Елена Сафронова.

Все время вперед!



скачать книгу бесплатно

Все имена в повести вымышлены, всякие совпадения с реально существующими людьми либо происходящими событиями случайны.


Доцент Бареткин враз потерял все.

Жену, работу, социальный статус, научные и преподавательские перспективы. Да и вопрос «крыши над головой» с каждым днем нависал над его постоянно нахмуренным челом все более угрожающе.

Теперь он был вынужден сам вести хозяйство. Чем и занимался именно сейчас, распределяя занятую у соседки тысячу рублей по неотложным нуждам в графах ежедневника в хорошем кожаном переплете – осколка прошлой жизни. В тот же ежедневник мающийся провалами в текущей памяти доцент Бареткин заносил и важнейшие дела.

«Черный хлеб – 15 руб.

Зубная паста – 29 руб.

Стиральный порошок – 35 руб.

Подсолнечное масло (очень хотелось написать, привычнее, «оливковое», но сдержал приступ экономичности) – 60 руб.

Шампунь «Goldenpalace» (во избежание склеивания волос) – 200 руб.

Бальзам после бритья «Goldenpalace» (во избежание аллергии) – (доцент Бареткин собрался было с духом на «200 руб.», но мысленно пересчитал содержимое кошелька, вздохнул и нарисовал иное) – 150 руб.»

Каждую страницу неизменно завершала торжественная, с завитушками и оттушевками выведенная фраза о главной задаче нового этапа жизни доцента Бареткина:

«Встретить Шкрыдлу – дать по яйцам».

* * *

Ложась баиньки, доцент Бареткин ежевечерне со сладостным мазохизмом представлял себе сначала масштабы беды, в кою вверг его мерзкий Шкрыдла, а потом всю полноту заслуженной негодяем мести – во всю мочь, не жалея коленки и связок голеностопного сустава, по яйцам! «Чтобы не разбивал чужих счастливых семей!» – задыхался от ненависти доцент Бареткин. После чего, умиротворенный мечтой, разбавлявшей сосущее чувство голода, засыпал. В его полусонной голове бродили осколки мыслей на вечную тему: «Где прошел хохол, там двум евреям делать нечего!», «Кто бы мог подумать, что эта калмычка не первой свежести распустится до такой степени!» и «Кастрировать прелюбодеев надо в колыбели!» Снились доценту Бареткину при таком возбуждении крейсер «Аврора» и Богдан Хмельницкий, перекочевавший по столь значимому поводу с Софийской площади Киева на Майдан Незалежности.

Если коротко, то во всех бедах доцента Бареткина был виноват Иван Никифорович Шкрыдла, шофер ректора Международного Университета Мирового Империализма. Мало того, что он был земляком, прибывшим покорять Москву, будто являлся не водилой, а как минимум подающим надежды ученым или, уж ладно, хотя бы талантливым певцом… комического амплуа!.. Так еще и имел стабильную работу (в отличие от доцента Бареткина), постоянный заработок (в отличие от доцента Бареткина) и пожившую, но вполне еще приличную «Волгу» (в отличие от доцента Бареткина, боящегося всех транспортных средств, начиная с велосипеда, так как по слабости вестибулярного аппарата в детсадовском возрасте навернулся вместе с трехколесным на асфальт и перекатился через голову два раза), на которой возил ректора университета, а в свободное от ректора время – жену доцента Бареткина Розу Батудаллаевну Турултаеву!..

А в течение последних злополучных пяти месяцев регулярно имел и саму Розу Батудаллаевну – теми же ночами, что ее законный муж ворочался на холодной постели в объятиях почти классовой ненависти.

…Доцент Бареткин завозился во сне и перетек с правого бока на левый.

Мало того, что Роза Батудаллаевна предпочла рафинированному Бареткину Шкрыдлу, разговаривающего на суржике и ставившего в путевом листе автограф с ошибками, так еще и гладильную доску, подарок, на который доцент возлагал особые надежды по воссоединению семьи, она унесла в его шкрыдлую квартиру (съемную)!..

