Елена Семёнова.

Честь – никому! Том 2. Юность Добровольчества



скачать книгу бесплатно

Приехавших Алексея и Надю Маня поселила в просторной и светлой комнате, занимаемой до поступления в пансион её дочерью. Бурной радости приезду гостей она не обнаружила, но вела себя подчёркнуто вежливо и предупредительно. Антон же был рад встрече с братом. Правда Алёше показалось, что радость эта была, во многом обусловлена надеждой Антона втянуть его в «организацию», о которой упоминал отец. Что из себя представляла эта организация, Алексей узнал скоро, придя вместе с братом на её тайное заседание.

Братья немого запоздали. Когда они вошли, говорил довольно высокий человек лет тридцати пяти-сорока с продолговатым, высоколобым, гладковыбритым лицом и глубоко посаженными, умными глазами. Он был одет в штатское, но в осанке его, в движениях Алёша безошибочно угадал офицера. Оратор был немногословен. Речь его, без цветистости и пафоса, была темпераментной и убедительной. В ней не было красивых фраз и митингового задора, но было слово, точное и решительное, была искренность. Речь неизвестного офицера сразу захватила Алексея.

– Необходимо каждому поступиться своими партийными убеждениями для общего дела, – говорил он. – Россия, господа, выше партий, выше личного самолюбия. И ей одной мы должны служить! Через армию – придём к Сибирскому Учредительному Собранию, а затем к сильной, единой, нераздельной России! Всё для победы, господа!

Правда! Правда! – готов был согласиться Алёша. В говорившем он почувствовал не болтуна, к которым успели привыкнуть, а человека слова и дела, человека, умного и готового действовать. То был редкий тип делателя, организатора. И Алексей поверил ему. Позже от брата он узнал, что выступавшим был подполковник Гришин-Алмазов. Не случись того собрания, кто знает, чтобы делал Алёша? А так, встретив на своём пути такого человека, не смог не пойти за ним, уклониться, не откликнуться на пламенный призыв, не поддержать того, что счёл правильным.

Несколько раз посещал Алексей собрания, познакомился с Гришиным лично, а после вступил в его организацию. Прав оказался Давыдка, не удалось сохранить нейтралитет. Может, и к лучшему? Негоже болтаться навозом в проруби, надо же и к какому-то берегу пристать…

Девятнадцатого мая Гришин объявил:

– Договор с чехами достигнут. Выступаем ровно через неделю. Прошу всех быть готовыми.

Многие питали надежду, что, кроме чехов, окажут помощь союзники, которые непременно высадят свой десант во Владивостоке. Иные утверждали, что десант уже высажен и спешит на подмогу. Алексей предпочитал слухам не доверять. И казалось ему, что лучше будет, чтобы эти союзники не высаживали никаких десантов. Если борьба правая, так народ поймёт это, и сам сметёт большевиков. А просить помощи во внутренних делах у чужаков – не дело. Это, как если бы муж, которому жена изменила, вместо того чтобы самому отходить её, подол задрав, пригласил ещё двух-трёх соседей в помощь. Не любил Алёша политики, отогнал привычно сомнения – есть приказ, и надо выполнять.

И, вот, двадцать шестого восстание началось.

Подкатили по железной дороге чехи, ударили барнаульцы, и рухнула советская власть в какие-то полчаса. И зачем нам союзники? Сами больно здорово управимся!

В Новониколаевске наблюдалось заметное оживление. Доморощенные ораторы уже спешили блеснуть красноречием, повсюду расклеивались приказы и призывы к населению. Алёша шёл по улице и думал, что сейчас ему надо будет огорчить милую Надиньку, сообщив ей о своём завтрашнем отбытии на фронт. Не успели пожениться, а уже разлука. Хорошо всё же, что они перебрались в город. Здесь, у Антона и Мани, будет ей лучше, чем в деревенской глуши, столь чуждой ей. С такими мыслями дошёл Алексей до дома, и едва переступил порог, как две нежные, мягкие руки обвились вокруг его шеи, а жаркие губы приникли к щеке:

