Елена Семёнова.

Во имя Чести и России



скачать книгу бесплатно

– Вот, интересно, надолго ли Павел-то Петрович в наших краях задержится?

– Как поправится Наталья Пантелеймоновна, так и уедет. Скучно ему у нас, разве не видишь? Только и мечтает скорее вырваться отсюда.

– Худо будет, коли уедет…

– Отчего же худо?

– Оттого, что нет здесь женихов иных. Есть, конечно, еще барчуки, да дурни дурнями, не стоят моей касаточки. А Павел Петрович!.. Такой красивый мужчина, такой обходительный и умный! Сам Бог его сюда послал. И ты ему, видно, по душе. Да и как бы иначе? Ведь ты у меня сокровище.

– С чего ты, няня, это взяла? Просто скучает он, и негде ему больше вечера коротать – вот и ездит.

– И хорошо, что ездит. Глядишь, привыкнет, поймет, что лучшей жены ему не найти… Эх, была бы ты с ним поласковее!

Жалко Софьиньке няню огорчать, потому не возражает. Да что возразить? И впрямь замечательный человек Павел Петрович. Собой хорош – высок, ладен, черты лица столь тонки, что многие барышни позавидовали бы – воду с такого лица пить и только. И галантен, и образован… Да, вот, только не глядят на него Софьинькины глаза. Как лицо его румяное да нежное видит, так и косит их в сторону, а перед ними – совсем иной образ, который никто и ничто из ее сердца вытеснить не может.

– Знаю я, о ком ты думаешь. Все енерал твой тебе грезится… И где он, твой енерал? Писать-то и то забыл тебе…

Может ли быть, чтобы забыл? Нет, не мог он забыть. А, знать, хочет, чтобы она забыла… Да отчего же все за нее решают, о ком думать и кого помнить ей? Тяжела сиротская доля, но одно лишь есть в ней преимущество – никто не решит за нее, с кем ей под венец идти. Тяжко ей одной, но сама себе она хозяйка. Всею жизней сиротской, трудом каждодневным, барышням иным неведомым, заслужила это право свое – самой решать, как жить.

– Вот, помру я – одна останешься. Совсем одна… Ни мужа, ни детей… Несладкая это жизнь. Я-то что, я вас, как родных, растила – в том и утешение мне было. А с тобой что будет? Подумай. Бабий век короток. Увянешь в нашей глуши и кому тогда нужна станешь?

А Павел Петрович все навещал Мураново, привозя то книги, то ноты, то еще что-нибудь, что могло порадовать Софьиньку. Наконец, его матушке стало лучше, и ее выздоровление решено было отметить балом для уездного дворянства. Засуетилась няня:

– Давно пора тебе в люди выходить! Засиделась красавица моя!

– Да мне и выходить-то не в чем, няня… И танцевать я едва умею – стыдно будет.

– Не мели ерунды, не серди меня, старуху! Да ни одна из здешних дурех с касаточкой моей не сравнится! И все они завидовать тебе будут, потому что Павел Петрович будет танцевать только с тобой!

И совсем не хотелось Софьиньке, чтобы все ей завидовали. И танцевать вечер напролет с Павлом Петровичем – также. Он-то, должно быть, танцует не хуже, чем на фортепиано играет, а она… Не хватало еще на ногу наступить ему – опозориться.

А Савельевна уже увлеченно за дело взялась. В город съездила – купила отрез чудного атласа кремового цвета, из старых сундуков кружева достала и сама взялась кроить и шить, изводя Софьиньку постоянными примерками.

Платье было почти готово, а до бала оставалось три дня, когда Софьинька проснулась среди ночи в холодном поту от ужаса.

Ей привиделось, будто бы Юрий Александрович смертельно ранен. Как наяву, она видела его в окровавленной сорочке, с прострелянной грудью и белым, как полотно, лицом. Он стоял перед ней, протягивая к ней руку и зовя ее по имени…

Всю оставшуюся ночь Софьинька не находила себе места, а наутро рассказала свой кошмар няне. Та лишь покачала головой, пожевав губами:

– Мало ли что… Погода нынче ночью лютовала, а ты все письма ждешь, тревожишься – вот, и примстилось тебе. Помолись Пресвятой Богородице да забудь.

– Молилась, нянюшка, всю ночь поклоны клала да плакала, а все равно – точно камень на душе. Беда с ним! Сердцем чувствую, беда приключилась! Зовет он меня, нянюшка, к себе зовет!

– Да полно тебе вздор-то молоть! Он и думать забыл о тебе, а ты – зовет! Успокоиться тебе надо. Вон, в церковь съезди, с отцом Никодимом поговори – глядишь, отпустит. А завтра бал…

– Ах, оставь няня! – воскликнула Софьинька. – Не до бала мне теперь… Ехать мне надо!

– Обезумела! Куда еще ехать?!

– В Петербург… Непременно в Петербург! Там друг его живет – у меня и адрес есть… Я лишь узнаю, что с ним, и вернусь…

– Умом ты, что ли, повредилась, в самом деле?! – сплеснула руками няня. – Девица! Одна! В чужой город! В чужой дом! Без приглашения! Да на что же это похоже? Приедешь ты к тому господину и что? Станешь расспрашивать про своего енерала? А у енерала жена, сын! Позор и только! Образумься!

– Не уговаривай, нянюшка. Прости! Я уж решила все. Недаром мне такой сон был послан. Надо ехать.

– Вот, и сестра твоя, покойница, так же всегда говорила. «Я решила!» Дорешалась, бедовая, что в могилке лежит, – старуха всхлипнула. – Обе вы в отца – никого не слушаете!

– Не сердись, няня. Я тебе всякий день писать буду!

– А на что мне письма твои, коли я грамоты не знаю?

– Отца Никодима попросишь или старосту нашего, Елисея. Они тебе прочтут!

– А как же Павел Петрович?! Что я ему скажу?

– Скажешь, что заболела наша троюродная тетушка и срочно позвала меня приехать.

– И лгать не стыдишься! Хоть бы день-то подождала, до после бала-то? Платью-то теперь, пропадать, что ли… – Савельевна всхлипнула. – Все руки исколола, пока шила, чтобы ягодка моя самой красивой была, а ты…

Жаль было старуху обижать, скрепила сердце – всего-то на день отъезд отложить надо… А там – мчаться во весь опор без остановок…

– Хорошо. Я задержусь до завтра. Приготовь все необходимое к отъезду. Я возвращусь от Карамышева, переоденусь и тотчас отправлюсь в путь.

– Хорошо, касаточка моя, – обрадовалась няня. – Все к твоему приезду готово будет. Вот, опять же хоть соберу тебя, как должно. Чай, путь-то неблизкий.

Бал в Карамышевском доме прошел для Софьиньки, как во сне. Нет, она не затерялась в кругу приглашенных, не выдала своего душевного смятения, принуждая себя любезно улыбаться и поддерживать непринужденную беседу, она даже ни разу не наступила на ногу Павлу Петровичу, оказавшемуся превосходным танцовщиком, но никогда в жизни не было ей так тяжело. Разве что в последние дни жизни покойной сестры… А всего тяжелее было, когда Павел Петрович, как-то особенно глядя на нее, сказал тихо:

– Я давно хотел поговорить с вами, Софья Алексеевна… Я скоро уезжаю и не могу дольше откладывать. Позволите ли вы мне объясниться?

Софьинька отшатнулась в смятении и, уже едва владея собой, прошептала лишь:

– Нет-нет, Павел Петрович! Не сейчас… Только не сейчас… Не нужно… – так и оставила растерянного Карамышева, не позволив, чтобы произнес он слова, которых она так боялась, и о которых так мечтала Савельевна.

Она покинула бал раньше других гостей, сославшись на усталость, и поспешила домой, где уже ждал ее заботливо подготовленный экипаж, куда няня поставила полную корзину разной снеди и большой дорожный сундук, в который в последний момент, несмотря на возражения Софьиньки, затолкала и ее бальное платье:

– Все-таки в столицу едешь! Там дамы нарядные, не то что у нас!

Простившись с всхлипывающей и крестящей ее старухой, Софьинька тронулась в дальний путь, впервые покинув родной дом. Она не страшилась ни дороги, ни незнакомого города. Все мысли и чувства ее были теперь обращены к одному человеку. Что-то с ним? Жив ли? Только бы мельком увидеть его… Да что там, только бы узнать, что он жив и здоров… А все прочее… Боже, какая ерунда все прочее!


Глава 20.

Все устроилось ровно так, как рассчитал Стратонов. На другое утро после тяжелого разговора с Никитой к нему явились секунданты Борецкого, с которыми весьма скоро уладили все формальности, ибо обе стороны желали покончить дело как можно быстрее. Проводив не выспавшихся и хмурых после ночных оргий визитеров, Юрий отправился к Никольскому, захватив с собой приободрившуюся Полину. Вдвоем и заявились к Никите, весьма удивив его.

– Вот, друг мой, просьбу к тебе имею, – без обиняков начал Стратонов. – Приюти сиротку. Вчера от дурных людей спас ее, да, вот, идти ей некуда. На улице пропадет, а к себе взять ее, сам понимаешь, не могу.

– Изволь, коли ты просишь… Впрочем, надо Варвару Григорьевну позвать…

Кликнули Варю, и ей Юрий столь же лаконично пояснил суть дела. А та, добрая душа, захлопотала тотчас – как же сиротку не приютить? В московском доме Никольских завсегда много приживалок-старух и девиц-бесприданниц живало, которым неутомимая Варя старалась подыскать хорошую партию. Обласкав бедную девушку, она поспешно увела ее, дабы подобрать ей приличное платье, накормить и выяснить, к какому делу лучше приставить ее.

– Удивил ты меня, брат, – покачал головой Никита. – Где ты нашел ее?

– Сказал ведь – спас от дурных людей. Мачеха ее, чтобы восьмерых младших содержать, продала ее одному подонку.

– Кто таков? За такое ведь и судить можно!

– Имени она не знает, – ответил Стратонов, загодя предупредивший свою протеже, чтобы она не упоминала о доме Борецкого. – Да и кто будет судить высокородного негодяя за обиду безродной сироты? Все равно что в худом обращении с крепостными обвинить…

– О крепостных, да будет тебе известно, сразу несколько законов готовится по Государеву велению. Жестокое с ними обращение воспрещено будет строжайше! Равно как и многое другое.

– Давно пора, – согласился Юрий. – Только сам знаешь, как законы у нас действуют…

– Что поделаешь, на все нужно время. Постепенно, шаг за шагом защищая права крепостных, мы подведем дело к их освобождению. Разумно и взвешенно, подготовив и самих мужиков, и помещиков, создав должную почву для освобождения. Сам знаешь – если слишком натянуть повод, можно легко оказаться на земле.

– Знаю и не думал спорить. Я ведь в делах государственных смыслю мало… У тебя голова светлая, тебе трудиться на этой ниве.

– Ну, это как Бог даст… – ответил Никольский, помрачнев.

– Стало быть, голос разума не восторжествовал в тебе этой ночью?

– Я все решил еще вчера, Юра. И прошу тебя сегодня же отправиться к князю и передать ему мой вызов.

– Будь по-твоему, – вздохнул Стратонов.

Само собой, никакого вызова он не передал, а Никите солгал, сказав, что условия оговорены, и дата назначена. Дату же назвал днем позже, чем должен был состояться его собственный поединок с Борецким.

Погода в избранный для дуэли день выдалась отменной. Столь яркое солнце было редким гостем в Петербурге, отраженное искрящимся снегом оно слепило глаза. Ждать противника не пришлось, князь Михаил приехал точно в назначенное время. Теперь он мало напоминал того разнузданного гуляку, каким застал его Юрий недавно. Видно было, что, по крайней мере, минувший день Борецкий провел в непривычном для себя воздержании и теперь был совершенно собран и хладнокровен.

– А знаете, генерал, что я вам скажу, – произнес он, щуря глаза от солнечного света, – зря вы это затеяли. Я ведь вас убью. И будет дурно… Генерал русской армии убит на дуэли! – князь ухмыльнулся. – А, впрочем, это даже забавно. В генералов стрелять мне еще не приходилось. Так по мелочи – в капитанов да поручиков…

– Не спешите хвастаться шкурой неубитого медведя, князь, – сухо отозвался Стратонов, сбрасывая с плеч шинель.

– Странный вы человек, Юрий Александрович. За честь чужой жены вступаетесь… Честь жены собственной вас, кажется, не столь волновала?

– Кажется, в нашу последнюю встречу я недостаточно обучил вас хорошим манерам? Желаете, чтобы я продолжил?

– Ну, зачем же? Мы ведь здесь собрались разрешить наши разногласия подобающим благородным людям способом.

– Для вас этот способ слишком благородный. Однако, не будем терять время.

– Не будем, – согласился Борецкий.

Ритуальное предложение примириться… Ритуальное оглашение правил дуэли… Выбор пистолетов… И, вот, уже стальной голос одного из секундантов отмеряет, быть может, последние секунды чьей-то жизни…

– Раз! Два! Три!

И ничего более не слышно, кроме этих ледяных цифр… И нет никаких чувств… Нет памяти… Все они остались за неведомой гранью. По пути к месту поединка Стратонов вспоминал совсем иную зимнюю дорогу, далекую… Маленький дом в запущенном парке, ворота, а на дороге тоненькая фигурка, машущая рукой… И голос: «Я буду вас ждать!» Милая, родная Софья Алексеевна, вы, должно быть, и теперь ждете… Ждете обещанного письма, которого не будет, Софья Алексеевна! Не будет, потому что не нужно вам ждать… Не нужно ждать человека, который вам, прекрасной, изумительной, ничего не сможет дать. Человека, который столь глупо прожил жизнь свою, ждать не надо, потому что он и вашу жизнь испортит так же, как и свою.

За те месяцы, что прошли с их встречи, не было дня, когда бы Юрий не вспоминал Софьиньку, не мечтал бы увидеть ее снова, не порывался написать. Но всякий раз запрещал себе. Лишь пару раз несколькими словами ответил на ее послания… Она забудет его, непременно забудет, непременно найдет достойного ее человека. А он… Ему останется самая светлая греза его жизни, дорогое воспоминание, голос хрустальный вдали звучащий – «Я вас буду ждать!» – и взмах руки вослед…

– Восемь! Девять!

Вдали мчащиеся с бешеной скорости сани показались. Но не до них теперь. Пора! Блеснули в лучах огненных направленные друг на друга дула, и два выстрела нарушили благословенную тишину заснеженного парка.

Так и опалило грудь, оборвало что-то внутри. Пошатнулся Стратонов, силясь еще удержаться на ногах, узнать – что же соперник? А тот и сам в снег валился, кропя его темною кровью… Закружились, заплясали деревья перед глазами, и, вот, уже распластался Юрий бесчувственно на ледяном снегу. Последнее, что увидел он, это бегущего к нему Виктора. Вот, уж и склонился он, чертыхаясь, на чем свет стоит:

– Что ты натворил, что?! Какого черта вы возитесь?! Лекаря сюда! Эжени!.. Эжени!!!

И в расплывающемся перед глазами белом свете явилась тень и, также склонившись, прошептала:

– Оставили бы вы черта… Лучше Богу помолитесь. Ему теперь только он помочь может…


Глава 21.

Николай всегда любил долгие прогулки. В экипаже, конные, пешие – любые. Иногда он брал с собой кого-нибудь из приближенных, но чаще прогуливался один. Во время прогулок хорошо размышлялось, а поразмышлять всегда было, о чем. А еще можно было немало любопытного подглядеть в городской жизни, ибо горожане редко узнавали в высоком, статном офицере своего Императора. Иной раз и поговорить по душам удавалось с кем-то из подданных, и нуждающегося оделить, и виновного – к ответу призвать. Случались и вовсе курьезные случаи. Однажды пришлось самолично нетрезвого солдата арестовать и препроводить на гауптвахту. Бедняга до последнего не верил, что перед ним его Царь…

В этот вечер Николаю недолго пришлось мерить шагами набережную в одиночестве. Вскоре к нему присоединился человек, которого он ждал.

– Ну, здравствуй, Половцев… Давненько не виделись.

– Вашему Величеству довольно было позвать меня, если я вам был нужен.

– Мне многие нужны. Только отчего-то все они ставят свои личные дела ваше службы мне. Например, один из моих генералов, нарушив мой запрет, давеча соизволил драться на дуэли. И попробуй только сказать, что ты не знаешь, отчего это вышло.

– Почему я должен об этом знать?

Николай остановился и пристально посмотрел на Половцева:

– Отвечай на вопрос, Половцев. У меня нынче не то настроение, чтобы терпеть чьи-либо увертки. Будь они даже твои.

– Ваше Величество, вы требуете, чтобы я рассказал вам чужие тайны…

– Требую, Половцев, ибо я ненавижу тайны. Они слишком дорого обходятся. Изволь отвечать.

– Хорошо, я расскажу все, что знаю, если вы пообещаете, что это не будет иметь последствий для тех, кто будет упомянут в моем рассказе.

– Ставишь условия Императору? Не забывай, что, если бы не моя охранная грамота, ты был бы сейчас в крепости.

– Если Ваше Величество раскаивается в том, что выдали мне эту грамоту, то я тотчас верну ее вам.

– Знаю, что вернешь, – Николай похлопал Половцева по плечу. – Ты упрям, но честен. Можешь быть уверен, что никто не пострадает от твоего рассказа. Я тебя спрашиваю теперь не как судья, но как старый товарищ твой и Стратонова. Я хочу знать, что произошло.

– Князь Михаил Борецкий устроил низкую интригу в отношении Варвары Никольской, пытаясь оболгать ее в глазах мужа и нанеся тем самым глубокое оскорбление чести последнего. Никита Васильевич посчитал своим долгом ответить на оное подобающим дворянину образом.

– Он почел долгом! – воскликнул Николай. – Его долг разрабатывать законы, делать дело, к которому я его приставил, а не подставлять свою голову под пули!

– Ваше Величество, а как бы поступили вы, если бы речь шла о чести вашей супруги?

– Да будет тебе известно, Половцев, что Император Всероссийский всегда поступает так, как велит ему долг перед Богом и Отечеством.

– А если бы вы не были Императором?

– Тогда бы я исполнил свой долг перед моим Государем. Запомни, Половцев, из всех долгов, которые есть у человека в жизни, нет долга выше, чем долг перед Богом, Отечеством и своим Государем. Впрочем, мои сановники, офицеры и друзья, по-видимому, считают иначе…

– Стратонов не мог допустить, чтобы Никита Васильевич дрался на дуэли с Борецким…

– И вместо того, чтобы исполнить долг верноподданного и рассказать о произошедшем мне, он предпочел совершить глупость вместо своего друга. Прекрасно! Ничего не скажешь!

– Я согласен, Ваше Величество, что Стратонов поступил неверно. И каждый день кляну себя, что не смог ему помешать… Мне не хватило каких-то жалких минут!

– Теперь уже ничего не поправишь, – вздохнул Николай. – Секундантов я посадил в крепость, а потом отошлю из столицы, а состояние самих дуэлянтов таково, что о каре для них думать не приходится… Кстати, что там Стратонов? Есть ли вести?

– Пока все очень скверно, – покачал головой Половцев. – Пуля прошла совсем рядом с сердцем. Если он выживет, это будет чудом…

– Но раз он до сих пор жив с такой раной, то есть надежда?

– Эжени говорит, что надеяться можно только на Бога. Но я, вы знаете – плохой христианин, а потому надеюсь на нее. Когда-то она спасла жизнь мне. Надеюсь, что теперь сможет сделать то же для Юрия.

– Ты так веришь способностям этой женщины?

– Ваше Величество, она уже много лет мой самый близкий и преданный друг, практически мое второе «я». И если я верю ее дару, значит, у меня есть на то весомые причины.

– Вероятно. В чем – в чем, а в легковерии тебя не упрекнешь, – Николай оперся на гранитный парапет набережной, устремив взгляд на еще застывшую, но уже готовую со дня на день взбунтоваться и взорвать ледяные оковы Неву. – Доктора князя Михаила настаивают на его лечении заграницей…

– И вы ему дали разрешение на выезд?! – воскликнул Половцев.

– А что бы ты хотел? Чтобы я отказал в необходимом лечении человеку, чья жизнь сейчас висит на волоске?

– Это не человек… Это… – голос Половцева охрип, а лицо потемнело. Гнев его был столь велик, что он так и не закончил начатой фразы.

– Что у тебя за счета с Борецким? – спросил Николай, всматриваясь в перекошенное лицо старого друга.

– На этот вопрос я не отвечу, Ваше Величество. Скажу лишь, что теперь к ним добавился еще один счет. И Бог мне свидетель, мерзавец заплатит по ним сполна!

– Хочешь по примеру своего друга также совершить какую-нибудь большую глупость?

– Кажется, до сего дня Вашему Величеству не приходилось меня упрекать в недостатке осторожности.

– Напротив, напротив…

– Даю слово, что и не придется. Я не Стратонов, Ваше Величество, и жизнь давно научила меня, что методами, подобающими для людей чести, нельзя бороться с людьми, чести лишенными.

– Вот как? – Николай помолчал, а затем спросил: – А что, Половцев, князь Владимир и впрямь помогал заговорщикам?

В лице Половцева не дрогнул ни один мускул. Как прежде прямо глядя на Государя, он ответил:

– Мне кажется, его арестовал граф Бенкендорф? Разве у Вашего Величества есть основания сомневаться в уликах, найденных Александром Христофоровичем?

– Точнее, услужливо предоставленных ему неким инкогнито… Не знаешь ли ты, Половцев, кто бы это мог быть?

– Откуда же мне знать, Ваше Величество? Я не знаком с агентами Третьего Отделения.

– Стало быть, князь – изменник?

– Я считаю изменником всякого, кто своими бесчестными деяниями бросает тень на Высочайшее Имя.

– Я не люблю лукавства, Половцев, ты это знаешь, – сказал Николай.

– Вы желаете помиловать Борецкого, Ваше Величество?

– Нет, не желаю. Его вина доказана, а я всегда следую закону. Ближайшие годы он проведет в Сибири, лишенный дворянства и всех прав. Ты можешь быть доволен.

– Разумеется, Ваше Величество. Всякий подданный доволен, когда торжествует закон и правда.

– Ступай, Половцев. Позаботься о нашем друге…

– О нем заботится теперь вся семья Никольских.

– Я вызвал с Кавказа его брата. И послал деньги ему на лечение… Как бы то ни было, я люблю его благородство и его самого. И очень надеюсь, что еще смогу обнять его.

– Я надеюсь на то же, Ваше Величество…

– Прощай, Половцев.

– Честь имею, Ваше Величество.

Сухопарая фигура Половцева, словно тень, исчезла в вечернем сумраке. Так и осталась закрыта душа его, мысли… Николай не сомневался, что этот человек, не задумываясь, отдал бы за него жизнь, но поверить ему пережитое, как подобало бы не верноподданному, но другу, он не желал. Знать, осталась дружба где-то в далеком прошлом, в беспечной юности, еще не знавшей предательств… А теперь не верит Половцев никому, и жизнь у него своя, странная и непонятная… А о князе Владимире солгал он. Документы Александру Христофоровичу именно он передал – это ясно. Не сам, конечно, но какая в том важность? Важно, что в свою личную месть уже впутал он самого Государя, а при том не смущается лгать ему, прямо в глаза. С людьми без чести можно расправляться, пренебрегая правилами чести – так он считает… А заодно пренебрегает этими правилами с теми, кому этот упрек уж никак не предъявишь… Хоть бы уж Стратонов с одра своего поднялся. «Вот, подлинно, Израильтянин, в котором нет лукавства!» Горько будет такого человека потерять, ни один другой его места занять не сможет…



скачать книгу бесплатно