…Доцент Бареткин нервно заурчал и стиснул под грудью подушку. В позиции на животе ему вдруг приснился Палац Працци (Дворец Труда) в родном Харькове, и этот сон, как все, связанное с работой, показался до того противным, что доцент Бареткин пробудился и уставился в потолок. Там, казалось ему, в пятнах фонарной люминесцентной тени, плыли горестные страницы биографии молодого, перспективного ученого в полном расцвете сил. «Река жизни!» – сладостно простонал кто-то в глубине доцентова подсознания. «Curriculum vitae!» – любовно перевел доцент Бареткин высказывание внутреннего голоса на звучную латынь, прельстительную для него с восьмого класса средней специальной школы с углубленным изучением гуманитарных дисциплин.

Из угла потолка навстречу ищущему (выход из отвратительной беспомощности) взору доцента Бареткина иронично смотрел одним глазом странный человек: словно бы нарисованный одними лишь черными линиями, длиннолицый, с залысинами и кривым сардоническим ртом. На месте второго глаза было сплетение линий, весьма напоминавшее сытого паука в сердцевине паутины. Впрочем, отсутствие глаза уродства ночному гостю доцента не добавляло: он и так был на редкость некрасив. Однако доцент просветленно уставился на перекошенную личину: прекрасно знал перспективный молодой ученый, что это явился к нему святой патрон, самолично итальянский средневековый деятель, универсального таланта индивид, – Перуджино Бенвенутти.

* * *

Доцент Бронислав Георгиевич Бареткин, выпускник Харьковского госуниверситета, сын полковника милиции и завуча спецшколы, золотой мальчик, прирожденный философ, защитил в свое время на философской кафедре ХГУ диссертацию по жизни и творчеству Перуджино Бенвенутти, итальянского деятеля эпохи Возрождения (годы жизни ориентировочно 1350–1413). Официальная историография итальянского средневековья либо обходила эту персону молчанием, либо представляла обидно – как великолепного лицемера, заслужившего репутацию одного из самых бесталанных ученых, одного из самых ловких симулянтов, одного из самых безнравственных мыслителей Европы и фальсификатора латинянских рукописей. Упитанный и смышленый отрок Броня Бареткин к тринадцати годам, награжденный палитрой синяков от парней жилистых и тупорылых, постиг превосходство ума над физической силой – и стал искать в истории похожие на него, любимого, прообразы. Благо, таковых находилось более чем, и все на постах, которые Броня Бареткин ничтоже сумняшеся примерял и под собственный пухлый афедрон: от хромого министра иностранных дел Франции Шарля-Мориса Талейрана до эпилептика царя и великого князя всея Руси Ивана Грозного… По здравом размышлении, Броня понял, что на душевную болезнь не согласен. Да и на бонапартовский рак желудка – тоже. А вот талейрановско-байроническая подагра была бы ему к приятному округлому лицу, как мощный антидот деревенской розовощекости.

На пике пубертатного периода, во время которого Броня Бареткин строил планы завоевания не девушек, а мира, ему в руки попало редкостное сокровище – двуязычный путеводитель по историческим местам Италии. Привез диковинную книгу в советский Харьков папин непосредственный начальник, генерал, начальник областной милиции, из командировки по обмену ценного украинского опыта борьбы с преступностью, которой нет в СССР, на никчемный итальянский опыт бесплодной борьбы с мафией бессмертной. Генерал сдуру, не разобравшись, купил эту книгу в гостиничном холле на второй день по приезде, так как ошибочно связал ее дороговизну на лиры с перечнем пунктов оказания специфических услуг, которых не было в СССР, так же, как и преступности. Выяснив же, что фотографии дворцов не имеют двойного смысла – то бишь, во дворцах нет подпольной службы поставки оных услуг – генерал долго матерился, но книгу из врожденной скупости не выбросил. Памятуя, что Георгий Потапович Бареткин, верный зам, просил его привезти колготки и белье для супруги и обувь для сына (в СССР был повальный дефицит конца 80-х), генерал Ватный злорадно приволок ему из-за рубежа духовную пищу. Историю покупки будущий доцент Бареткин заучил назубок, так как каждая вторая пьянка Георгия Потаповича Бареткина завершалась каскадом «благодарностей» начальнику за такой дорогой и ненужный подарок.