– Живой! Я так волновалась всё утро… Мне так страшно было, словно тогда, в Киеве…

Всё утро Надя не находила себе места. Заслышав выстрелы, вздрагивала, бросалась к окну, силясь представить, где теперь может быть Алёша. Маня невозмутимо сидела за изящным чайным столиком и раскладывала пасьянс. На Надю смотрела она насмешливо-снисходительно:

– И что ты волнуешься, не понимаю? Вернётся он. Жив-здоров. Молодая ещё…

Как легко было говорить ей! Антон в эти часы не участвовал в боях, а заседал где-то в безопасности в ожидании итога восстания. Конечно, и его безопасность – относительная. Если восстание провалится…

– Маня, а если они проиграют?

– Не говори глупостей! – Маня поморщилась. – Слышишь – ухает? Это чехи с железной дороги ведут обстрел. Побегут советчики, никуда не денутся. Так Антон говорит.

Такая уверенность немного успокоила Надю. Она попыталась сосредоточиться на чтении: раскрыла зачитанную книгу Зайцева, пробежала несколько строк и поняла, что совершенно не в состоянии следить за текстом. Попробовала вышивать, взяла пяльцы, но тут же укололась.

– Неженка ты, – вздохнула Маня, потягиваясь. – Вот, сразу видать: барышня. Голубая кровь! Не мог братец наш среди своих девку найти…

Этот упрёк уже слышала Надя. И читала в глазах свекрови и Анфисы. Конечно, их можно было понять. Марфе Игнатьевне нужна была в доме помощница. А потому мечтала она, чтобы привёл сын в дом справную, здоровую, хозяйственную жену. Мало ли девок хороших в деревне? Выбирай любую! За офицера, за георгиевского кавалера – какая откажется? Да и дом Юшиных – крепкий дом, зажиточный. Так нет: привёз сын барышню нежную. Барышню ту тронуть страшно, а уж как такой поручишь воды натаскать (да ещё сибирской-то зимой!), как в поле работать послать? Да она ж на плечики свои хрупкие и коромысла не подымет! Барышня хозяйства не ведала. Зачем ей было? В доме горничная обихаживала, кухарка готовила. Ничего-то не умела Надя по дому. Научили её языкам да музыке, а руками работать не научили. А зачем нужна была Марфе Игнатьевне такая сноха, которая только книжки читает? Косилась она на те книжки неодобрительно. Привёз сын барышню безрукую – какой с неё прок? Так же рассуждала и Анфиса. Ртом в доме больше стало, а помощи никакой. Только отец Диомид и утешал Надю. Правда, со свекром нашла она общий язык. Старик охоч был до газет, а грамоте знал слабо. Правда, в последнем не признавался, валя всё на мелкий шрифт и слабое зрение:

– Ну-ка, дочка, почитай ты лучше!

И Надя читала. Никогда прежде не доводилось ей читать столько газет. Газеты сплошь были советские. Свёкор сердился, негодовал на то, что в них было написано, но просил читать всё.

Не показывала Надя виду, а тяжело было ей в деревне. Никогда прежде не жила она в сельской местности, никогда не сталкивалась с трудностями быта. Правда, всё пережитое за последние месяцы закалили её, а всё же тосковала «барышня» по городской, устроенной жизни. Недоброжелательность же свекрови тоску усугубляла. Надя не обижалась, но чувствовала себя без вины виноватой и пред ней, и перед Анфисой. Виноватой в том, что, в самом деле, ничего не умеет она, что чужая им, всему укладу их жизни. Алёше она не жаловалась, но он и сам стал догадываться, что жене тяжела такая жизнь. Он сам заговорил о том, что надо бы поехать проведать брата, пожить в городе. Стычка же его с местными большевиками отъезд ускорила.

