала картины, пела песни, но волк никогда не видел, чтобы она молилась. Ни Кроносу, ни другим богам.


Однажды утром островитянка нашла в своих волосах вошь. Пришлось отставить начатое приготовление яда для отравленных стрел и таскать снег, чтобы натопить воды. Она убрала с пола служивший ковром войлок, поставила посреди пещеры деревянную лохань и положила в очаг большой гладкий валун.


Когда вода согрелась, налила её в лохань, подбавила щёлока, отвара лесных трав и раздевшись, плеснула на раскалённый валун. Пещеру заполнил густой горячий пар. Волк лежал у входа – там было не так жарко и, положив морду на передние лапы, смотрел, как обнажённая островитянка расплетает косы. Её тело было красиво – гибкое, как лук, стройное, как стрела. Золотистая кожа в прозрачных капельках пота блестела в свете огня. На спине и круглых упругих ягодицах различимы были тонкие длинные шрамы – следы хозяйской плети. С правой стороны, от плеча, через грудь, высокую и тугую, до крутого бедра шла причудливым узором чёрная татуировка – знак племени, которого больше не было.


Островитянка расплела волосы и теперь внимательно рассматривала каждую прядь на просвет. Она выбрала всех вшей, вытаскала гнид, и оставалось тщательно вымыть волосы и прополоскать особым отваром. Она наклонилась над лоханью, но ощущение тяжёлого пристального взгляда заставило её резко обернуться. Лёжа у входа в пещеру, волк смотрел на неё немигающими жёлтыми глазами, и в этом взгляде было почти человеческое выражение.

– Отвернись! – коротко приказала островитянка, давя в себе невольный языческий страх.

Волк поднялся, пошёл и лёг за очагом, в самом дальнем и тёмном углу пещеры.


А ночью волк ушёл. Когда островитянка проснулась, его не было. Она сползла с кучи сухой душистой травы, служившей ей постелью, и, подойдя к выходу, откинула шкуру и выглянула наружу. На снегу цепочкой уходили вдаль звериные следы, а мороз стоял такой, что птицы замерзали на лету.

– Безумец, – процедила островитянка, – беглец. Дороги нет!


Она опустила шкуру и, вернувшись обратно, принялась разогревать вчерашний суп и петь длинную некрасивую песнь о тролле, которую то удлиняла, то окорачивала по своему усмотрению.

Глава 1

Серый волк

Когда обезумевший от запаха крови конь мчал через лес, взметая вихри сухих листьев, Демира вспомнила о волке. Наверное, потому, что, как и волк тогда, она теперь не боялась смерти. Умереть не страшно; важно, как умереть.


Демира знала, если её настигнет та свора, что скачет позади, то смерть её не будет лёгкой. Но пугало не это. У неё достанет сил вынести пытки. Стоя на раскалённых углях – она и тогда найдёт мужества плюнуть в рожи своих врагов. Но перед пытками и смертью её ждало бесчестье, и это заставляло воительницу в последних проблесках сознания гнать охваченного ужасом жеребца вперёд, потому что выдержать бой одна против дюжины, раненая трижды и истекающая кровью, она не смогла бы.

Они знали это и потому не посылали больше стрел. Они хотели взять её живой и оттянуться всласть, заодно и отомстить за гибель четверых из своей своры. За то, что такие меткие руки – отрубить все пальцы; за то, что такие зоркие глаза – выколоть остриём кинжала. Но перед тем, за непокорность, за то, что бросала вызов богам и законам – все двенадцать пройдут по её телу!

Не дать им настигнуть себя и схватить на забаву! И конь мчит непокорную всадницу ещё быстрее. А свора скачет следом, улюлюкает в погоне. Шакалы, загоняющие раненую лань, не знают, что мчат вслед за ней на погибель свою.


Только бы не потерять сознание, не отпустить поводья! Ещё немного гонки в прозрачном, пахнущем прелой листвой лесу! Уже близок тот резкий поворот, там, у самой границы владений колдуна Арий Конрада, куда никто не смеет ступать! Уже скоро конь вынесет всадницу на скалу, обрывающуюся над рекой, и, не сбавляя темпа, понесёт дальше, в небо, навстречу слепящему Солнцу. Свора, мчавшая сзади, не сможет сдержать коней, и сорвётся вниз, в пенный поток, на острые камни, куда сорвётся и она, но прежде дотронется до Солнца. Только бы удержаться в седле, не потерять сознание…


Красное марево заволакивает глаза, в пробитых стрелами руках всё труднее удерживать поводья. Скрученные из сыромятной кожи, они выскальзывают из мокрых от крови ладоней. Свора всё ближе, горланит и брызжет слюной, чуя близость добычи. И уже рукой подать до спасительного поворота, когда перед глазами Демиры земля и небо меняются местами, и она валится с коня, не успев послать закату прощальный взгляд.


«Умереть достойно!» – стучало в её голове сквозь пелену забытья, и поднять налитые свинцовой тяжестью веки было невыносимо тяжело. Гул в ушах глушил и шелест ветра в облетевших деревьях, и шорох опавшей листвы, и пьяный хохот торжествующей своры. Нет, хохот должно быть слышно! Она-то знает, как ликуют загнавшие лань шакалы, и как должны ржать эти жеребцы, спеша расстегнуть свои прелые, вонючие портки. Но шум в голове постепенно стихал, и другие звуки не спешили проникнуть в сознание Демиры. Тишина стояла вокруг, когда боль в пронзённом стрелой левом боку вновь бросила её в сумрак забвения.


И она видела мчавшего в ад Чёрного Всадника, который даже не взглянул на неё, и свет впереди, сначала неверный, потом ослепительный, и Небесного Стража, что захлопнул перед ней Врата Вечности, и Свет иссяк.


Пробуждение сознания пришло быстро, и боли больше не было. Свет прошёл миллионами золотых нитей через её израненное тело, вдыхая в него жизнь, и Демира, тяжело вздохнув, открыла глаза.


Туманный взгляд скользнул по каменным стенам, исчерченным непонятными знаками, сфокусировался на висящем в её изголовье перевёрнутом чёрном кресте, потом на маленьком мозаичном восьмигранном окне под потолком. Сквозь него, будто вестник гостя из другого мира, падал на пол узкий трепещущий луч света.

Демира лежала в тесной комнате на жёстком ложе, мягкая коричневая шкура укрывала её ноги. Длинная тканая рубаха была надета на ней, а раны умело и туго перевязаны полотняными бинтами.


Ей оставили жизнь, над ней не надругались, кто-то обмыл и перевязал её раны – зачем? Чтобы продать рабыней на рынке ближайшего города? Боль была тупой и вялой, всё тело наливало свинцовой слабостью. Но Демира помнила: рождённый свободным не должен спать, пока плетёт из кожаных ремней ошейник тот, кто позже назовёт себя твоим хозяином. Нужно бежать сейчас, прежде, чем кто-то войдёт в эту комнату.


Стиснув зубы, воительница медленно поднялась с одра и встала босыми ногами на ледяной каменный пол. Теперь ей надлежало изумиться беспечности своего тюремщика: в углу комнаты в кожаных ножнах стоял её меч, выгибал спинку тиковый лук, поблёскивали перья на стрелах в потёртом колчане с бахромой. Здесь были даже те два стилета, рукоятки к которым она сама выточила из кости и тщательно отполировала.

Демира повесила на плечо лук, опоясалась и прицепила к поясу колчан со стрелами, взяла тяжёлый меч. Эти усилия раскрыли и заставили кровоточить её раны, но это мелочи, которых не замечает волк, попавший в капкан и отгрызающий себе лапу.


Демира открыла тяжёлую дубовую дверь и, шатаясь от слабости, вышла в узкий, длинный, каменный коридор, освещаемый неярким светом двух факелов на стене. Быстро миновала его и очутилась перед другой дверью – более массивной, окованной железом. Взялась за кольцо, потянула на себя, дверь тяжело поддалась, отворилась, и Демира ступила в просторный зал.

Шесть каменных колонн с высеченными на них ликами злобных химер поддерживали высокий, сумрачный свод. На чёрном мраморном полу был очерчен мелом круг, а поодаль стоял тяжёлый дубовый алтарь, покрытый пурпурного цвета материей. Вокруг него ровными линиями выстроились свечи чёрного воска, образуя собой всё тот же перевёрнутый крест.

А в конце зала, под мозаичным окном из синих и жёлтых стёкол, стоял массивный стол из дуба. Толстые старинные книги в тяжёлых медных переплётах лежали на столе, а за ним в каменном кресле застыла жуткая фигура в багровом плаще с капюшоном, который скрывал её лицо. Видна была только белая бескровная рука с зажатым в пальцах орлиным пером, взметнувшаяся вверх и замершая на мгновение, будто раздумывая перед подписанием чьего-то смертного приговора.


Демира успела увидеть всё это за доли мига, а потом своды зала содрогнулись, лики химер на мраморных колоннах ожили, исказились злобными гримасами, каменные очи засверкали зелёным огнём. Запах плесневых грибов и мокрой земли, вой ветра, хлопанье кожистых крыльев, скрежет когтей и демонический хохот заполнили зал. Полезли из стен скрюченные, узловатые корни. Белые тени призраков возникли из ниоткуда и принялись плясать у алтаря, оглашая воздух жутким завыванием, от которого кровь стыла в жилах. Пламя свечей, горевших перевёрнутым крестом, погасло, ветер сбрасывал со стола старинные фолианты, трепал их, вырывал листки, подбрасывал вверх, кружил в сумасшедшем водовороте и стремительно обрушивал вниз.

Страшные оскаленные морды, выступив из пустоты, окружили Демиру. Она схватила меч, но необъяснимая сила вырвала его из рук и ударила о стену так, что дамасская сталь разбилась на мелкие осколки, точно ледяная сосулька.


Фигура в красном плаще выпрямилась и властно прокричала, заглушая рёв ветра и вой демонов:

– Стой, где очерчен мелом круг!

Охваченная суеверным ужасом Демира подчинилась, а облачённый в багровый плащ поднял кверху руки и прокричал что-то на непонятном и страшном, словно клёканье клюва коршуна, языке.

И всё стихло. Одним взмахом красного рукава он вернул в ад все бесчинствующие здесь тёмные силы.

Звенящая тишина заполнила зал, только листочки растерзанных старинных фолиантов бесшумно кружились в воздухе.

– Кто ты? – тихо спросила Демира, обессилено опускаясь на пол и глядя на выпрямившуюся перед ней фигуру в красном, лицо которой по-прежнему скрывали складки капюшона.

– Арий Конрад, – отчётливо прозвучал под сводами зала низкий, леденящий душу голос, – магистр Ордена Сов.

Арий Конрад! Имя, повергающее в трепет всё живое от Северной Киммерии до границы Океана!

Демира вскочила на ноги, выхватила из-за пояса оба своих стилета, но движение вызвало такую острую и пронзительную боль, что колени подкосились, и она рухнула без чувств на мраморный пол.


Прикосновение холодных пальцев к обнажённому телу выдернуло её из темноты забытья, она вскинула руки, вцепилась в горло незримому врагу и сжала, вложив в них все оставшиеся силы.

Но чужие ледяные пальцы перехватили её запястья, и у самого уха Демира услышала хриплый сдавленный голос:

– Опусти руки! Клянусь водами Стикса, я не причиню тебе вреда!

Воительница ни разу не слышала, чтобы нарушали такую клятву, поэтому ослабила хватку, опустила вниз тяжёлые руки.


Мутная пелена перед глазами постепенно растаяла, и близко перед собой она увидела лицо молодого мужчины – худощавое, скуластое, с забранными назад длинными светлыми, почти белыми волосами. Красивые густые каштановые брови не смягчали застывшего взгляда светло-серых, холодных и бесстрастных, точно оловянных, глаз. Эти глаза обитателя преисподней, не мигая, смотрели на Демиру, и она с трудом подавила в себе желание снова вцепиться колдуну в горло.

– Я не причиню тебе вреда, – повторил он тем же низким, душу леденящим голосом, – позволь мне закончить начатое.

Только сейчас Демира осознала, что лежит в той же каменной келье, и перед нею призрак из зала с колоннами, только красный плащ он снял. Высокий ростом, великолепно сложенный мужчина, одетый в штаны из мягкой чёрной кожи и плотно обтягивающую грудь рубаху из тонкой чёрной материи. Странный амулет из волчьих клыков, птичьих когтей и кроваво-красных рубинов качнулся на серебряной цепи, когда колдун склонился над Демирой.


«Позволь мне закончить начатое», – он менял повязку на ране в её левом боку, самой глубокой, болезненной и рваной – наконечник стрелы был в зазубринах. Под рубахой на девушке ничего не было, но колдун не смущался её наготы, полностью поглощённый своим делом.

– Не следовало вставать так рано, – хмуро проговорил он, – сильная кровопотеря окончательно ослабит тебя, да и рана может воспалиться.

Он смочил в медном тазу тёмные мясистые листья и приложил к ране. Демира невольно дёрнулась – в боку зажгло так, словно туда насыпали кайенского перца.

– Это остановит воспаление, – пояснил колдун, накладывая поверх листьев кусок чистого полотна.

Голова кружилась, звенело в ушах, и, закусив от боли губу, воительница с трудом проговорила:

– Почему ты помогаешь мне?

– А ты знаешь, сколько стоит твоя голова в Корусе? – вопросом на вопрос ответил колдун, и таким мрачным безразличием был наполнен его голос, что в другое время Демира непременно оценила бы столь своеобразное умение шутить.

Она облизала сухие потрескавшиеся губы и негромко сказала:

– За то, что к жизни вернул, благодарить не буду – моя жизнь много не стоит; но то, что от позора спас – до конца твоим должником буду.

– Долги уже оплачены, Демира, – возразил колдун, и воительницу почему-то не удивило, что он знает её имя.

– Когда? – спросила она.


Он окончил перевязку, и, опустив подол рубахи, накрыл её голые ноги шкурой. Выпрямился во весь рост, снова поразив воображение девушки силой и статью.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное