Елена Семёнова.

Во имя Чести и России



скачать книгу бесплатно

Слушая подрагивающий голос свояченицы, Саша вновь опустился рядом с ней на колени, пытаясь вторить непривычным словам. На глаза наворачивались слезы, и он не пытался сдержать их. Когда Люба умолкла, Апраксин прошептал:

– Я обещаю вам, что теперь все будет иначе, что я никогда…

– Не обещайте ничего, Сашенька. Даже Петр, клявшийся быть с Христом, когда все отвернутся от Него, отрекся от Спасителя трижды.

– Хорошо, не стану обещать.

– Пообещайте мне другое кое-что, – попросила Люба, касаясь его руки, лежавшей на поручне ее кресла.

– Все, что скажете. Вы ведь мой Ангел-Хранитель.

– Есть на севере монастырь Валаамский – знаете? Туда покойный Государь ездил – с отшельниками тамошними встречи имел. Так, вот, надо и нам тем святыням поклониться по примеру его и у старцев тамошних благословения и молитв о нас грешных испросить.

– Так ведь дорога туда тяжела очень, – усомнился Саша.

– Что с того? Где свои силы слабы, там Божья поможет. Вот, придет весна, потеплеет, и отправимся. Ведь отправимся же, Сашенька?

– Как скажете, так и будет, – ответил Апраксин, благодарно сжимая в ладонях маленькую, холодную, как лед, руку. – И до того времени, обещаю… – он осекся и поправился: – Постараюсь ничем не огорчать ни вас, ни Ольгу.

– Вот и славно, – Люба бледно улыбнулась. – А теперь позови Марфу. Я за день нынешний хуже, чем от всяких дорог устала.

Когда заспанная Марфа увезла барышню, Саша еще долго сидел в темной гостиной, пытаясь по совету Любы сосредоточиться и привести в порядок растрепанные чувства и мысли. Он клялся себе полностью изменить свою непутевую жизнь и чувствовал себя готовым даже к подвигу, ежели высшие силы призовут его к таковому. Теперь все, решительно все будет по-другому! Он докажет всем, что рано считали его пропащим, что и он может жить достойно и мудро, как подобает мужу и отцу семейства, а не юному вертопраху… Саша так увлекся воображением своей грядущей новой жизни и многочисленными обетами, что, не отерев выступивших от душевного умиления слез, уснул прямо в гостиной, так и не поднявшись в супружескую спальню.


Глава 17.

Почему-то он до последнего был уверен, что карающая длань Правосудия, нависшая над ним, так и не посмеет опуститься. Виданное ли дело, чтобы князя из знатнейшей фамилии, занимающего высокий пост, арестовали и отдали по суд? Доподлинно знал Владимир, что многие судейские на руку не чисты, да и в министерствах многих казнокрадство – не новость. А уж про чиновничество губерний и городов говорить не приходится. Ревизируй их, не ревизируй – все одно воровать будут. Да и ревизоры те ж… Умасли их хорошенько – на все глаза закроют! А на особо ретивых управу тоже найти можно… Вон, капитан Казарский, герой морских викторий, во цвете лет погублен был, когда учинил проверки тыловых контор и складов в черноморских портах, обнаружив злоупотребления высших флотских начальников. Полный сил воин, лишь во цвет лет вошедший, он скончался от неведомой болезни в считанные дни.

Видевшие его во гробе, говорили, что тело имело ужасный вид, почернело, раздулось, а волосы отваливались от головы, будто бы то был парик. Верный признак отравления мышьяком. Очень кому-то помешал капитан… Кто бы мог подумать! Турки ничего сделать ему не могли, война ни царапины не оставила, а мирная жизнь убила… И ведь тем, кто убил, это с рук сошло. Даже и не сыскали их, хотя и тело из могилы вырыли и в столицу на экспертизу отвезли, и сам Бенкендорф вел расследование. А все отчего? Оттого, что убийцы имели высокое положение и покровителей…

Какой же, если в сравнении смотреть, с Борецкого спрос? Ну, подумаешь, документы подделывал – мало ли, таких случаев… От должности, пожалуй, отстранят под предлогом благовидным. В худшем случае, на время в родовое имение ушлют. Ничто! Не острог, чай, в сибирской глуши…

Рассуждая так, не спешил Владимир уезжать ни из Петербурга, ни из России. Сбежать – значит, признать вину. Самому на себя показания дать. Нет, не бывать тому! Никакая шельма не заставит князя Борецкого бежать! К тому же шельма давно уже с чертями в аду беседы ведет… Нарочно узнал Владимир – нашли в сгоревшем доме останки человеческие. Одно настораживало – с того времени, как пожар случился, исчез куда-то горбун Гиря. Как знать, не прихватил ли этот подлец документы, Владимиру столь нужные? Такой мерзавец на все способен! Однако же, если и прихватил, то уж на него Борецкий управу найдет. Не велика птица.

Кажется, все верно рассчитал Борецкий, а, вот, ведь поди ж! Где-то просчитался… И понял это, лишь увидев на пороге собственного дома… нет, не выскочку Любезнова, а голубые мундиры Третьего Отделения…

Дело выходило совсем худо. Проклятые бумаги, что так искал уничтожить князь, оказались не где-нибудь, а в руках самого графа Бенкендорфа. И было то полбеды, но выяснилось, что благодаря махинациям, о которых безапелляционно свидетельствовали документы, обогащались не просто какие-то мошенники, но некая организация, связанная в прошлом с приснопамятной Российско-Американской компанией, с заговорщиками, умышлявшими на Престол и Венценосца. И оказывался Борецкий уже не проворовавшимся чиновником, а преступником против Государя, соучастником заговора.

Услышав от непроницаемого Александра Христофоровича это страшное обвинение, Владимир похолодел. Тут уж ссылкой в имение не отделаешься, тут – Сибирь, никак не меньше. Забыв всю гордость княжескую, повалился в ноги главному жандарму:

– Александр Христофорович, не погубите! Богом клянусь, не знал ничего о супостатах! Не умышлял!

– Вору, князь, Богом клясться не престало, – резко ответил Бенкендорф. – Или вы полагаете, что воровство ваше не есть преступление против Государя и Отечества?

– Грешен, сознаюсь, грешен! Тем, что презрел закон и должность свою обратил на пользу себе, а не делу, блюсти которое был поставлен! И готов понести за то всякую кару, каковой найдет меня достойным мой Государь. Но ни о каких заговорах я ничего не знал! Это все изветы моих врагов!

– Вот как? – тонкие губы шефа Третьего Отделения скривились в усмешке. – Стало быть, ваши враги силой заставили вас помогать лицам, чьи помыслы и деятельность направлены на сокрушение Императорской власти? Как же это им удалось? И позвольте узнать, кто же они, эти ваши враги?

– Есть один человек… Я не знаю его настоящего имени, но сам себя он называет Курским. Это страшный человек! Он наверняка состоит в каком-то тайном обществе… Может быть, иллюминат! Это настоящий дьявол, поверьте мне!

– Не поверю, князь, ибо этот человек – друг Императора. И ваши слова против него лишний раз доказывают вашу вину. Кстати, уж не по вашему ли наущению г-ну Курскому подбросили польские прокламации, а затем подожгли его дом?

– Граф, я прошу избавить меня от подобных обвинений! Я дворянин!

– Вы вор и изменник, Владимир Львович. Будь моя воля, я предал бы вас участи других пятерых государственных преступников… Но Государь наш милостив, и, вероятно, проявит снисхождение.

Снисхождение? Двадцать или больше лет острога, которые никогда не пережить? Остаток жизни в кандалах и лишениях?.. Борецкому стало дурно, и он бессильно опустился на стул. Все слова разом прилипли к гортани, все судорожно придумываемые оправдания, еще не слетев с языка, разбивались о похожего на гранитного истукана шефа жандармов, чьи прозрачные глаза смотрели на приговоренного безо всякой жалости. Друг Государя… Курский – друг Государя… Друг… О, будь ты проклят! Будь ты проклят, кто бы ты ни был… Значит, мерзавец не сгорел в огне. Значит, он жив… И теперь празднует победу! Но рано, рано… Не может быть, чтобы не было способа освободиться! Наверняка он есть, и Борецкий найдет его. И тогда трепещи, проклятый негодяй! Тогда ты заплатишь за все и пожалеешь, что огонь не поглотил тебя уже сейчас… Злоба придала Владимиру сил, и, подняв взгляд на Бенкендорфа, он хрипло попросил:

– Прикажите дать мне перо и бумагу. Я хочу написать прошение Его Величеству.

– Извольте, – Александр Христофорович небрежным жестом протянул Владимиру лист бумаги и карандаш. – Только не злоупотребляйте драгоценным временем Его Величества, пускаясь в ненужные подробности. Не забывайте, что ваша вина полностью доказана. И единственное, о чем вы можете просить, это о милости к Вам.


Глава 18.

Месть не врачует ран. Она лишь, подобно восточным снадобьям, дарит пьянящее удовлетворение, дурманит. Но и более того – усмиряет снедающее душу пламя сознанием исполненного долга.

Виктор не отказал себе в удовольствии понаблюдать за тем, как жандармы увозили Владимира Борецкого, расположившись у окна дома напротив. Словно из лучшей театральной ложи ему было видно все: и смертельная бледность князя, и смятение семенившей за ним жены, и растерянность сбежавшейся челяди. Любопытно, из всех этих провожающих хоть одна душа посочувствовала Борецкому? Не себе, а ему? Холопы? Навряд ли… Владимир не был жесток к ним, но его скупость, его бесцветное существование не могли вызывать никаких добрых чувств. Если они и жалеют теперь о чем, то лишь о том, что теперь могут попасть под руку Михаила, а в сравнении с ним барин Владимир Львович и впрямь расчудесным человеком покажется. А жена что же? Смахивает слезу уголком платка… Страшно бедняжке, что отнимут неправедно нажитое, страшно, как жить самой, как дела вести без мужниного догляда. Не привыкла. А до него самого, пожалуй, и дела нет.

Как, однако же, иные люди способны бездарно прожить свою жизнь. Чего не хватало Владимиру? Родовит, состоятелен, умен… Живи и радуйся! Но нет, поглотила душу единственная страсть – стяжательство. Оттого и женился без любви на некрасивой, но богатой девице. А та даже потомства не дала ему. Казалось бы, в отсутствии оного куда еще копить, на что? Но не пускала страсть… В доме лишней свечи зажечь не давал, а от должности своей богател беззаконным способом. Или на тот свет собрался забрать накопленное? Это ли не безумие?

Захлопнулась дверца кареты с опущенными шторами, помчались кони, увозя арестанта навстречу его печальной судьбе. Челядь разбрелась по углам, перешептываясь. Жена несколько минут стояла посреди мостовой, точно окаменев, а затем, разом поникнув, скрылась в доме.

Еще один долг отдан. Еще один счет закрыт. А в душе ни радости, ни торжества… Пусто… Теперь главный долг отдать осталось. А что же дальше? Эта мысль все чаще терзала Виктора. Что будет, когда он закроет все счета? Уйдет смысл жизни… Останется ледяная пустота, от которой нет спасения…

Вспомнилось перекошенное страхом лицо Владимира. Понял, что легко не отделаться ему… В Третьем Отделении шутить не любят. Нечистых на руку чиновников в России пруд пруди, а, вот, государственные изменники – товар совсем иного роду. Виктору немало времени потребовалось, чтобы представить дело именно таким образом. Само собой, никакой тайной организации, деятельности которой якобы помогал Борецкий, не существовало. Это была лишь мистификация, создать которую Виктору, знатоку тайных обществ, было несложно. Да Бенкендорфу и не нужно было чего-то слишком мудреного, чтобы поверить в существование заговора. Память декабрьских событий 1825 года еще слишком жива была. К тому же нужные нити Виктор начал плести заранее. И одна из них вела к почившей в бозе Северо-Американской компании, имевшей самое прямое отношение к бунту на Сенатской площади. Уже одно это название пробуждала у Третьего Отделения охотничий инстинкт.

Князь Владимир отправится в острог, как злоумышленник и изменник. А в чем, собственно, здесь неправда? Разве подлецы, презревшие Правосудие, блюсти которое поставлены, наживающие состояния на попрании Закона, на не отертых слезах обиженных, не злоумышленники и изменники? Да в сто раз большие, чем бедняги из Северного и Южного обществ! Ибо это именно они изнутри разрушают государственную систему, омрачают самый образ верховной власти и возбуждают справедливое негодование горячих душ против существующих порядков. Увы, законы Империи и их применение несовершенны. Оттого, нет понимания равнозначной опасности преступлений откровенных бунтовщиков и тех, кто своей бесчестностью и жадностью, множит их число. Значит, пусть вор и мерзавец отвечает за соучастие в умысле на Императорскую Фамилию. Он получит всего лишь то, что должен получить. И в этом справедливость…

– Идем, Благоя, здесь нам больше нечего делать…

Слуга накинул Виктору на плечи шубу, и тот, не запахивая ее, спустился по лестнице и вышел на улицу, полной грудью вдыхая обжигающий морозный воздух.

– Прогуляемся, Благоя. Сегодня прекрасный день! Скоро весна наступит… – Виктор, прищурившись, посмотрел на яркое солнце, столь редко дарившее щедрость своих лучей столице. – А на юге, должно быть, и теперь все в цвету, тепло… Что если нам поехать туда? Мы засиделись на одном месте, расставляя наши силки и неусыпно выслеживая дичь. Теперь дичь поймана, и мы имеем право на отдых до новой охоты. Как ты считаешь, Благоя?

Слуга согласно кивнул головой.

– Я знал, что ты согласишься. Тебе ведь тоже неуютно в этом промозглом городе. Тебе тоже не хватает тепла, буйства цветущей природы, солнца… Солнца твоей Родины… Оно прекрасно там.

Продолжая этот отвлеченный разговор, Виктор вышел на Невский проспект и остановился, решая, как поступить дальше: продолжить прогулку, не обращая внимания на продрогшего слугу, остановить извозчика или же отправиться в ближайший трактир и отметить закрытие очередного счета бутылкой доброго вина и хорошим завтраком. Он уже склонился к последнему, когда услышал голос Эжени.

Виктор обернулся, и увидеть мчащиеся к нему открытые сани, в которых сидела его темноокая спутница. Такое внезапное появление не сулило добрых вестей. Виктор шагнул к остановившемуся экипажу, из которого еще на ходу выскочила взволнованная Эжени.

– Юрий Александрович через час дерется на дуэли с Михаилом! – задыхаясь, выпалила она.

– Проклятье! – выругался Виктор. – С чего вдруг?!

– Из-за Варвары Григорьевны. Наверное, Никольский хотел вызвать князя…

– …А мой друг Стратонов не нашел лучшего средства помешать этой глупости, нежели свалять дурака самому! Откуда ты узнала о дуэли?

– Слуга из дома Борецких сообщил мне об этом час назад…

– Он указал место?

– В парке на углу Сампсоньевского и Малого Муринского проспекта.

– Место дуэли Новосильцева и Чернова! Благоя! Возвращайся домой, а у нас с мадмуазель Эжени появилось срочное дело! – с этими словами Виктор прыгнул в сани, потянув с собой свою спутницу, и крикнул старику-извозчику: – Гони, что есть мочи, борода! Мы должны успеть! Плачу втрое!

Старик хлестнул свою пару, и та понеслась по улицам, взметая клубы серебряной пыли.

– Втрое или вчетверо, но нам не успеть! – прошептала Эжени, заслоняя рот от ветра ладонью. – Это слишком далеко!

Виктор с силой ударил кулаком по колену:

– Черт понес меня на Невский… Если бы я сразу отправился домой… Но мы должны успеть! Я не прощу себе, если Стратонов погибнет!

– Генерал один из лучших воинов – вы сами не раз говорили об этом! Он ничем не уступает князю в ратном деле!

– В ратном деле Михаил не стоит его мизинца, но дуэль это не ратное дело, Эжени! Дуэль, это когда два человека стреляют друг другу в головы с расстояния в десять шагов! В лучшем случае, повержены будут оба… А в худшем повезет тому, кто подлей… Тот же карточный стол, рулетка – все решает фортуна, а она дама весьма легкого поведения! Почему этот чертов холоп не донес раньше?! Почему?!

– Он не мог отлучиться из дому.

– Свинья! В битое мясо превращу негодяя… Разве за то я плачу ему, чтобы узнавать важнейшие вести в последний миг!

– Остыньте, прошу вас. Юрий Александрович знает, что делает…

– Юрий Александрович знает, что он должен делать, и только, – Виктор закашлялся. – Знает, что должен спасти друга и его семью от негодяя. Помилуй Бог, все его мысли я могу тебе сказать безо всякого прорицания! Ибо они просты, как мысли всякого кристально честного человека… Мало того, что он рискует своей жизнью наиглупейшим образом, он путает мне все карты… Ах, какая жалость, что они стреляются так далеко! Всего лучше было бы не нам ехать туда, а нашим доблестным блюстителям закона! Арестовать обоих и дело с концом! Но ведь растепели будут плестись туда неведомо сколько…

Давно уже не испытывал Виктор такого припадка гнева. И гнев этот был тем сильнее, чем яснее становилась правота Эжени – хоть вдесятеро заплати ямщику, а крылья у его кляч не вырастут. Во всех, даже самых безнадежных ситуациях, Виктор искал выход, и в этом поиске находил успокоение. Но сейчас выхода не было. Была лишь заснеженная дорога и слепящее глаза солнце, и ветер, гудящий в ушах. А где-то два человека уже готовы были сойтись в поединке. Друг и враг. Друг, не имевший права погибнуть, и враг, не имевший право на столь легкую смерть. И нет никакой силы, чтобы помешать им…


Глава 19.

Эта зима не столь скучной выдалась, как прежние. Зачастил в Мураново сосед – Павел Петрович Карамышев. Дотоле едва видели его в родных краях, ибо несколько лет жил Павел Петрович в Германии, где прилежно постигал науки. Остался бы он там и дальше, да занемогла матушка его, Наталья Пантелеймоновна, и пришлось молодому барину вернуться в имение, дабы помочь родительнице.

Скучно было Карамышеву в этом медвежьем углу. Утонченный юноша с изысканными манерами, одетый по последней моде, он непоправимо контрастировал с сельской жизнью. Сперва объехал всех соседей, но они быстро прискучили ему разговорами о вареньях и соленьях и явным желанием обрести в его лице завидного зятя. Затем охотился, изучив все окрестные леса, но и охота надоела привыкшему к светскому образу жизни и европейским столицам молодому человеку. Со скуки занялся хозяйством, но обнаружил, что полученные от немецких профессоров знания о философии, астрономии и прочих мудрых предметах никак не могут ему помочь разобрать путаницу расходных книг, найти общий язык с мужиками и навести в запущенных по болезни матери делах хоть какой-нибудь порядок.

Единственное «развлечение», в котором Павел Петрович оказался постоянен, стали почти ежедневные визиты к «мурановской барышне», которая принимала его радушно и сочетала в себе два замечательных качества: понимала литературу и искусство, легко могла поддержать разговор на эти темы и разбиралась в хозяйственных вопросах.

Софьинька была искренне рада визитам молодого Карамышева. Зима – время тоскливое, особенно когда единственный твой собеседник – старая няня, а тот, о ком томится сердце – далеко и не торопится вспомнить о тебе. В такие вечера милые беседы с учтивым соседом – прекрасный способ развеять хандру. Павел Петрович был человеком весьма любезным и образованным. Он выписывал все журналы и новые книги, выходившие в столицах, и охотно делился ими с Софьинькой. Это благодаря Карамышеву прочла она чудные повести Рудого Панька, над которыми от души смеялась вместе с няней. Что за прелесть были эти малороссийские сказки! И страшно, и весело от них! И дух захватывает, и, когда окончишь читать, кажется, что, вот, сейчас откроешь окно, а за ним совершенно иной мир, полный волшебства…

– Павел Петрович, а не знаете ли вы, кто такой Рудой Панек?

– Простите, Софья Алексеевна, не знаю. Это первая книга его. Должно быть, скоро автор себя объявит.

– Какой, должно быть, удивительный это человек! Что за воображение! Что за небывалый язык!

– Вижу, хохол завоевал ваше сердце. В таком случае, позвольте преподнести вам эту книгу в подарок – пусть и впредь она радует вас.

Такой подарок Софьинька приняла с радостью.

Ей легко было общаться с Павлом Петровичем по сходству вкусов. Безвыездно живя в деревне, она почти не имела собеседников на дорогие ей литературные темы. А Карамышев был в них редким докой и так прекрасно говорил о различных книгах и их авторах… А еще он был талантливым пианистом. И, глядя на его порхающие по клавишам пальцы, Софьинька смутно стыдилась своих рук. Ее руки привыкли к домашней работе, к шитью, к кистям и краскам. Они загрубели и не желали извлекать из старого фортепиано тех божественных звуков, что рождало оно, благодаря Павлу Петровичу.

– И как это вы, Софья Алексеевна, живете в этакой глуши совсем одна? Здесь же с ума сойти можно… Ничего здесь нет, что бы душе просвещенного человека потребно было.

– Некогда мне с ума сходить, Павел Петрович. Имение мое хоть и не велико, а хозяйского глаза требует.

– Неужто вы сами ведете дела с мужиками? Ведь это же чистые мошенники…

– Вести дела с мужиками совсем не сложно. Нужно просто знать их и знать свое имение. А я своих мужиков с детства знаю, как и они меня. Как и сестре моей, мне они верой и правдой служат. Знают, что я их не обижу, лишнего с них не стребую, а, коли нужда приключится, так и помогу, и не подводят меня. Мы же, Павел Петрович, с нашими мужиками и Наполеоново нашествие пережили, и последующую разруху… Вместе мы и в беде, и в радости.

– Сложно мне представить это. Вы такая хрупкая, начитанная… такая… Барышня, одним словом. И мужики…

– Помилуйте, вы на мужиков, словно на зверей каких диких смотрите. Если так смотреть, то и впрямь языка общего не найдешь.

– Наши мужики барышню любят, – вмешивается няня. – На всякий праздник гостинцы несут. Знают ее долю сиротскую, жалеют.

Трудно такие странности понять русскому европейцу, но смотрит с уважением непритворным. Хороший он человек, Павел Петрович, душевный. И няня к нему благоволит. И нетрудно догадаться, что мечтает старая видеть его мужем своей любимицы…



скачать книгу бесплатно