Жизнь в городе была Наде привычнее. С Маней они не подружились, но у неё, в отличие от Марфы Игнатьевны и Анфисы, не было причин сердиться на «барышню» за её неумелость в хозяйстве: здесь хозяйство всё равно лежало на плечах экономки. Таким образом, не было ни конфликтов, ни близости. Маня скучала, и общество Нади, видимо, даже развлекало её. Она расспрашивала новоявленную родственницу о Петербурге, где ещё девочкой однажды побывала с отцом, о тамошнем обществе, листала её книги и даже выписала себе в тетрадь какое-то стихотворение Блока. Надя охотно рассказывала обо всём, с удовольствием вспоминая светлые дни своего детства. Маня взялась показать ей Новониколаевск, ввела её в круг своих знакомых, наконец, настояла на необходимости заказать новое платье. Надя долго отнекивалась, считая в душе, что думать о туалетах в такое время не пристало, но Маня заявила категорически:

– Война или не война, революция или что другое, а женщина обязана оставаться женщиной, и иметь хотя бы один приличный туалет, в котором не зазорно было бы выйти на люди. Мало ли что? Пригласят твоего Алёшу и тебя на какой-нибудь банкет, и в чём ты пойдёшь? Нужно же иметь что-то приличное!

– Но у меня нет денег, – всё ещё сопротивлялась Надя.

– Мы с Антоном не смогли приехать к вам на свадьбу, так что за нами подарок.

И Наде пошили платье. Цвет и фасон она выбрала сама. Строгое, неброское, сочетающее шоколадный и кремовый цвет – оно очень шло к глазам своей обладательницы. Надев его впервые, Надя подумала, что Маня, пожалуй, была права. Женщине необходимо иметь хотя бы один приличный туалет, чтобы взглянув на себя в нём, вновь ощутить себя привлекательной, красивой, женственной. Маленькая женская слабость – кто поставит ей её в укор? Посмотрела Надя в зеркало на себя, развеселилась – уж больно шло платье, так точно по фигуре легло! А то ведь от прежнего гардероба мало что уцелело, и, права Маня, в случае нужды в порядочным обществе не в чем показаться. И Алёше – приятно же должно быть, что у него такая жена! Довольна была и Маня. Ей, вообще, доставляло большое удовольствие заниматься гардеробом: и своим, и чужим.

– Вот, другое дело, – говорила она. – Теперь хоть на генерал-губернаторский бал, если такие у нас ещё будут! Я была однажды на таком балу… С отцом… Отца ведь везде знают. Даже в твоём Петербурге…

Об отце Маня любила говорить. Отцом она гордилась. Муж так и остался для неё вторым человеком после него.

Скоро Надя нашла себе занятие: стала заниматься французским с Маниным сыном Денисом. Мальчик ленился, но мать строго следила, чтобы он не отлынивал от уроков, присутствовала при них сама, говорила назидательно:

– Учись, сыночек. Дед твой в поте лица трудится. Отец тоже. Пока мы только в Сибири известны и в России немного, а там, глядишь, и до заграницы дойдём. А ни дед, ни батя по-заграничному не знают. Так ты знать будешь! Будешь в Париж ездить по нашим делам.

Мальчика, кажется, такая перспектива не очень вдохновляла, но ослушаться матери он не смел.

Алёша всё чаще стал отлучаться из дома. Он ничего не скрывал от Нади, и она знала, что муж стал членом подпольной офицерской организации, что готовится восстание. Переполнялась душа страхом за Алексея, но понимала Надя, что иначе он не может. Что потом не простил бы себе, если бы остался в стороне, как многие другие. Вечером накануне восстания Алёша ушёл, предупредив Надю, что завтра решающий день, но что всё, скорее всего, обойдётся, чтобы она не волновалась. Всю ночь Надя не спала, поднялась чуть свет и не могла усидеть на месте нескольких минут.

– Наливки хочешь? – спросила Маня с жалостью. – У меня отцовская есть, лечебная. Полегчает.

– Спасибо, не хочется.

– Зря. Тогда пообедаем.

Обедать Наде тоже не хотелось, но никаких ссылок на отсутствие аппетита Маня не приняла. Сама она таковым не страдала никогда и теперь отдала трапезе из трёх блюд должное. Надя через силу проглотила кусочек рыбы, выпила с Тоней крохотную, чуть больше напёрстка рюмку «лечебной». Кровь потеплела, и волнение немного улеглось. До темноты Надя стояла у окна, мысленно твердя «Богородицу», чтобы разогнать страшные мысли. Возвратился Антон, поздравил жену и невестку с победой, а Алёши всё не было. Наконец, вернулся и он – камень с души свалился. Улыбался ласково, шутя над Надиными страхами:

– Глупая, что со мной могло случиться? Постреляли маленько – делов! Красные так припустились от нас, что даже размяться толком не вышло. Скука!

– Ничего, брат, ещё разомнёшься, – посулил Антон. – Теперь фронт у нас большой будет. Погоним мы этих краснюков так, что отхлынут они, как талая вода – и до Москвы! Дайте срок, к осени в Первопрестольной будем!

И вновь захолонуло сердце, едва успевшее отогреться в мужниных объятиях.

– Что же, значит, ты теперь… на фронт? – спросила Надя, изо всей оптимистической тирады Антона поняв одно: её Алёша снова будет воевать, снова им жить в разлуке, снова ей не знать покоя, боясь за его жизнь.

– Да… – словно извиняясь, кивнул Алексей. – Завтра выступаем… Приказ уже получен. Только ты не огорчайся. Это ненадолго. Если всё пойдёт такими темпами, как сегодня, то прав Антон, и…

Надя слушала и понимала, что сам Алёша не верит своим словам, не верит оптимизму брата. Она провела ладонью по его лицу, такому любимому и родному, кивнула:

– Конечно, я и сама понимаю, что это ненадолго… Я понимаю…

Сколько раз уезжал на войну отец, но никогда так не разрывалось сердце Нади. Она видела, как прощались они с матерью. Оба спокойные, строгие, немногословные. Мать никогда не плакала, не бросалась на шею отцу, не говорила обильных нежных речей. Обнимались крепко, короткий поцелуй, рукопожатие, несколько фраз – и всё. Отец уходил, а мать, проводив его взглядом из окна, возвращалась к своим делам. Всё это носило характер ритуала, неизменного и нерушимого. Как-то сухи и пресны были эти прощания. Будто бы не на войну уходил отец, а уезжал на неделю в Москву проведать родных. Прощались так, точно не думали, что это прощание может стать последним. Тогда Надя не придавала значения этому, так повелось – значит, так и должно быть. Но теперь, прощаясь со своим мужем, она никак не могла понять матери. Как она могла быть такой холодной? Такой сдержанной? Впервые Надя усомнилась в том, что родители любили друг друга.

А Алёша шептал что-то ласковое, утешительное, гладил по волосам, как всегда, заплетённым в тугую косу, немногим уступавшую косе Марфы Игнатьевны. Надя вспомнила, как читала где-то о проводах деревенскими бабами своих мужей на войну: как шли она рядом с лошадьми, держась за стремя, заливаясь слезами, воя, как хватали кормильцев за руки, целовали… И казалось Наде, что и сама бы она пошла так, стеная и плача, держась за стремя. Но – сдержала слёзы, заставила себя улыбнуться, чтобы не огорчать Алёшу. Всё же передали родители дочери своё самообладание, и за это поклон им.


Глава 4. Аутодафе


25 июня 1918 года. Петроград


«Казнь капитана Щастного!», «Первый приговор ревтрибунала!», «Щастный расстрелян!» – такими заголовками пестрели последние газеты. Павел Юльевич вчитывался в каждое слово и не мог поверить случившемуся. В голове не умещалось, что и такое – сделалось возможным. Алексей Щастный был из тех офицеров, которые остались служить после большевистского переворота, считая невозможным покинуть свой пост во время войны. На окровавленном Балтийском флоте, где озверевшие матросы жестоко расправились с огромным количеством начальников, не делая разницы между «шкурами» старшими офицерами и престарелым заслуженным адмиралом, Щастный стал первым не назначенным, а избранным командующим. Уставшие от анархии и крови, протрезвевшие балтийцы выбрали капитана на этот пост, и ему удалось то, что казалось совершенно невозможным: наладить на флоте дисциплину. По условиям Брестского мира Балтийский флот, героически сражавшийся всю войну, бывший непреодолимой преградой на пути германского флота к Петрограду, должен был быть затоплен. Двести тридцать шесть боевых кораблей было приказано взорвать и затопить. И снова сделал невозможное капитан Щастный. В считанные дни он вывел флот в море, чтобы вести в Петроград и, таким образом, спасти. Балтика была покрыта льдом, ледяные торосы достигали в высоту пяти метров, никогда ещё не приходилось совершать кораблям подобного похода. Для передвижения флота командующий избрал наименее замёрзший северный шхерный фарватер, корабли шли друг за другом, и те, что были больше, торили путь остальным, сокрушая льды. Это беспрецедентное плавание получило название Ледовый поход капитана Щастного. В Петрограде балтийцев и самого капитана встречали, как истинных героев, что сильно не понравилось городскому главе Зиновьеву, военмору Троцкому и их подельникам. Раздались мнения о необходимости военной диктатуры. В Кронштадте, ещё недавно опорном пункте большевиков, восстала минная дивизия, требовавшая установления таковой. Восстание было потоплено в крови. Алексей Щастный от роли диктатора отказался. Но, считая условия Брестского мира предательством, он узнал очень многое об истинных механизмах его заключения. Тучи над ним сгустились уже в мае, угроза ареста стала осязаемой. Но петроградцы стояли за своего героя горой. Тогда капитана вызвали в Москву на совещание. Щастного предупреждали о рискованности этой поездки, советовали бежать, но он не пожелал и слушать подобных советов. Капитан ехал в Москву с целью изобличить предателей, в первую очередь, Троцкого. Но всё вышло иначе. Двадцать седьмого мая Щастный был арестован и заключён под стражу в Кремле. Процесс над ним длился чуть меньше месяца. Это был первый процесс свежесозданного (специально ли для расправы с потенциальным диктатором?) Ревтрибунала. Председательствовал на нём бывший прапорщик, а теперь глава красной юриспруденции, убийца генерала Духонина Крыленко. Единственным свидетелем и обвинителем выступал Троцкий. Капитана Щастного обвинили в неисполнении приказа, и не Троцкого, а именно его выставили предателем. Несмотря на официальный запрет смертной казни, трибунал приговорил свою первую жертву к расстрелу. «Смертная казнь запрещена!» – воскликнул капитан. «А вас и не казнят, вас просто расстреляют!» – глумливо ответил Крыленко. Им мало стало тайных и бессудных расправ, свершаемых по ночам, когда несколько матросов во главе с комиссаром ходили по домам и отбирали жертвы, о судьбах которых ничего затем уже нельзя было узнать. Теперь они приговаривали и казнили публично. Капитан Алексей Щастный был расстрелян двадцать второго июня. О месте его захоронения не пожелали сообщить даже вдове. В предсмертном письме капитан написал: «Смерть мне не страшна. Свою задачу я выполнил – спас Балтийский флот…»

Весть о расстреле Щастного потрясла Петроград. Новая волна арестов накрыла город. Арестовывали, в первую очередь балтийцев и офицеров. Ненасытный Минотавр ночь за ночью проглатывал всё новые и новые души. И этим ясным летним утром Павел Юльевич Вревский ясно почувствовал, что скоро придут и за ним. Придут, потому что он был знаком с Щастным, потому что считался его сторонником, потому что… Зачем все эти «потому что»? Им не нужны «потому что». Они уничтожают подряд всех, кто хоть чем-то может быть опасен им, и даже тех, от кого нет и мифической угрозы. Превентивно. А ведь ещё несколько месяцев тому назад убеждал Вревский старого друга Тягаева в том, что разумнее примириться с новой властью, пытаться улучшать её изнутри. Какая наивность! Как наивен был Павел Юльевич! Как наивен был Щастный, вступив в единоборство с Троцким! Неужто думал переиграть?.. Или просто следовал долгу?.. А где теперь Тягаев? Может быть, давно убит. Но он, по крайности, знал, за что убит. А Вревский – за что? А может быть, ещё можно успеть скрыться? Бежать в Финляндию? Нет, некуда бежать… В том стане – в глаза наплюют, как предателю. А здесь… Здесь уже ясно, что ждёт – пуля. Не сегодня, так завтра. Может, и к лучшему… Так всем спокойнее будет…

Мысли стремительно проносились в голове, прерывая друг друга. Павел Юльевич вышел из дома, пошёл по пустой улице. Когда прежде улицы Петрова града были так пусты, тихи, запущены? На этой улице и вовсе не бывает теперь людей. Все обходят за версту её. Гороховая. Здание ЧК. Сколько душ умучено здесь? А тела? Куда их..? В братские могилы. На пустыри. Вревский был на таком пустыре. Земля была свежевскопанной, и Павел Юльевич понял, что это – могила. Могила тех, чьи имена теперь лишь Господу ведомы. Тяжело стало ходить по родному городу – такое чувство, что по могилам идёшь, по костям…

День выдался прохладным, но Вревскому было жарко. Над Невой он остановился. Вспомнились счастливые юные годы, и мелькнуло видение: тёплый, залитый солнцем июньский день, золотые блики на воде, лодка, стройный юноша-юнкер и хорошенькая гимназистка в белом платьице и белой шляпке, поля которой срывают её лицо, только звонкий смех её слышен, только маленькая ручка касается воды… Ту девочку звали Лией. Отец её, Исаак Мазин, был известным театральным критиком, а мать, Клара, не менее известной пианисткой. Лиичка была удивительно хорошенькой – немного смуглая, с бархатными, тёмными глазами, похожими на вишни, со жгуче чёрными, непослушными кудрями… Она неплохо музицировала и любила театр, была озорной и весёлой. Юнкер, которому оставалось меньше года до выпуска, влюбился в неё, что называется, по уши. Завязалась переписка. Впервые примерный Паша на уроке не слушал, что говорил преподаватель, а украдкой сочинял вирши для предмета своего обожания. Впервые был застукан за этим и впервые получил взыскание. Но велика была награда – первый поцелуй! Душистый, как аромат ландыша! Лиичка смешно покраснела и потом рассмеялась, обнажая небольшие, белые зубки…

Потом пришла разлука: Паша получил назначение в полк, а Лиичка поступила на курсы. Переписка их оставалась насыщенной, страстной, нежной. Но вскоре молодой офицер заметил, что в жизни любимой появились новые интересы, которым всё больше отдаётся она. Интерес, собственно, был один – революция. Лиичка окунулась в этот омут со всей горячностью своей натуры, и теперь письма её рассказывали не о жизни, не о театре и музыке, а о политике, о прочитанных книгах, о «борьбе». Под её влиянием и Паша стал почитывать кое-какие книжицы на эту тему и даже частично соглашался с излагаемыми в них взглядами. В отпуск он ездил в Петроград, впервые они с Лиичкой были вместе. На близость она пошла легко, без всякого девичьего стыда (а некогда от поцелуя невинного зарделась, как маков цвет – куда всё подевалось? – и кольнула ревность: что же, и с другими – так же?..). Целых две недели провели на квартире какой-то Лиичкиной подруги, актрисы, уехавшей на гастроли. Паша предпочёл бы провести это время вдвоём, но Лия спешила познакомить его со своими новыми друзьями, напичкать почерпнутыми из учений социалистов истинами, донести «свою идею». Паша делал вид, что пространные и эмоциональные речи Лиички были ему интересны, а на самом деле, просто любовался ею в эти моменты – ещё краше становилась она во время своих монологов. Не стесняясь наготы, разъясняла какие-то мудрёные вещи, цитировала Маркса, Ленина, потрясала в воздухе кулачком, грозя «проклятому царизму», и была похожа на саму Свободу, сошедшую с картины, прославляющей французскую революцию. Только флага не доставало. Лиичка просила Пашу взять у неё какие-то документы и спрятать их у себя: «Ты офицер, на тебя не подумают». И он взял. После много раз обращалась Лия с такого рода просьбами, и Вревский никогда не отказывал ей. Не отказывал даже тогда, когда любовь их отгорела, и в жизни его появилась другая женщина.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43