Но одно дело – мужлан ma per, другое дело – просвещенный Броня. Книга и впрямь стоила бешеных тысяч лир – была толстая и добросовестная. Молодой Наполеон прочитал в путеводителе о дворцовом флигеле в Падуе (неподалеку от разрушенного дворца подест, или глав администрации, из рода Каррара) и о купеческой лавке в Милане, двух точках, связанных с именем Перуджино Бенвенутти, философа, астролога и алхимика, которого сначала боялись, а потом самого пугали сильные мира сего. Составитель туристического справочника – увлеченный тип с чирикающей фамилией – не преминул даже украсить абзац про Перуджино копией гравюры неизвестного мастера, выполненной в Милане после 1410 года, на которой был, без вариантов, изображен Бенвенутти в закате лет (эта самая гравюра и скалилась из эмпирей на доцента Бареткина, исказив в инфернальную гримасу единственный глаз и малозубый тонкий рот). Над портретом шла дугой надпись «Plus Ultra» – «Все время вперед» по-латыни, девиз средневековых алхимиков.

Противоречивая краткая биография «зацепила» Броню, и он стал искать сведения о своем будущем кумире. В основном, конечно, это удалось в университете, через библиотеку и систему межвузовских научных библиотек, из запасников других вузов страны. Для школьных учителей истории имя Перуджино Бенвенутти было пустым звуком.

* * *

За двенадцать лет (три года школы, пять лет института, четыре года аспирантуры) Бронислав Бареткин узнал о Перуджино Бенвенутти все, что можно было узнать о нем, находясь на другом конце земли. И не просто узнал, а испробовал на собственной шкуре.

…Немногие исследователи, уделявшие внимание Перуджино, делали упор на том, что многоумный итальянец мухлевал с манускриптами Тацита и других римских философов – точнее, выдавал за них собственные рукописи. Простолюдин по происхождению, нахлестываемый классовой ненавистью к богачам и монахам (особенно тех, что его учили в штудии при монастыре Санто-Доминико посредством розог и сеансов голода), Бенвенутти… выучился на алхимика. Никто из биографов не представлял, где и как ему это удалось – сошлись во мнении, что Перуджино попал на еще более пройдошистого умника, чье имя осталось истории неизвестным – и вправду, ловкача!

Итак, Перуджино Бенвенутти, о котором сохранились сведения, был алхимиком и активно применял омоложение и «окрасивление» к богачам, поя их всякой дрянью – то растительными экстрактами, а то банальной в средние века, точно сегодня «Пепси», ртутью (ясное дело, не называя ее по имени). Рецепты своих эликсиров он якобы черпал из манускриптов давно упокоившихся римлян. Манускрипты, заботливо начертанные на искусственно состаренных пергаменах, были у него наготове. Однажды настоятель монастыря Санто-Доминико хотел поймать своего бывшего нелюбимого ученика на ереси и чернокнижничестве – по каковой причине в фокусе внимания толпы и оказались рукописи «Тацита» с медицинскими трактатами. На «черную мессу», впрочем, простонародные советы типа: «Возьми десть груш да изотри в кашицу, наложи на лицо и протри шерстяной тряпицей, увидишь сама, каково омолодится кожа» – явно не тянули. Неглупый монах тактику сменил и попытался поймать Перуджино Бенвенутти на подделке манускриптов путем лексического анализа. Но Бенвенутти ничтоже сумняшеся выработал языковую теорию, что древняя латынь, на которой изъяснялся Тацит, была один в один речью самого Перуджино, так как он – потомок Тацита по прямой линии. А монах отыскал кожевника, у которого Бенвенутти купил восемь пергаменов и заказал их выделать так, чтобы они выглядели смуглее и потертее обычного… Ровно восемь наследий Тацита и предъявлял Бенвенутти своей пышной клиентуре.

…Броне Бареткину было далеко не впервой писать записки: «Уважаемая Анна Ивановна, у моего сына температура, пожалуйста, отпустите его с уроков на сегодня и завтра, он дома отлежится, чтобы не обращаться в поликлинику!» – и встречные записи на листах дневника: «Уважаемый Георгий Потапович, Ваш сын Бронислав в очередной раз проявил себя лучшим учеником нашего класса, блистательно ответив по истории (вариант – физике, математике, литературе). Учительница – автограф». Чтобы эти эпистолы не служили поводом учительницам задавать лишние вопросы, Броня вырывал из дневника листы, а пробелы заполнял по методу Перуджино Бенвенутти. И вообще, дневников у него было восемь.

…От скандала уберечься Перуджино не удалось, паскудный монах поколебал-таки его авторитет даже у глупых, как куры, падуанских горожанок, озабоченных белизной своих лиц, загоравших на сильном итальянском солнце, пока синьоры на крышах сушили волосы, крашенные в модный золотой цвет. Ходили слухи, что к изготовлению золотой краски Бенвенутти тоже причастен – во всяком случае, у многих кумушек и их дочек он изъял золотые украшения. Говорил – для растворения в суспензии «Ла бель дам», чтобы ею красить проволочно-жесткие, от природы смоляные либо каштановые кудри. Заказы резко сократились.

…Дочитав до этого места, Броня думал дня три. Расковырял три банки с дефицитными польскими кремами на туалетном столике мамы Бареткиной. Одну банку, неначатую, извел на эксперименты: растворял ложечки крема в спирте (из запасов папы Бареткина), в нашатырном спирте (из домашней аптечки), в йоде (оттуда же), в кипяченой воде (из чайника), в холодной воде (из-под крана), в крепком чае (из заварочного чайника), в молоке (из задней двери продуктового магазина, к которому был приписан для спецобслуживания папа Бареткин) и в моче (…). Вооруженный некими выводами, нацарапанными натуральной каббалистической письменностью в школьной тетрадке, он пошел записываться в кружок «Юный химик» харьковского Дворца советских школьников. Молодому преподавателю сказал полправды: что хочет понять, как устроена лечебная косметика. Что собирается лично смешивать кремы, чтобы продавать маминым подружкам и учительницам в спецшколе, по примеру великого Бенвенутти, конечно, не анонсировал. Руководитель кружка хмыкнул со скептической ноткой: мальчишки к нему шли охотно, только интересовали их не бабьи притирания, а то, чем бредят защитники отечества – порох и взрывчатые вещества. Впрочем, то, что стояло перед молодым либеральным химиком, на мальчишку походило косвенно: первичные половые признаки были, ясное дело, скрыты под джинсами солидного размера и джинсовой же рубашечкой, а вторичных на физиономии типа сдобного блина не наблюдалось. Худые, ершистые парни кучковались в углу учебной лаборатории и скалили зубы над Бареткиным. Но химик проявил свой либерализм… не в добрый час. Записал Броню в кружок и дал разрешение провести химический анализ поскребышей маминого крема. А он, мол, вернется вскоре и проверит.

Никто никогда не рассекретил, как это удалось Броне – по всей вероятности, он перепутал какие-то реактивы, в силу ярко выраженной правополушарной ориентации; не исключено также, что ошибиться ему помогли юные взрывотехники, – но когда из дверей лаборатории повалил густой черный дым и достиг ноздрей химика, курившего на заднем дворе Дворца в компании смазливой руководительницы кружка бальных танцев, преподавателю, бедолаге, рыпаться было уже поздно. Коридоры всех этажей дворца были забиты смоляным удушливым дымом. Раздвигая дым руками вслепую, химик рывками продвигался к лаборатории и внезапно налетел на нечто еще более плотное и клубастое. Директор Дворца советских школьников, заслуженный работник народного образования, перемещалась в направлении химической лаборатории с ревом сирены атомохода «Ленин». Габариты у нее были примерно те же, что у атомохода, и химик никак не мог ее обойти.

В лаборатории обнаружился Броня, смиренно стоявший около термошкафа, изрыгавшего адское зеленое пламя и страшенный дым. Никого больше в комнате, разумеется, не было.

Директриса схватила под одну мышку Броню, под другую – руководителя кружка и поволокла обоих в свой кабинет с чередующимися угрозами: «Вы мне будете объяснительную писать!.. В школу напишу! Без премии оставлю!.. Родители за все заплатят! Вырастили идиота!.. С волчьим билетом пойдете!.. Три шкуры лично спущу! В сельский клуб не устроитесь! Улицы мести!» – пока не углядела сквозь дымовую завесу вахтера и не затрубила пуще: «Дворец горит, а он ни ухом, ни нюхом! Ну-ка, живо тушить! Пожарных зови, дурак! Что сидишь, как сосватанный?!».

– Как фамилия?! Кто родители?! – трясла директриса Броню, едва закрыв за собой дверь своего кабинета. – Позвоню сейчас отцу на работу, вызову сюда! Пусть сначала поглядит, что сынок натворил! И только потом забирает!.. Пока не расплатится, не уйдешь отсюда! Поселишься тут у меня! На раскладушке! Говори, куда звонить?!

– Папа не сможет прийти, у него совещание, – ответил примирительно Броня. Директриса аж задохнулась, потеряла дар речи. Потом… ясно, что было потом, какие слова и посулы услышал Броня, прежде чем, скромно пожав плечами, выдал директрисе рабочий папин телефон и предупредил:

– Управление внутренних дел области.

– УВД? – рявкнула директриса в трубку. – Из Дворца советских школьников беспокоят. Таисия Панасенко! Кто там у вас работает – отец хулигана… как тебя зовут? – Бронислава Бареткина? Георгий Потапович? Как ему позвонить? А? Что-о? Он, простите, кто? Ах… вот как… пожалуйста, передайте товарищу полковнику, заместителю начальника УВД области, что у него растет чудесный любознательный мальчик! На него не может налюбоваться весь коллектив Дворца пионеров… да… мы счастливы и горды… за Георгия Потаповича в особенности… такой сын! Это же счастье! Всего доброго!

Малиновая от пережитого волнения, что было видно даже сквозь серый задымленный воздух кабинета, директриса Таисия Панасенко положила трубку, отдышалась, по внутреннему телефону вызвала шофера и велела отвезти Броню домой. Присовокупила на прощание персональный привет Георгию Потаповичу. Химик хотел под шумок вместе с Броней улизнуть из кабинета – не тут-то было! Его задержали, приковали к стулу десятью пудами живого веса и отыгрались за невольное попадание впросак – вот что бывает, когда не знаешь начальство по фамилиям!..

Химик был уволен с обещанным волчьим билетом. А Броня был доставлен домой, как король. К чугуну борща и любимой книге.

* * *

…Но от изгнания или, того хуже, обвинения в колдовстве, спас алхимика подеста города Падуи, Франческо Каррара (Первый). Ему хитроумный простолюдин был нужен как астролог. Подеста крупного торгового города поддерживал союз с миланскими герцогами Галеаццо. Но отношения меж правителями городов были настороженными, как вальсирование друг перед другом двух убийц, ножи наготове. Переплетение двух змей нуждалось в постоянном руководстве свыше, каковое Перуджино властителю исправно обеспечивал. Его астрологические прогнозы отличались гармонией лести и яда. Все, что бы ни требовалось подесте, звезды благословляли – устами Бенвенутти – и сулили градоначальнику неизменные выгоды. Астролог уверял, что звезды выписывают на небе извечный девиз алхимиков «Plus ultra» – «Все время вперед!» – и этот знак нельзя толковать двояко. Звезды умолчали подесте об одной лишь малости: что коварные герцоги Галеаццо решили заключить иной союз, против Падуи – с венецианскими дожами, что гонцы уже захлестали насмерть коней, тайно, по ночам, перевозя шифрованные записки меж двумя городами-государствами, и что небольшое мобильное войско, составленное миланцами из наемников с севера, уже ходко пылит в сторону Падуи с весьма недобрыми намерениями… За день до прихода роты миланских наемников Перуджино Бенвенутти исчез из флигеля, который даровал ему наивный подеста – будто испарился в струйку дыма с раскаленного тигля. Только такую картину – дымящийся тигль – и застал подеста в главной комнате флигеля, когда самолично выломал дверь, дабы «попенять» Бенвенутти за криво составленный гороскоп на ближайший месяц. Месяц, когда светила обещали, по слащавым перепевам Бенвенутти, укрепить союз Падуи и Милана до второго пришествия, начался с появления швейцарских наймитов на неприспособленных к открытым битвам улицах Падуи. Когда немолодому подесте механизмоподобные швейцарцы безо всякого уважения выкрутили руки, чтобы волочь в тюрьму, он понял, что Перуджино Бенвенутти звезды, на деле, подали другой сигнал…

…У Таисии Панасенко вошло в привычку зазывать в свой кабинет юного Бронислава Бареткина, когда он приходил на занятия химического кружка. Его, чтобы не создавать дыр в штатном расписании, вести директриса пригласила свою приятельницу, зачуханную педагогичку из средней школы, довольную свалившейся на нее синекурой больше некуда. За неожиданную милость химичка усердно доносила начальнице обо всем, что творилось во Дворце, и чего якобы не знала сама Панасенко. Гранд-дама потчевала Броню хорошим по тем временам чаем «со слоном» и с улыбкой, которая самой директрисе казалась мягкой, ласковой и материнской, расспрашивала о семье, о папиной работе, о маме, которую Таисия Панасенко уважительно называла коллегой по руководящей работе – и всегда передавала ей приветы и поздравления к праздникам. Маму Бареткину папа Бареткин могучим рывком перетащил из детского садика завучем по воспитательной работе в английскую спецшколу. Броня рассказывал со встречной, сладкой и непроницаемой улыбкой. Таисия Панасенко, понятное дело, хотела заручиться поддержкой Бареткина «на случай» – и ей казалось, что через этого толстого межеумка она плавненько входит в золотую семью Харькова. Бронина любезность и вежливость казались Таисии Панасенко, ярой дочери простого украинского народа, признаком дурачины. Они-то и ввели директрису в необъяснимое заблуждение… и ее информаторша сваляла дурака. Мартовским утром 1988 года в директорском кабинете противно скрипнула дверь, и вошедшие молодчики синхронно сунули Таисии Панасенко под нос кумачовые корочки, а потом стали наперебой, играя в «злого» и «доброго» следователя, задавать одинаково неприятные вопросы: куда девалась государственная дотация, выписанная Государственным комитетом СССР по народному образованию Харьковскому ДСШ, как одному из десяти лучших учреждений дополнительного образования страны, на установку в студии информатики списанных из НИИ компьютеров? Приобретен ли хоть один компьютер Харьковским ДСШ? Имеется ли какая-то связь между тем, что до сих пор ни один компьютер Харьковским ДСШ не закуплен, хотя деньги выделены к началу текущего учебного года, то есть шесть месяцев назад, и тем, что на дачном участке Таисии Панасенко осенью вырос фундамент и первый этаж скромного дачного домика из белого кирпича – и, судя по тому, что строительство до тепла законсервировано, над первым предполагается второй этаж?… Отвечая на вопросы, как сомнамбула, Таисия Панасенко крутила в голове лишь одно: «Кто же капнул? Кто? Кто?!». Не раз и не пять она вспомнила, что план и смета на строительство домика лежали у нее на столе неубранными, пока она поила Броню Бареткина чаем. Но допустить, что мальчик из интеллигентной семьи разобрался, что это такое, да понял про утайку кое-какой – мизерной, право слово! по сравнению с иными хищениями! – доли социалистической собственности на строительство дачки, да понес свои догадки куда надо… Откуда узнали? – вопросила она у сотрудников отдела со свистящим – точно факир убаюкивает кобру – названием, подавшись вперед, рухнув грудью на стол. Был сигнал бдительного советского гражданина, – многозначительно ответили ей. Панасенко на куски рвалась от противоречий. То ей казалось, что, кроме Бареткина, решительно некому ее заложить, то, наоборот, что на это способен весь персонал Дворца, включая ее тишайшую приятельницу, только не младой Броня… И не дано ей было узнать, ни в кабинете, который пребывал в статусе «ее кабинета» последние томительные минуты, ни в другом кабинете, построже и посуше, ни в камере предварительного заключения, что сигнал был на деле приказом «сверху». И поступил непосредственно от Георгия Потаповича Бареткина. После того, как с ним поговорил сын, пришедший домой с занятий.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное