Елена Осокина.

Небесная голубизна ангельских одежд



скачать книгу бесплатно

Начиная индустриализацию при пустых золотых кладовых[293]293
  Оставшихся к концу 1928 года драгоценных металлов и валюты на сумму 131,4 млн руб. не хватило бы, даже чтобы покрыть дефицит внешней торговли будущего хозяйственного года (Осокина Е. Указ. соч. С. 72–73 и табл. 3).


[Закрыть]
, советское руководство рассчитывало оплатить ее за счет советского экспорта сельскохозяйственного сырья и продовольствия, однако эта надежда не оправдалась. В 1929 году после краха Нью-Йоркской биржи западный мир потряс экономический кризис. Конъюнктура мирового рынка не благоприятствовала развитию советской внешней торговли. В советском экспорте преобладало сырье, цены на которое катастрофически падали, а в импорте – машины и оборудование, цены на которые росли[294]294
  Даже советская официальная опубликованная таможенная статистика показывает резкий дефицит внешней торговли СССР, то есть преобладание расходов на импорт над доходами от экспорта. Однако есть основания полагать, что положение было более тяжелым. Данные Госплана СССР о динамике валютной выручки по экспорту за 1928/29–1935 годы и данные Госбанка о выполнении валютного плана экспортными организациями свидетельствуют, что реальная выручка от экспорта составляла лишь половину, а то и треть ожидаемых валютных доходов, то есть доходов, которые советское государство могло бы получить, если бы экспортные цены остались на уровне докризисного 1928/29 года. В 1929/30 хозяйственном году подобная «недовыручка» по экспорту составила порядка 125–160 млн руб., а в 1931–1933 годах – порядка 600–700 млн руб. золотом. Дефицит внешней торговли достиг апогея в 1931 году. Страна оказалась в долговой яме. В соответствии с валютным балансом, подготовленным Наркомфином СССР, внешняя задолженность страны Советов на 1 октября 1926 года составила 420,3 млн руб. Всего через пять лет, к концу 1931 года, по признанию Сталина, она выросла до 1,4 млрд руб. Главным кредитором СССР до 1933 года была Германия. В погашение долга Советский Союз вывозил на продажу все золото, что добывала «гражданская» промышленность и ГУЛАГ, что скупили у населения в голодные годы первых пятилеток в обмен на продовольствие и товары магазины Торгсина, а также золото, конфискованное сотрудниками ОГПУ. По сведениям главы Наркомвнешторга А. П. Розенгольца, в 1932 году СССР вывез в Германию золота и валюты на 110 млн руб., а в 1933 году – на 170 млн руб. (Осокина Е. Указ. соч. С. 74–77 и табл. 4–6).


[Закрыть]
.

Советское руководство лихорадочно искало источники валюты для финансирования индустриализации. В золотой лихорадке не брезговали и малым, но стремились найти большую золотоносную жилу. Массовый экспорт антиквариата и художественных ценностей, в том числе и икон, в этой связи казался многообещающим[295]295
  Прямая и тесная связь между форсированием индустриализации и превращением антикварного экспорта, который начался сразу после прихода к власти большевиков, в массовый вывоз произведений искусства не вызывает сомнений. Развитие экспортного аппарата и рост объемов вывоза следовали за приступами индустриализации. Рубежным стал 1927 год. СНК СССР в декрете от 8 июня 1927 года постановил использовать все ресурсы для развития промышленности. Тогда же в июне СНК предложил Наркомторгу «организовать вывоз из СССР предметов старины и роскоши», не представляющих музейной ценности. В декабре 1927 года XV съезд ВКП(б) рассмотрел первые варианты пятилетки. Именно в это время Наркомторг обратился в СНК с проектом постановления об усилении «экспорта предметов искусства и старины». С начала 1928 года антикварный экспорт приобрел плановый характер, а в конце лета 1928 года в Госторге РСФСР была образована Главная контора по скупке и реализации антикварных вещей, сокращенно «Антиквариат». Появление «Антиквариата» не случайно совпало с принятием окончательного и амбициозного варианта первого пятилетнего плана. Создание правительственной комиссии под руководством М. П. Томского, которая тогда же, летом 1928 года, приняла решение о переходе к продаже музейных шедевров, также связано со стремительным ростом планов индустриализации. Осенью 1929 года «Антиквариат» стал всесоюзной конторой и перешел от Госторга РСФСР в ведение гораздо более властного Наркомвнешторга СССР. Более подробно см.: Жуков Ю. Сталин: Операция «Эрмитаж»; Осокина Е. Антиквариат (Об экспорте художественных ценностей в годы первой пятилетки) и др.


[Закрыть]
. Произведения религиозного искусства должны были послужить делу строительства государства безбожников.

После выхода январского постановления Совнаркома об усилении экспорта художественных ценностей Наркомпросу потребовалось около месяца, чтобы составить руководство к действию, и в конце февраля инструкция Главнауки[296]296
  Главнаука – Главное управление научными, научно-художественными и музейными учреждениями Наркомата просвещения РСФСР. Образовано в 1921 году. В 1930 году преобразовано в Сектор науки Наркомпроса РСФСР, который существовал до 1933 года.


[Закрыть]
поступила в музеи. Она сохранилась в архивах и Третьяковской галереи, и Исторического музея, и Эрмитажа, и Государственного музейного фонда: текст тот же, меняются лишь вписанные от руки названия музеев и ответственных лиц[297]297
  Экземпляр, сохранившийся в ГТГ, см.: ОР ГТГ. Ф. 8. IV. Оп. 1. Д. 60. Л. 4–6.


[Закрыть]
. Инструкция требовала отбирать на продажу наиболее ценные «как по материалу, так и по качеству» предметы. Их первичная оценка должна была быть проведена в стенах самого музея оценочной комиссией, состоявшей из его сотрудников и экспертов «по профилю», приглашенных со стороны. Состав оценочной комиссии утверждал Наркомпрос. В связи с переходом к массовому экспорту антиквариата Главнаука потребовала от музеев, которые в 1920?е годы для пополнения своих скудных бюджетов распродавали через аукционы и комиссионки ненужное им имущество и малоценные художественные произведения, прекратить всякую самодеятельную торговлю. А то ведь могут продать за рубли то, за что можно получить валюту!

Вместе с тем анализ текста инструкции позволяет сказать, что она давала музеям возможность защитить произведения, которые те не хотели отдавать на продажу. Дело в том, что январское постановление Совнаркома, которое запретило трогать основные музейные коллекции, не уточняло, что именно к таким коллекциям относится. Это давало Главнауке свободу действий. В ее февральской инструкции к основным музейным коллекциям были отнесены собрания и отдельные предметы, находившиеся как в экспозиции, так и в запасниках, которые вошли в состав музеев до и после революции путем обмена, покупки, дарения, национализации и конфискации, а также изъятые государством церковные ценности, материалы, связанные с историей данного города или местности, и вещи из основных коллекций других музеев, временно находившиеся в данном музее на хранении. Получалось, что основная коллекция – это практически все художественное содержимое музея. В список неприкосновенных не попали только переданные на временное хранение в музеи предметы из Государственного музейного фонда и Госфонда страны, если такие там были. Столь расширительное толкование основной музейной коллекции давало музеям возможность защищать практически любое произведение из своего собрания. История показала, что уловка Главнауки не смогла уберечь музеи от потери шедевров, но попытка это предотвратить заслуживает внимания.

Возглавить операцию по отбору ценностей на продажу из музеев страны Наркомпрос вначале уполномочил Михаила Петровича Кристи[298]298
  М. П. Кристи (1875–1956) родился в Керчи в семье выходцев из Македонии. Высшее образование получил в эмиграции на естественном и литературном факультетах Лозаннского университета. Член РСДРП(б). По возвращении в Россию в 1917 году был членом президиума Совета рабочих и крестьянских депутатов в Керчи. В 1918–1926 годах занимал руководящие посты, в Петроградском отделе научных учреждений и вузов, был заведующим ленинградским отделом Главнауки. В 1926 году стал зам. начальника Главнауки в Москве. Кристи возглавлял ГТГ с ноября 1928 по 1933 год и с 1934 по октябрь 1937 года, то есть фактически во время всего периода массовых продаж произведений искусства. В 1933–1934 годах директором ГТГ был А. А. Вольтер, Кристи был его заместителем. Сотрудники ГТГ с благодарностью вспоминают Кристи. Он много сделал для создания отдела древнерусского искусства. По иронии судьбы, одним из поводов к его увольнению из ГТГ в 1937 году стало слишком обширное по сравнению с советской живописью экспонирование икон. Кристи был арестован в 1937 году, но освобожден. В 1938–1948 годах служил художественным руководителем Московского товарищества художников (Гладышева Е. В. Основные направления деятельности отдела древнерусского искусства Третьяковской галереи в 1930?е годы. С. 497, сн. 12; 535).


[Закрыть]
 – в то время заместителя начальника Главнауки Наркомпроса[299]299
  Начальником Кристи был Алексей Иванович Свидерский (1878–1933) – уполномоченный СНК РСФСР по наблюдению за выделением ценностей и начальник Главискусства Наркомпроса РСФСР. Он курировал художественный экспорт с сентября 1928 до сентября 1929 года. Сын земского служащего, недоучившийся студент Петербургского университета, член партии большевиков практически с момента ее создания. Показательны должности, которые Свидерский занимал до прихода в Главискусство: в годы военного коммунизма проводил продразверстку в деревне, затем – член Особой комиссии по борьбе с хищениями и спекуляцией при ВЧК, член коллегии Наркомата рабоче-крестьянской инспекции, зам. наркома земледелия. Преданный партиец, далекий от мира искусства, отлично подходил для налаживания антикварного экспорта и преодоления сопротивления музейных работников. После Наркомпроса Свидерский был отправлен послом в Латвию (см.: Большая советская энциклопедия; Залесский К. А. Империя Сталина: Биографический энциклопедический словарь).


[Закрыть]
и без пяти минут… директора самой Третьяковской галереи[300]300
  После назначения директором Третьяковской галереи Кристи, видимо, передал функции уполномоченного Главнауки по выделению предметов искусства и старины из московских музеев В. А. Эйферту (1884–1960) – художнику, историку искусства, зам. директора ГТГ.


[Закрыть]
. Хотя за Кристи позднее закрепилось звание искусствоведа, он таковым в академическом понимании этого слова никогда не был. Художник, но прежде всего революционер и старый партиец, он по эмиграции знал и Ленина, и наркома просвещения Луначарского. На портрете работы А. М. Герасимова, написанном в 1951 году за несколько лет до смерти Кристи, тот предстает «чудесным стариком с юной душой», этаким седоусым и седобородым благодушным дедом морозом. Возможно, Кристи и был умным, веселым, молодым душой, добрым человеком, но прежде всего он был членом партии. Конец 1920?х годов стал временем, когда к руководству главными музеями страны пришли варяги – большевики, никогда ранее не работавшие в музеях, но вымуштрованные выполнять партийные приказы. Да и наверху, в самом Наркомпросе, власть переменилась. Вместо интеллигента Луначарского просвещать страну стал военный комиссар Бубнов, который пересел в кресло наркома просвещения прямо из кресла начальника Политуправления Красной армии. Назначение профессиональных партийцев на руководящие просветительские и музейные должности свидетельствовало о конце музейной вольницы. Укрепившееся сталинское руководство прибирало музеи к партийным рукам.

Согласно инструкции Главнауки, в помощь Кристи в деле распродажи музейных ценностей были назначены уполномоченные Наркомата торговли Борис Павлович Позерн[301]301
  Б. П. Позерн (1882–1939), родом из Нижнего Новгорода, из семьи врачей и до революции сам студент-медик Московского университета, больше походил на ученого, чем на военного, но в годы революции и Гражданской войны служил комиссаром Петроградского военного округа, членом реввоенсоветов Западного и Восточного фронтов. В конце 1920?х годов – секретарь Ленинградского обкома, а в 1937 году (время массового террора) – прокурор Ленинградской области. Между этими грозными обязанностями, частью которых было посылать людей на расстрел, затерлась в 1928–1929 годах должность уполномоченного по продаже произведений искусства. В публикациях Позерна иногда называют уполномоченным Наркомпроса, однако в инструкции Главнауки он фигурирует как уполномоченный Наркомторга (см.: Протасов Л. Г. Люди Учредительного собрания: портрет в интерьере эпохи. М.: РОССПЭН, 2008; Залесский К. А. Империя Сталина).


[Закрыть]
и Николай Степанович Ангарский (Клестов)[302]302
  Н. С. Клестов (1873–1941) взял псевдоним Ангарский по месту отбытия ссылки при царе. Родом из Смоленска, из семьи купца-просветителя, владельца книжного магазина. Если бы не революция, он так бы и остался Клестовым и, наверное, посвятил бы свою жизнь издательской и литературной деятельности. Сначала молодой народник, затем член РСДРП практически с момента создания партии, Ангарский даже успел познакомиться в Женеве с легендарным Плехановым. Затем – организация вооруженного восстания в 1917 году в Москве и работа в Московском Совете. После этого судьба привела Ангарского в торговлю – Кустэкспорт, директор-распорядитель Мосторга, торгпред в Литве и Греции, глава Международной книги – преемницы упраздненного «Антиквариата». Последним его назначением стала должность старшего научного сотрудника в Институте Маркса, Энгельса и Ленина. Тот факт, что партия бросила боевых партийцев на экспорт художественных ценностей, свидетельствует о серьезности намерений и крайней решительности.


[Закрыть]
, первый отвечал за музеи и пригороды Ленинграда, второй – за музеи Москвы. Представители Наркомторга получили право беспрепятственно осматривать фонды музеев. Биографии Позерна и Ангарского сродни биографии Кристи, только исход их трагичен. Оба служили интересам революции и партии. Оба были расстреляны. Позерн – за «контрреволюционную деятельность и измену Родине», 25 февраля 1939 года, Ангарский – «за работу на царскую охранку, а также немецкую и английскую разведку», 27 июля 1941 года[303]303
  Об обвинениях, выдвинутых против Клестова-Ангарского, см. спецсообщение Л. П. Берии И. В. Сталину от 29 июня 1940 года, а также протокол допроса, опубликованные на сайте «Хронос»: http://www.hrono.ru/dokum/194_dok/19400629beri.php.


[Закрыть]
. Оба реабилитированы практически сразу же после ХХ съезда партии.


Директора Третьяковской галереи разных лет (Н. М. Щекотов, А. М. Скворцов, В. А. Щусев, И. Э. Грабарь, М. П. Кристи) на открытии выставки И. Э. Грабаря 7 января 1936 года. Трем из них посвящены многие страницы этой книги. Среди них: Н. М. Щекотов, который сыграл роковую роль в разгроме отдела религиозного быта ГИМ и, как следствие, в трагической судьбе А. И. Анисимова; И. Э. Грабарь – организатор первой советской выставки икон за рубежом, соблазнявший Госторг барышами от иконного бизнеса; М. П. Кристи – сначала уполномоченный Наркомпроса по отбору ценностей на продажу из музеев страны, а затем директор галереи в период массовой передачи икон из Исторического музея в ГТГ и выдач в «Антиквариат». Государственная Третьяковская галерея


В каждом музее, подведомственном Главнауке, Кристи назначил ответственного за отбор экспортного товара. В Третьяковской галерее таким человеком стал Фридрих-Вольдемар Карлович Лехт (1887–1961). Эстонец по национальности, уроженец Тарту, талантливый сын то ли мещанина, то ли рабочего-садовника (биографы в этом расходятся), Лехт в 1914 году окончил Императорскую Академию художеств и получил диплом из рук Александра Бенуа. Однако не академическое образование Лехта привлекло Кристи, а его преданность советской власти, ведь в среде дореволюционной музейной интеллигенции сторонников большевиков было не много. Скульптор и художник, заскучавший на работе чертежника авиационного завода, Лехт нашел вдохновение в революции и активно помогал утверждению нового строя. В 1919 году, став коммунистом, он добровольцем пошел в Красную армию и сражался на фронтах до самого конца Гражданской войны. После победы большевиков Лехт активно работал в советском изобразительном искусстве и театре, был одним из учредителей Ассоциации художников революционной России (АХРР). «Похищение сабинянки» – дипломная скульптурная работа Лехта в Академии – осталась в прошлом, новый Лехт с энтузиазмом воспевал «героический реализм» социалистического строительства комбинатов, ГЭС, мостов. В начале 1920?х годов его скульптура – гигантская фигура рабочего – стояла на Красной площади на месте, где позднее возвели мавзолей. В то время Лехт возглавлял секцию изобразительного искусства Московского отдела народного образования Наркомпроса. Входил Лехт и в жюри конкурса проектов гигантского Дворца Советов, который Сталин хотел построить на месте взорванного храма Христа Спасителя. Художник Лехт был человеком советской власти. Кристи сделал верный выбор. В момент назначения его ответственным по Третьяковской галерее за отбор ценностей на экспорт Лехт был заместителем директора[304]304
  Лехт занимал этот пост с 1927 по 1932 год. Потом он был директором театров К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко и способствовал их объединению. О Лехте написаны интересные очерки: Рябухин Б. Гигантский рабочий на Красной площади // http://www.proza.ru/2009/06/26/1247; Ф. К. Лехт // http://www.maslovka.org/modules.php?name=Content&pa=showpage&pid=207.


[Закрыть]
.

Лехту следовало поторопиться. Музеи получили инструкцию Главнауки в конце февраля 1928 года, а первую партию товара требовалось предоставить уже к 15 марта. 29 февраля Лехт направил директиву Остроухову, бывшему владельцу знаменитого иконного собрания, а теперь директору Музея иконописи и живописи, филиала Третьяковской галереи. Схожие директивы ушли во все отделы галереи. В них Лехт «предлагал» за неделю провести отбор экспортного товара. Подобно фронтовым сводкам, отделы ежедневно должны были присылать Лехту информацию о количестве просмотренных и списки отобранных произведений[305]305
  ОР ГТГ. Ф. 8. IV. Оп. 1. Д. 60. Л. 2.


[Закрыть]
.

Указания Лехта были выполнены. Первая группа икон для Госторга была готова в марте 1928 года. В основном в ней были иконы, недавно поступившие в галерею из Государственного музейного фонда. О том, кому они принадлежали ранее и как попали в Музейный фонд, информации нет. В документах сохранились лишь инвентарные номера ГМФ, названия икон и оценка стоимости. Однако кроме бывших госфондовских в первой партии икон, предназначенных на продажу, оказались и три иконы из знаменитой коллекции Остроухова, находившиеся в Музее иконописи и живописи: «Сретение», «Покров Пресвятой Богородицы» и «Воскресение Христово». Все три в то время считались произведениями XVII века московского письма (прил. 2). Выбор икон из прославленной иконной коллекции на продажу знаменателен и требует осмысления.

В Музее иконописи и живописи, где находилась коллекция Остроухова, осмотр и отбор произведений искусства на экспорт проводили сами музейные работники, в том числе уполномоченный Лехт и их бывший владелец[306]306
  Кроме Остроухова и Лехта в отборе и оценке предметов на экспорт из Музея иконописи и живописи участвовали старший помощник хранителя музея А. П. Первов, помощница хранителя А. Н. Щекотова и представитель ГТГ Н. Г. Машковцев. Подписи всех пяти стоят под актом от 6 марта 1928 года.


[Закрыть]
. Представителей торговых ведомств, которые могли бы оказать давление на музейщиков, не было. Оба, Остроухов и Лехт, знали, что иконы из музея можно было не отдавать, так как все они принадлежали основной коллекции. В акте от 6 марта 1928 года они писали:

На основании пунктов 1 и 2 инструкции (Главнауки. – Е. О.), коллекции Музея Иконописи и Живописи, как находящиеся в экспозиционных залах, так и хранящиеся в запасе, являются основными коллекциями Музея. Музей оный существовал до Революции и постановлением Совнаркома от 19 декабря 1918 года, подписанным Лениным, был национализирован. Всему собранию по национализации, Отделом по делам музеев, была составлена опись и, согласно инструкции, оно ни в какой части не подлежит отбору [на экспорт] (выделено мной. – Е. О.)[307]307
  ОР ГТГ. Ф. 8. IV. Оп. 1. Д. 60. Л. 10.


[Закрыть]
.

Тем не менее Остроухов и Лехт решили отдать иконы «Сретение», «Покров» и «Воскресение» на продажу. Возможно, они искренне хотели помочь советской власти в трудную минуту. Возможно, Остроухов не особенно дорожил этими иконами, считая, что в его собрании есть более сильные варианты икон того же сюжета и времени. Но дело здесь не только в художественной значимости икон, но и в тактике, выбранной музейщиками. Подобное донкихотство в сложившихся обстоятельствах было опасно. Оно создавало, причем без особого давления со стороны торговцев, прецедент выдачи на продажу произведений искусства не просто из основного музейного фонда, а из знаменитого иконного собрания. События происходили в 1928 году, индустриализация только началась, но было ясно, что малой кровью не обойтись. Уже шла полным ходом распродажа Эрмитажа, о чем сотрудники Третьяковской галереи не могли не знать. В этих условиях в интересах сохранения музейных собраний следовало занять крайне консервативную позицию, защищая даже ненужное и малохудожественное, чтобы как можно дольше не подпускать торговцев к ценному. На счастье Третьяковской галереи и всей России, в то время на Западе не было спроса на русское искусство. Иначе, выбрав с самого начала тактику умиротворения торговцев, галерея могла повторить печальную судьбу Эрмитажа.

Вместе с иконами в марте 1928 года сотрудники Третьяковской галереи отобрали на продажу 20 серебряных окладов (прил. 3). Все оклады, за исключением, возможно, одного металлического (№ 20, прил. 3), были сняты с икон первоначального собрания П. М. Третьякова. Почти все оклады описаны Н. П. Лихачевым в каталоге иконного собрания галереи 1905 года. Среди отобранных в списке под № 19 значится и оклад с иконы «Свв. Макарий Александрийский и Макарий Египетский», которая позже была продана Ханну. В архиве галереи сохранился акт экспертизы окладов, которую провел директор Оружейной палаты Московского Кремля Д. Д. Иванов. Акт дает представление о судьбе, которая ожидала оклады после того, как они покинут стены Третьяковской галереи:

Осмотренные 7 марта 1928 г. в Государственной Третьяковской галерее ризы с икон представляют собою, по-видимому, семейный подбор и характеризуют семью, как имевшую отношение к Костроме (где сделаны некоторые из риз) и заметно обогатившуюся в 1850?х годах, к которым относятся многие ризы, при чем однако имеются отдельные образцы более раннего времени. Ни в смысле редкости типа, ни в смысле исключительного качества работы, ризы не выделяются из среднего уровня, причем те из них, которые имеют клейма XIX века, едва ли могут получить оценку более высокую, чем на вес, но ризы с клеймами XVIII века и не имеющие клейм, как более старые, а равно те рамки, которые могут быть использованы для оправы зеркал, напр., рамка с чернью, могут быть оценены дороже, как хороший экспортный товар, а венчики с эмалью также не должны быть обращены на сплав, ибо могут быть проданы дороже в виду хорошего качества работы[308]308
  ОР ГТГ. Ф. 8. IV. Оп. 1. Д. 60. Л. 9 и об.


[Закрыть]
(выделено мной. – Е. О.).

Вместе с иконами и окладами в первую группу товара, отобранного сотрудниками Третьяковской галереи на экспорт в марте 1928 года, попали и гобелены. Проводивший экспертизу Д. Д. Иванов посчитал, что они «относятся к провинциальному французскому производству XVIII века». По его мнению, стоимость гобеленов была невысока[309]309
  Список отобранных на экспорт гобеленов см. там же. Иванов считал, что их «сюжеты относятся, вероятно, к истории Энея, судя по тому, что на одном из ковров явно изображен пожар Трои и уходящий с Анхизом Эней». По его мнению, стоимость гобеленов едва ли могла превышать 5 тыс. руб. за каждый из больших ковров и тысячу руб. за междуоконный (Там же. Л. 22).


[Закрыть]
.

Бесстрастные строчки экспертных заключений директора Оружейной палаты Дмитрия Дмитриевича Иванова скрывают личную и профессиональную трагедию, которую в то время переживал этот человек и причиной которой стало разграбление российских музеев[310]310
  Д. Д. Иванов (1879–1930) занимал пост директора Оружейной палаты с 1922 по 1929 год. Потомственный дворянин, до революции сделал блестящую карьеру юриста, став директором департамента Министерства юстиции. Уже тогда, накануне мировой бойни, его волновала судьба произведений искусства. После прихода к власти большевиков он написал в Наркомпрос и попросил дать ему работу по охране памятников искусства. Его стараниями в 1920?е годы многие произведения были сохранены от уничтожения. Разорение музеев на нужды индустриализации, начавшееся в конце 1920?х годов, Иванов воспринял как крушение дела своей жизни. Будучи директором одного из главных музеев страны, он не мог не быть втянутым в массовый экспорт произведений искусства, но пока были силы и воля, Иванов боролся за сохранение национального музейного достояния. Об этом см.: Тутова Т. А. Директор Оружейной палаты Д. Д. Иванов и борьба за сохранение музейных ценностей в 1922–1929 годах // Государственный историко-культурный музей-заповедник «Московский Кремль»: Материалы и исследования. Вып. XIV. Сокровищница России: Страницы исторической биографии Музеев Московского Кремля. М., 2002.


[Закрыть]
. Дневник старейшего сотрудника Исторического музея А. В. Орешникова свидетельствует о тяжелом психологическом состоянии Иванова и о его метаниях в попытках спасти художественные ценности:

[1928 год] 11 сентября (29 августа). Заходила М. М. Постникова, смотрела икону Владимирской Божией Матери и некоторые другие; М. М. сказала, что Д. Д. Иванов стал неузнаваем: нервен, задумчив; это вчера заметил и я; он мне жаловался, что по ночам не спит, не раз повторял, что все разваливается и т. п.;

7 октября (24 сентября). Вечером пришел К. В. Крашенинников… между прочим, он рассказал о своем посещении Д. Д. Иванова, который поразил его своим растерянным видом и мрачным настроением духа.

[1929 год] 10 мая (27 апреля). …В Охотном ряду встретил Марину Михайловну Постникову, на мой вопрос о Дм. Дм. ответила, что он стал неузнаваем: раздражителен, сердит; вчера он читал в Цекубу доклад об окладе; на докладе был Н. Н. Померанцев, сказал, что характер имел антирелигиозный. Неужели Д. Д. свихнулся?![311]311
  Дневник Орешникова. Кн. 2. С. 298, 306, 353.


[Закрыть]

Д. Д. Иванов был далеко не единственным музейным работником, кто в те годы жил с ощущением краха дела всей жизни и пытался ценой сотрудничества с властью и компромисса с собственной совестью спасти свой музей от разорения. Разграбление музеев, сообщения об арестах знакомых, друзей, коллег и публикации в газетах о показательных расстрелах привели к психическому расстройству, мании преследования, боязни за судьбу семьи[312]312
  В начале декабря 1929 года Иванов попал в психиатрическую больницу, где ему удалось на время нормализовать свое душевное состояние, но после выписки действительность навалилась вновь со всей жестокостью и страхом. 12 декабря 1929 года Орешников записал в дневнике: «В 6 ? ч. поехал к Дм. Дм-чу; вид его меня поразил; просидел у них 2 ? ч., все время он говорил, что его ожидает за те пропажи в Оружейной палате за время его директорства (какие-то 3 серебряные вещицы), он будет расстрелян и т. п.; при разговоре часто его подергивало, он хватался за колени или тер ноги; несколько раз взгляд его делался страшен. Я его всячески старался развлечь разговорами, на время как будто он отвлекался, но опять им овладевал бред» (Дневник Орешникова. Кн. 2. С. 395, 398, 400–402). Иванов оставил две предсмертные записки. В одной из них он продолжал оправдываться: «Не расхищал, не продавал, не торговал, не прятал Палатских ценностей, но хаос в делопроизводстве, много промахов и ошибок» (ГАРФ. Ф. 2307. Оп. 15. Д. 25. Л. 10, 11).


[Закрыть]
. С началом репрессий в музеях Кремля, 1 декабря 1929 года Иванов был уволен с должности директора Оружейной палаты, но оставался научным сотрудником этого музея. 12 января 1930 года он покончил жизнь самоубийством[313]313
  Д. Д. Иванов бросился под поезд в Люберцах (Дневник Орешникова. Кн. 2. С. 408).


[Закрыть]
.

Готовая первая партия экспортного товара из Третьяковской галереи поступила на суд экспертов общемосковской комиссии по оценке предметов искусства и старины, которую Кристи сформировал тогда же, в марте 1928 года. Все члены этой комиссии были известными московскими специалистами. Председателем комиссии назначили Л. Н. Невского, в то время зам. директора Музея изящных искусств[314]314
  Биографических сведений найти не удалось, известно лишь, что он был художником. В 1932 году музей переименован в Государственный музей изобразительных искусств (ГМИИ). В 1937 году музею присвоено имя А. С. Пушкина.


[Закрыть]
. Кроме него в начальный состав комиссии входили директор Оружейной палаты Д. Д. Иванов (именно в качестве члена этой комиссии он и оценивал оклады и гобелены); заведующий отделом религиозного быта Исторического музея А. И. Анисимов; искусствовед Ф. Ф. Вишневский[315]315
  Возможно, Феликс Феликсович Вишневский. До революции вместе с братьями Евгением и Львом являлся совладельцем фабрики, изготовлявшей художественную бронзу и церковную утварь. В 1920?е годы был сотрудником ГИМ и Музейного отдела Главнауки (Дневник Орешникова. Кн. 2. С. 589).


[Закрыть]
; искусствовед и библиофил М. И. Фабрикант[316]316
  Михаил Исаакович Фабрикант (1887–1966) – специалист по истории старой западной гравюры и живописи, знаток советской книжной графики, профессор. Окончил юридический факультет (1912), слушатель историко-филологического факультета Московского университета. В разные годы сотрудник Румянцевского музея, ГИМ, ГТГ, МГУ, ГМИИ. Оставил обширную библиотеку по истории искусства Московскому университету. Во время описываемых событий работал в Историческом музее. См., например: Летопись Московского университета: http://letopis.msu.ru/peoples/1451.


[Закрыть]
; специалист по истории древнерусского, византийского искусства и итальянского Возрождения В. Н. Лазарев[317]317
  Виктор Никитич Лазарев (1897–1976) – искусствовед, историк западноевропейского искусства эпохи Возрождения и нового времени, византийского и древнерусского искусства, музейный деятель. В 1918–1920 годах учился на отделении истории искусства историко-филологического факультета Московского университета. Окончил аспирантуру Института археологии и искусствознания РАНИОН (1924). Преподавал в МГУ, Высшем техническом училище и др. учебных заведениях. В 1937–1949 годах – профессор и зав. кафедрой истории искусства в Московском художественном институте им. В. И. Сурикова. Профессор отделения теории и истории искусства (1942–1947, 1953–1976), зав. кафедрой истории зарубежного искусства исторического факультета МГУ (1960–1976). С 1925 года в ГМИИ: хранитель отдела итальянской живописи, зав. картинной галереей, зав. отделом феодализма, зам. директора по научной части (1935–1937), консультант (1937–1942). Один из создателей Института истории искусств АН СССР. См.: Гращенков В. Н. В. Н. Лазарев. К семидесятилетию со дня рождения // Византийский временник. Т. 29. М., 1969.


[Закрыть]
; а также А. М. Скворцов, зам. директора Третьяковской галереи и заведующий отделом живописи XVIII – первой половины XIX века[318]318
  Александр Митрофанович Скворцов (1884–1948) – музейный работник, историк искусства XVIII–XIX веков. После окончания реального училища и Московского археологического института в 1913 году поступил на службу в ГТГ, где работал до декабря 1930 года, занимая вначале административно-хозяйственные должности, а затем должности помощника хранителя (1917), старшего хранителя (1920), зав. отделом живописи XVIII – первой половины XIX века (1923–1925), зам. директора и ученого секретаря. Периодически временно исполнял обязанности директора ГТГ. Член правления и Ученого совета ГТГ. В 1919–1930 годах руководил комплектованием иконной коллекции ГТГ. В декабре 1930 года был уволен из галереи. Работал также в Румянцевском музее (1914–1915). См.: Гладышева Е. В. Указ. соч. С. 500, сн. 29.


[Закрыть]
. В комиссии состоял и Н. В. Власов, искусствовед и работник Госторга, а впоследствии эксперт-оценщик и зам. директора антикварного магазина № 15 «Торгсин» и эксперт конторы «Антиквариат»[319]319
  Николай Васильевич Власов (1893–1965) в начале 1930 года работал в штабе бригады по учету и выделению музейных ценностей на экспорт при правительственной комиссии Хинчука, не раз выезжал на места по заданию «Антиквариата» для отбора ценностей. Присутствовал на аукционе фирмы «Герман Балл», где в сентябре 1930 года продавали французское серебро и табакерки из русских собраний. Частый, но не желанный гость московских музеев. Орешников не раз поминал приходы Власова в ГИМ (Дневник Орешникова. Кн. 2. С. 346, 353 и др.). В ОР ГТГ есть фонд Власова.


[Закрыть]
. Состав этой комиссии Кристи согласовал с Мосторгом.

Собрания общемосковской комиссии экспертов проходили по месту работы ее председателя в музее на Волхонке, но для осмотра ценностей, отобранных на продажу, искусствоведы комиссии выезжали на места согласно календарному плану работ. 23 апреля 1928 года пришла очередь Третьяковской галереи. Осмотрев первую партию экспортного товара, комиссия[320]320
  Акт комиссии подписали Невский, Иванов, Анисимов, Власов, Скворцов. В составе этой комиссии работал также зам. директора Оружейной палаты Кремля В. К. Клейн.


[Закрыть]
внесла коррективы. По сути, они представляли компромисс интересов музейных и торговых ведомств. Три из ранее отобранных госфондовских икон комиссия решила оставить в галерее (прил. 2), однако цены на остальные иконы, как правило, были понижены по сравнению с первоначальными оценками экспертов Третьяковки (прил. 2). Кроме того, комиссия постановила оставить в галерее два серебряных оклада из отобранных на экспорт (прил. 3)[321]321
  Согласно акту, экспортными были признаны 19 окладов, еще два были оставлены в ГТГ. Таким образом, вместо 20 окладов, которые были первоначально отобраны на экспорт, речь идет о 21 окладе (ОР ГТГ. Ф. 8 IV. Оп. 1. Д. 60. Л. 21).


[Закрыть]
. Оклады, предназначенные на продажу, комиссия оценила на вес из расчета 5 коп. за грамм серебра. Оценка оклада с чернью была в два раза выше, 10 коп. за грамм[322]322
  В 18 окладах оказалось 6 кг 975 г серебра на сумму 348 р. 75 коп. В окладе с чернью веса было 352 г на сумму 35 р. 20 коп.


[Закрыть]
. Все пять гобеленов были признаны годными на экспорт и оценены в 25 тыс. руб. Именно гобелены определили стоимостную весомость всей экспортной партии, состоявшей из 4 икон, 19 окладов и 5 гобеленов и оцененной в 25 683 руб. 25 коп.[323]323
  ОР ГТГ. Ф. 8 IV. Оп. 1. Д. 60. Л. 21.


[Закрыть]
В акте комиссии ничего не было сказано о судьбе трех икон из коллекции Остроухова.

Главной целью распродажи художественных ценностей было получить средства для индустриализации, поэтому уместно обсудить цены, установленные экспертами. Оценка серебра в окладах представляется довольно высокой в сравнении со скупочными ценами на серебро в магазинах Торгсина, который в период 1931–1935 годов продавал населению продовольствие и ширпотреб в обмен на золото, серебро, бриллианты и другие валютные ценности. В одном из архивных документов рассказана история о том, как в октябре 1933 года неизвестный гражданин принес в Торгсин ризу с иконы весом около 3,5 кг. Торгсин не имел права принимать церковные ценности, так как они были национализированы и, значит, уже принадлежали государству, однако в этом случае Торгсин взял серебро, вызвав негодование местного отделения ОГПУ[324]324
  Осокина Е. Золото для индустриализации: Торгсин. С. 120.


[Закрыть]
. Гражданин получил 48 руб. 47 коп., то есть около 1,4 копейки за грамм серебра[325]325
  Торгсин начал скупать у населения серебро в декабре 1932 года и первоначально платил собственникам 1,5 коп. за грамм чистоты (Осокина Е. Указ. соч. С. 118–127).


[Закрыть]
. Мировые цены на серебро также были ниже цен, установленных на церковное серебро экспертами общемосковской комиссии. По котировке Нью-Йоркской биржи в октябре 1932 года стоимость килограмма чистого серебра в рублевом эквиваленте составляла 18 руб. 66 коп., то есть меньше двух копеек за грамм чистоты. В последующие годы мировые цены на серебро быстро росли, но не достигли уровня цен экспертов общемосковской комиссии. Так, по котировкам Лондона на 24 ноября 1934 года килограмм серебра в рублевом эквиваленте стоил около 20 руб. 50 коп., то есть около 2 копеек за грамм чистоты[326]326
  Осокина Е. Указ. соч. С. 125.


[Закрыть]
. Хотя между оценкой окладов московскими экспертами, сделанной в 1928 году, и скупочными ценами Торгсина и ценами мирового рынка 1932–1934 годов около 4–5 лет, их разрыв следует признать существенным.

В начале ХХ века в условиях начавшегося ажиотажного спроса в России на произведения древнерусского искусства «расхожий» иконный товар стоил копейки или десятки рублей, хорошая икона – сотни, а уникальная – тысячи[327]327
  Стоимость икон, которые до революции Исторический музей купил на торгу или у частных лиц, колебалась от 50 копеек до нескольких сотен рублей (Хотеенкова И. А. К истории отдела древнерусской живописи Государственного Исторического музея. С. 405).


[Закрыть]
. Цены в 250, 150, 100 и даже 50 руб., установленные московскими экспертами на иконы, отобранные на продажу из Третьяковской галереи, могут показаться низкими, хотя в компетентности комиссии не приходится сомневаться. В первую очередь это свидетельствует о том, что выбранные на продажу иконы не были шедеврами древнерусской живописи. Однако низкие цены сами по себе не являются доказательством того, что выбранные иконы были бросовым товаром или фальшивками. Анализу цен, которые устанавливали на иконы музейные эксперты и работники «Антиквариата», посвящена специальная глава этой книги[328]328
  См. гл. «Фальшивки за копейки?».


[Закрыть]
. В данный момент, забегая вперед, следует сказать, что после революции в условиях отсутствия серьезного спроса на иконы как на внутреннем, так и на внешнем рынке советским экспертам и продавцам приходилось соизмерять желаемое с возможным. Цены, установленные на иконы Третьяковской галереи в 1928 году, соответствовали ценам того времени на добротный иконный «товар»[329]329
  Для сравнения приведу данные о зарплате в стране. В среднем по 17 отраслям промышленности месячная зарплата составляла около 71 руб., при разбросе около 100 руб. в отраслях машиностроения и 42 руб. в льнообработке (Ильюхов А. Как платили большевики: Политика советской власти в сфере оплаты труда в 1917–1941 гг. М., 2010. С. 408). В начале 1930?х годов месячная зарплата учителей начальной и средней школы составляла от 100 до 130 руб., средний и младший медперсонал получал 40–50 руб. в месяц (Осокина Е. За фасадом «сталинского изобилия». Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации, 1927–1941. М., 2008. С. 174). Таким образом, цены, установленные комиссией на иконы ГТГ, превышали среднемесячную зарплату в СССР того времени.


[Закрыть]
.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21