Елена Семёнова.

Во имя Чести и России



скачать книгу бесплатно

– Да, я это знаю. Я в какой-то степени восхищаюсь этим. Наш Император истинный рыцарь. Во всем без исключения.

– Да, – согласился Никольский. – Но иногда нужно быть чуть-чуть прагматиком. Время крестовых походов прошло. И в нашем мире правят теперь совсем иные силы. И бороться с ними рыцарским мечом – это донкишотство…

– Мне положительно не нравится твое настроение, – заключил Стратонов. – Если Государь прикажет, я с удовольствием еще раз накручу хвосты хоть французам, хоть кому другому.

– Нельзя все время воевать!

– Нельзя. А что делать? Нет, что касается тебя, то тебе всенепременно надо взять отпуск и поехать с семьей в Москву. Ты просто устал. А родной дом, тихие семейные вечера быстро вернут тебе силы.

– Я сам об этом думаю, но никак не выберу времени… Ладно, оставим в покое мое настроение. Я заметил, ты стал интересоваться творчеством нашего славного поэта?

Лицо Юрия при этих словах подернулось легкой печалью.

– Его она мне читала… – проронил тихо.

– Та барышня? Софья?

– Софья Алексеевна… Она и «Пророка» читала мне. Когда услышал его сейчас, сердце заколотилось… И «Полтаву»… Она тоже ее всего больше у Пушкина любит. Ах, Никита, знал бы ты, какая это душа! Я намедни письмо от нее получил и, вот, третий день маюсь с ответом. Знаешь же сам, какой из меня писатель… Теперь хоть будет, о чем написать ей. Ей будет интересно об нынешних беседах почитать…

– А я думаю, ей всего интереснее было бы о тебе читать, – ответил Никольский. – О твоей жизни, мыслях, чувствах…

– А какая моя жизнь, Никита? Казарменная и только…

– Ты балда, Юра, – совсем как в детстве, покачал головой Никита Васильевич. – Зачем бегать своего счастья? Второй год она уже пишет тебе! Да неужто неясно, отчего?

– Довольно, Никита! – остановил его Стратонов. – Тут уж ничего не поправишь.

– Все можно поправить! Ты ли, герой стольких войн, пасуешь перед преградами? Синод дал бы тебе развод, я уверен! Ты заслуживаешь счастья! Хорошей жены! Семейного очага!

– Кому какое счастье я могу дать? Тем более, такой женщине… Нет, моя судьба, знать, родная сестра судьбе незабвенного князя Петра Ивановича. Лишь на войне он был дома, а вне ее не имел где главы преклонить. Так и умер – один, на чужой постели, в чужом доме… И в чужом склепе упокоился. Мне, вероятно, сужден тот же удел. И довольно! Не трави мне больше душу этим, она и без того растравлена.

– Воля твоя, – вздохнул Никольский. – Но ты совершаешь большую ошибку. Как друг, не сказать тебе этого не могу.

– Лучше скажи мне… что там Петруша, – сменил Стратонов тему. О сыне он спрашивал нечасто, и оттого было ясно, что сейчас он готов говорить о чем угодно, кроме Софьи.

– А что Петруша… Молодцом твой Петруша! Настоящий боец. В Корпусе хвалят его.

– Я рад, что он избрал военную стезю. И буду горд, если из мальчонки выйдет достойный воин.

Никольский знал, что Юрий терзается подозрениями относительно своего отцовства.

И весть о воинском духе сына не могла не порадовать его. От кого же еще было унаследовать оный мальчику, как не от него?

Простившись с другом у ворот дворца, Никита Васильевич направился к ожидавшему его экипажу. Внезапно к нему приблизился долговязый посыльный.

– Вам велено передать, ваше превосходительство! – сипловатым голосом сказал он, подавая запечатанный конверт, и с поклоном удалился.

Никольский настороженно распечатал письмо и, едва скользнув по первым строкам, сделался белее полотна.

«Если Ваше Превосходительство изволит прогуляться до дома №6, что в Апраксином переулке, то сможет увидеть свою жену с другим мужчиной».

Как и все подобные мерзости, записка была анонимной, но это нисколько не облегчило обрушившейся на сердце тяжести.

– Что-то случилось? От кого это письмо? – раздался рядом голос подошедшего Стратонова.

– Ничего-ничего, – вымученно улыбнулся Никольский, стараясь не выдать волнения. – Пустяки…

– Это из-за пустяков на тебе лица нет?

– Я просто устал и неважно себя чувствую, – отозвался Никита Васильевич, благодарно похлопав друга по плечу. – Надо будет, действительно, взять отпуск…

Скомкав письмо в кулаке, он сел в карету, и та привычно тронулась в направлении Гороховой улицы, где обосновался Никольский тотчас по переезду в столицу. Однако, проклятая записка так и жгла ладонь, а вместе с нею сердце. Конечно, эта чья-то злая шутка, гнусная насмешка клеветника… Варинька неспособна на проступок, на обман! И только человек, не знающий ее, их семьи, мог сочинить подобный навет… Так говорил себе Никита Васильевич, но шипы посеянного подозрения уже глубоко впились в его душу. И ничто не могло вырвать их, кроме явного доказательства абсурдности оного.

На середине пути Никольский постучал тростью о крышу кареты и хрипло крикнул кучеру:

– Голубчик, отвези-ка меня прежде в Апраксин переулок!


Глава 13.

С самого утра вьюжило, нагоняя сон. Что может быть лучше в зимний день, когда за окном валит узорчатыми хлопьями снег, и для того, чтобы почитать книгу, свечу придется зажигать даже в полдень, нежели остаться в теплой постели, укутаться в одеяло и дремать, слушая треск камина и вьюжные заоконные напевы? И ведь, должно быть, есть такие счастливцы и счастливицы, которым удалось провести этот день именно так… Но Эжени к ним не относилась.

Из дома Борецких, в котором, несмотря на разгон прежней прислуги, у нее остались глаза и уши, пришли настораживающие известия. Настораживающие настолько, что, не смущаясь метелью, Эжени сама в крытых санях отправилась к княжескому дому. Из расположенной неподалеку ресторации он был хорошо виден, и, согреваясь горячим чаем, можно было спокойно вести наблюдение. Само собой, Эжени не пожалела грима, чтобы не быть узнанной кем-либо из тех, кто мог видеть ее прежде у покойной княгини. В иной день она отправила бы вместо себя немого Благою или смышленого паренька Илюшку, которого Виктор не так давно взял в услужение для поручений, требующих острого глаза и быстрых ног. Но как назло Илюшка второго дня изрядно замерз и жестоко простудился. Вот и пришлось филерскую работу самой выполнять…

Утешилась Эжени после третьей порции чая, когда увидела покидающего дом князя Михаила. Бросив на стол деньги и, не дожидаясь сдачи, она быстро покинула заведение и, нырнув в подъехавшие сани, устремилась в погоню.

Борецкий спешил на Гороховую, и это совсем не понравилось Эжени. Ей давно внушало подозрение чрезмерное внимание князя к Варваре Григорьевне. Как пить дать задумал змей какую-нибудь гнусность. Нет, этого никак нельзя было допустить. И еще раньше нужно было предупредить Никольскую, вмешаться в эту интригу. Но Виктор был сосредоточен на князе Владимире… А тут еще этот переезд, пожар, арест Виктора, обострение болезни Маши… И все это ложилось не на чьи-нибудь, а на ее, Эжени, плечи.

А сегодня утром агент сообщил ей о разговоре между князем и этим начитавшимся романтических поэм простофилей Сашей. Тут и прорицательницей не надо быть, чтобы два и два сложить. Понял, видать, Михаил, что Варвара Григорьевна не Ева, и змей-искуситель, который покусится на нее, останется посрамленным, и решил опорочить добродетель иначе, используя податливого, как воск, Сашу.

А что же Никольская? Из разговора, переданного Эжени, не следовало ничего уличающего ее. Наоборот. Но Михаил доказывал Апраксину обратное… Врал, чтобы… Чтобы спровоцировать? Вызвать скандал? Ну, конечно! Его цель – скандал! Для него это развлечение убивающей его скуки, а для тех, кого выбрал он актерами в своей пьесе, она грозит обернуться трагедией.

Этот вывод сложился в голове Эжени из мелких кусочков мозаики, когда она сидела в санях у дома на Гороховой, страдая от холода, но опасаясь выйти на улицу и нечаянно обратить на себя внимание.

Снег, между тем, кончился, и в надвигающихся сумерках Эжени увидела две фигуры, поспешно вышедшие из дома Никольских. Михаил и Варвара Григорьевна! Холод сразу сменился жаром. Куда направляются эти двое? Что задумал этот негодяй?

Вновь помчались сани, петляя по улицам, следом за экипажем Борецкого. Тот остановился у дома №6 в Апраксином переулке. Князь галантно помог даме выйти, что-то говоря, затем проводил ее в дом, а сам возвратился в экипаж…

Мороз с приближением вечера усилился, и Эжени не выдержала. Укутав голову старушечьим платком и согнувшись в три погибели, она незаметно выскользнула из саней и стала прогуливаться вдоль дома, ожидая возвращения Никольской и терзаясь догадками, что это все может значить. Ах, когда бы с Варварой Григорьевной поговорить! В глаза ей взглянуть, руки ее коснуться! Тут бы уж для Эжени вся душа ее как открытая книга стала! Только бы не было поздно…

Варвара Григорьевна отсутствовала довольно долго. Но, вот, наконец, дверь распахнулась, и она вышла. А за нею – Саша… Эжени согнулась еще ниже, цепко глядя из-под нависшего над глазами платка на этих двоих и обратившись в слух.

– Я очень рада, Александр Афанасьевич, что утреннее недоразумение исчерпано, – сказала Никольская. – Право, мне было бы жаль нашей дружбы.

– Еще раз прошу великодушно простить меня, Варвара Григорьевна, за мою выходку. Поверьте, я бы скорее дал разрезать себя на куски, чем оскорбить вас. Это все нервы… Иногда со мной бывают подобные… припадки…

– Простите и вы меня вновь за резкость. Вы очень напугали меня… И утром… И потом…

Саша почтительно пожал, но не решился поднести к губам ее руку:

– Я никогда не забуду вашей доброты и снисходительности. Вы ангел, Варвара Григорьевна, и можете быть уверены в моем к вам бесконечном почтении. Я не достоин целовать ваших туфель, а вы подаете мне руку.

Эжени перевела дух. Нет, на воркование любовников этот полный достоинства с обеих сторон разговор нисколько не походил.

Саша помог Варваре Григорьевне сесть в экипаж, из которого почему-то так и не вышел Михаил и, проводив его долгим взглядом, вернулся в дом.

Эжени направилась было к оставленным на углу саням, но вдруг остановилась, как вкопанная, увидев знакомое лицо. Лицо, смертельно бледное и исполненное отчаянной решимости, смотрело неподвижным взглядом из окна кареты, стоявшей с другой стороны дороги, и принадлежало Никите Васильевичу Никольскому.

Так вот оно что! Так вот, значит, зачем все было! Так вот, почему подлец Борецкий не вышел из экипажа! Он знал, что Никольский здесь, и не желал быть увиденным! А знал потому что сам каким-то образом и пригласил его приехать сюда… Пригласил, чтобы Никита Васильевич увидел жену с другим мужчиной, мужчиной, который с некоторых пор стал самым частым гостем в его доме, и подумал… Какой муж, спрашивается, подумал бы иное?

Опущенная штора скрыло лицо Никольского, и его карета медленно поехала прочь.

– А ведь этот несчастный, пожалуй, вызовет простофилю на дуэль! – прошептала Эжени, распрямляясь. – Нужно немедленно остановить его!

Остановить… Хорошо сказать! Но как? Ах, если бы Виктор сейчас был рядом… Послать записку! И не Виктору – это все слишком долго… Стратонову! Объяснить ему все, представившись спутницей Виктора (он поймет), и попросить его немедленно приехать к Никольскому. А самой… Можно ли довериться Ольге Фердинандовне? Нет, не стоит пока вмешивать еще и жену… Довольно ревнивого мужа. Люба! Вот, кто может помочь!

Опустившись на колени, Эжени зачерпнула пригоршню снега и стала что есть мочи тереть им лицо, смывая грим. Подбежав к саням и, бросив в них парик и свое старушечье облаченье, она быстро переоделась в свою предусмотрительно захваченную с собой шубу и меховую шапочку в восточном стиле, попутно давая указания кучеру:

– Сейчас я напишу записку, отвезешь ее генералу Стратонову, что квартирует на Малой Морской улице в доме Калитиной…

– А если генерала не будет дома?

– Тогда исколесишь весь город, пока не отыщешь его!

Писать на морозе – сущее наказание. Выручает только карандаш. Но этот полезнейший инструмент, равно как и бумага, у Эжени всегда был при себе. Написанную по-французски записку она отдала кучеру:

– И смотри – в собственные руки! Если не дай Бог отдашь в чужие, пеняй на себя!

– Полноте, барышня! Мы свое дело знаем – доставим чин чином.

– Смотри! Как генерал записку прочтет, так ты его вези, куда он скажет.

– Слушаюсь, барышня. А вы теперь куда же?

– А мне, голубчик, в другую сторону. Не подведи меня! Гони быстрее!

– Обижайте, барышня!

Кучер хлестнул лошадь, и та резво помчалась прочь, взметая клубы снежной пыли. Замерзшая Эжени направилась в сторону Фонтанки, ища поймать извозчика. На счастье это удалось сделать минут через десять. Беда лишь, что от пронизывающего ветра в открытых санях не защищала ни шуба, ни покрывало, и Эжени с опасением подумала, что назавтра, пожалуй, сляжет следом за Илюшкой…

Ну да это будет только завтра. А пока надо, во что бы то ни стало, предотвратить несчастье.

В комнату Любы горничная проводила Эжени без каких-либо вопросов, зная, что молодая барышня всегда рада видеть эту странную гостью. Это, правда, не помешало ей несколько раз смерить последнюю удивленным взглядом. Что ж, смытый снегом грим, растрепанная прическа и странный туалет должны были вызывать определенное удивление…

Удивлена была и Люба, что-то читавшая, полулежа на оттоманке.

– Мадмуазель Эжени? В столь поздний час?

– Прошу простить меня за вторжение, но это очень важно.

Люба отложила книгу:

– Я вижу это по вашему виду. За вами точно разбойники гнались…

– Если бы за мной гнались разбойники, это было бы мелочью, из-за которой я не стала бы вас тревожить. Но дело касается вашей семьи… И не только…

– Что-то с Сашей, не так ли? – сразу догадалась Люба, и худое лицо ее исказила болезненная гримаса. – Он последнее время почти не бывал дома…

– Люба, я пришла просить вашей помощи. Вы единственная, кто может помочь, – сказала Эжени. – Я вам расскажу все, что знаю.

И она рассказала все, что видела, слышала, и о чем догадалась. Этот рассказ заметно опечалил Любу. Она глубоко вздохнула:

– Одному я рада, что оба они… не виноваты… Что грань не перейдена… Какое же чудовище князь Михаил! Я говорила Саше, что это дурной человек, но он почему-то ужасно к нему привязан. Однако, что же вы хотите от меня, милая Эжени?

– Хочу, чтобы вы всех спасли, – просто ответила Эжени. – Я хочу, чтобы вы теперь поехали со мною к Никите Васильевичу и говорили с ним. Я могла бы поехать одна, но меня он просто не примет. Для него я шарлатанка неизвестного происхождения. А уж в такой момент… Но вам, Люба, он не откажет. Просто по благородству своему не сможет отказать, понимая, сколь это важно для вас, коли вы решились этот путь предпринять. А вы расскажите ему все, что знаете теперь. Я же подтвержу это.

– Хорошо, я поеду с вами, – согласилась Люба. – Не знаю, послушает ли меня Никита Васильевич, но раз вы так считаете, то, стало быть, так нужно. Позовите мою горничную, чтобы она помогла мне одеться, и… приведите в порядок себя.


Глава 14.

Никита уже час как возвратился домой и, вопреки обыкновению не поднявшись в детскую, закрылся у себя в кабинете. Монотонно, совсем не в такт непривычно разбредающимся мыслям, тикали большие настенные часы. Если раньше этот звук лишь помогал ему сосредоточиться, подобно дождю, то теперь раздражал нервы. Никита плеснул в стакан воды из стоявшего на столе графина и несколько секунд вертел в руках его тяжелую крышку. Почему-то захотелось со всей силой швырнуть ее в часы и заставить их замолчать… Или же этот стакан… Бросить его об пол, чтобы разлетелся вдребезги… Или сдавить ладонью, чтобы лопнул, изрезав ее… Нет, не хватит силы. Не та у него рука, не стратоновская… А кровь бы пустить не повредило, а то бьется она в висках, грозя разорвать голову на части. А, может, уж тогда не себе пускать ее? А тому?..

Никольский отхлебнул холодной воды и, раскурив трубку, подошел к окну, за которым мягко и безмятежно, в такт надоедливым часам падал снег. Прежде чем принимать решение, необходимо все оценить трезвым взглядом. Но как сохранить его трезвым, если речь идет о твоей жене? А она встречалась с мужчиной… Тайком. В вечерний час. На его квартире. Безо всяких свидетелей…

Можно было бы раньше заметить… Ведь никто не бывал в этом доме так часто, как этот человек. Никто не проводил столько времени с Варинькой, как он. Никто не проводил… Даже он, Никита. Последнее время и поговорить-то толком не успевалось. Все служба, все дела государственные… А Варинька оставалась одна. В чужом городе, среди чужих людей. И негодяй воспользовался моментом! Увлек ее своими стихами да романсами! И ведь каков подлец! Имея прекрасную жену и сына! Ах, как же раньше не замечал, сколь Варинька благоволит к этому ничтожеству? Всегда радуется ему, всегда ласкова с ним… Каким же нужно быть слепцом и болваном, чтобы не понять…

Однако, возможно ли? Неужто Варя могла пасть так низко? Его всегда любящая, верная, чудная жена? Мать его детей? Хозяйка его дома? Друг всей жизни?.. Нет, немыслимо, невозможно! Чем так обольстил ее      проклятый, чтобы она, забыв свой долг и приличия, поехала к нему? И ведь, должно быть, не впервые поехала… Сколько же это длится уже? И длится здесь, под его крышей… Какой позор! Лучше было бы никогда не покидать Москвы…

Нет, нельзя бежать от очевидности, как бы страшна и неприглядна ни была она. Если негодяй оскорбил честь семьи Никольских, то должен ответить за это. Подумать только, а ведь еще вчера Никита был ярым противником дуэлей! Можно подумать, что есть иной способ защитить свою честь в подобных случаях… Однако, это все равно скандал. Гнев Государя, отставка, ссылка, горе детей… Может лучше, забыть все виденное и смириться?

Этой мысли Никольский устыдился настолько, что щеки его вспыхнули. В доме, пропитанном ложью, счастья уже не будет все равно. А оставаться в столице при открывшихся обстоятельствах не представляется возможным. Значит, не должно быть места позорному малодушию! Нужно немедленно послать за Стратоновым, и пусть он устроит все должным образом. И как можно скорее… Как можно скорее! На миг Никите показалось, что он просто задохнется, если уже теперь не пустит кровь своему врагу или же сам не окропит ею подвенечно чистый снег…

За Стратоновым, впрочем, посылать не стоит. Это может вызвать какие-то подозрения Вари… Нужно ехать к нему. Да, так гораздо лучше! Как раз и вдали от этого ставшего ненавистным дома побыть, облегчить сердце…

Он уже собрался кликнуть лакея, когда увидел подъехавшие к дому сани. Из них выпорхнула хрупкая женщина в меховой накидке, которая вместе с кучером спустила на мостовую коляску, в которой сидела свояченица негодяя Люба Реден. Как ни занят был Никита своими тяжкими думами, но такой визит немало удивил его. Ведь парализованная девушка почти не покидала дома, и должно было случиться что-то исключительное…

Обе женщины вошли в дом, и Никита заслышал голоса в приемной. Прокопий, коему строго-настрого было запрещено беспокоить барина, категорически отказывался пропустить нежданных визитерш, те же в свою очередь проявляли большую настойчивость.

Поразмыслив несколько мгновений, Никольский вышел из кабинета.

– Все в порядке, Прокопий, – кивнул он верному слуге, – пропусти. Негоже заставлять дам ждать в передней, – и учтиво поклонился Любе, не уделив внимания ее спутнице, в которой узнал известную шарлатанку Эжени. – Прошу ко мне в кабинет, Любовь Фердинандовна.

– Благодарю вас, – ответила девушка, выглядевшая столь бледной и измученной, что Никите показалось, будто она вот-вот лишится чувств.

– С вами все хорошо, Любовь Фердинандовна? Как вы себя чувствуете? – спросил он с беспокойством.

– Спасибо, Никита Васильевич, слава Богу, – негромко отозвалась Люба, через силу улыбнувшись.

– Не велеть ли чаю?

– Нет-нет, не нужно, – качнула головой девушка, – у меня срочное дело к вам…

– Вижу, что срочное, коли вы решились покинуть дом и навестить меня в такой час… – отозвался Никольский, затворяя дверь кабинета.

Опустившись за стол, он жестом предложил кресло Эжени, но та так и осталась стоять, не произнося ни слова, предоставив говорить Любе.

Той было явно тяжело подбирать слова к непростому разговору, и сильная дрожь левой руки выдавала ее волнение.

– Никита Васильевич, простите нас за столь внезапный и поздний визит… Но дело в том, что мы узнали нечто очень важное. Против вас, вашей семьи устроили злую интригу.

– Вот как? – усмехнулся Никита. – Да, я уже знаю об этом.

– Вы не о том знаете… простите…

– Не о том, мадмуазель Реден? А о чем же?

– Вы сегодня ложь за правду приняли, а настоящий лжи и ее виновника не знаете! Варвара Григорьевна, ваша жена – она ни в чем не виновата…

При этих словах Никольского бросило в жар. Этого еще не хватало! Уже весь Петербург о его позоре знает? Неужто этот чистый, несчастный ребенок пришел выгораживать мужа сестры?

– Простите, а что вам об этом известно, Любовь Фердинандовна? И откуда? – спросил сдержанно, ломая пальцы.

Люба подняла умоляющий взгляд на Эжени – было видно, что у нее больше нет сил говорить.

– Вы позволите, сударь? – в свою очередь спросила та, подняв свои черные, почти не мигающие глаза.

Никите совсем не хотелось слушать эту женщину, но умоляющий взор больной девушки не оставлял ему выбора.

– Я слушаю вас.

– Я была сегодня в том же месте и в тот же час, что и вы.

– Прекрасно! И что же?

– Я знаю, что ни ваша жена, ни тот, кто был с нею пред вами не виноваты.

– Простите, но мои семейные дела вас не касаются. И ваши прорицания меня не интересуют.

– Это не прорицания. Я просто знаю человека, который страстно желал вашу жену, но не имея никакой надежды, решил отомстить ей, воспользовавшись чистотой ее души и доверчивостью своего друга. Он специально устроил их встречу и прислал вам записку, чтобы вы увидели то, чего нет и никогда не было. И не могло быть.



скачать книгу бесплатно