Елена Осокина.

Небесная голубизна ангельских одежд



скачать книгу бесплатно

Дело медленно, но двигалось. Весной 1927 года идея выставки получила одобрение наркома просвещения Луначарского[582]582
  См. письмо Луначарского от 30 марта 1927 года. ОР ГТГ. Ф. 106. Д. 16761.


[Закрыть]
, и в начале лета коллегия Главнауки Наркомпроса дала добро[583]583
  Коллегия Главнауки рассмотрела доклад Грабаря на заседании 6 июня 1927 года. Главнаука не возражала против продажи части выставленных икон, оговорив, что «для реализации могут быть отобраны только те иконы музейного значения (! – Е. О.), которые не могут быть использованы для экспозиции в наших музеях» (ОР ГТГ. Ф. 106. Д. 16759). О роли Грабаря в подготовке выставки см. также: Salmond Wendy R. How America discovered Russian icons // Jefferson J. A. Gatrall and Douglas Greenfield, eds. Alter Icons. The Russian Icon and Modernity. Pennsylvania State University Press. 2010.; Пятницкий Ю. А. Древнерусские иконы и антикварный мир Запада.


[Закрыть]
. Были готовы и договор, и список предварительных расходов[584]584
  ОР ГТГ. Ф. 106. Д. 16778.


[Закрыть]
. Открыть выставку Грабарь планировал в сентябре, но, несмотря на одобрение музейными властями и то, что расходы оплачивали немцы, выставка тогда не состоялась. Видимо, отсутствовал главный спонсор: в 1927 году особой заинтересованности у советского руководства в этой выставке не было. Поэтому закономерно, что советская выставка русских икон на Западе состоялась не в нэповском 1927?м, а в сталинские 1929–1932 годы – время форсирования индустриализации и массового экспорта художественных ценностей из СССР. Именно тогда у выставки появился покровитель гораздо более влиятельный, чем франкфуртский институт, – сталинское руководство, оказавшееся в тисках острейшего валютного кризиса. Нужда в валюте решила все. После того как вместо ВОКС[585]585
  Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (ВОКС) – советская общественная организация. Основана в 1925 году. В 1958 году преобразована в Союз советских обществ дружбы.


[Закрыть]
в 1928 году выставкой заинтересовался Госторг, идеи и планы стали воплощаться в жизнь, а предполагаемое турне стремительно расширилось.

Наряду с центрами антикварных аукционов, Парижем[586]586
  Выставку икон в Париже предполагали открыть на Рождество, 25 декабря 1930 года. Свое содействие в организации предлагало общество «Икона», основанное русскими эмигрантами в Париже. Однако эти планы не осуществились. Грабарь хотел отправить выставку также и в Рим. См.: Грабарь И. Письма. С. 227; 366–367, сн. 288; 371, сн. 6.


[Закрыть]
и Лондоном, а также более скромными европейскими столицами, Берлином и Веной, разговор пошел об отправке икон туда, где, по убеждению организаторов, водились по-настоящему большие деньги и щедрые коллекционеры, – в Соединенные Штаты Америки.

Так выставка стала слугой двух господ. Ее устроители, Наркомторг и Наркомпрос, представляли одно советское правительство, но должны были преследовать противоположные цели. Торговцы видели в выставке рекламу товара и требовали показать как можно больше шедевров, лелея надежду кое-что продать с самого показа или по соседству с ним. Просвещенцы должны были стоять на страже национального художественного достояния и пропагандировать исключительно культурные и научные задачи: познакомить Запад с недавно сделанным в России открытием мирового масштаба – древнерусским искусством. Однако, как покажет дальнейший рассказ, грань между торговцами и просвещенцами в реальной жизни часто стиралась. Острый валютный кризис, в который советское руководство ввергло страну на рубеже 1920–1930?х годов, намертво связал коммерческие и научно-просветительские задачи выставки: только благодаря кровной заинтересованности в выставке торговцев просвещение Запада состоялось, но достижение мировой славы русской иконы оказалось чревато риском распродажи музеев.

Идеи реализуются в жизнь энергией конкретных людей. Заграничная выставка икон готовилась неспокойным триумвиратом искусствоведов Игоря Эммануиловича Грабаря и Александра Ивановича Анисимова, а также торговца Абрама Моисеевича Гинзбурга, первого председателя «Антиквариата»[587]587
  Со стороны Главнауки в комитет выставки входили Грабарь, Анисимов и его заместитель в ГИМ Силин, знаток иконописи, коллекционер, а до революции владелец магазина икон и церковной утвари в Москве. Участие Силина в подготовке выставки, однако, было коротким – оно в декабре 1928 года оборвалось неожиданной смертью. В документах об отправке икон в Берлин упоминается и «представитель выставочного комитета Наркомпроса С. П. Григоров», который участвовал в упаковке икон (ГАРФ. Ф. 2307. Оп. 14. Д. 18. Л. 2). Госторг в комитете представлял Т. И. Сорокин. Его фамилия часто встречается в документах, но о нем самом известно мало. Осенью 1929 года, когда две специальные комиссии подряд, вначале Эйсмонта, а затем Наговицына, проверяли деятельность «Антиквариата», Гинзбург был обвинен в привлечении к работе «спекулянтов». Среди них был назван и «миллионер Сорокин». «На самом деле, – писал, оправдываясь, Гинзбург, – этот Сорокин является старым подпольщиком, которого хорошо знает тов. Ангарский, сидевший с ним в тюрьмах, и который стоял во главе военно-революционной организации в Харькове в 1905 и 1906 гг. Политэмигрант, бежавший за границу в 1907 г., студент Сорбоны (так в документе. – Е. О.) – никаким миллионером не бывший и не являющийся таковым и в настоящее время» (РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 2740. Л. 77 об.; ОР ГТГ. Ф. 106. Д. 529). Вздорнов без ссылки на источник приводит и другие факты биографии Сорокина, а именно что тот был родственником Ильи Эренбурга и долгое время работал во Франции (Реставрация и наука. С. 110). Кроме этих главных лиц, в подготовку выставки оказались вовлечены многие другие сотрудники Наркомпроса, музеев, ЦГРМ и «Антиквариата».


[Закрыть]
.

В первые послереволюционные годы Грабарь был связующим звеном между советской властью и музейной интеллигенцией, теперь, в конце 1920?х годов, он стал «связным» между музейными работниками и торговцами. К этому времени позиция Грабаря уже существенно отличалась от его более раннего видения выставки. Перемены в стране произошли огромные. Укрепившееся сталинское руководство, начав форсировать промышленное развитие при отсутствии необходимых на то золотовалютных средств, лихорадочно искало экспортные ресурсы. Именно в это время, 8 августа 1928 года, Грабарь написал в Госторг[588]588
  Письмо см.: ОР ГТГ. Ф. 106. Д. 527. Л. 1–2. В мае – июне 1928 года, всего за несколько месяцев до того, как Грабарь написал в Госторг, в Брюсселе прошла выставка русского искусства «Art Russe: Ancien et Moderne», которая была проведена русскими эмигрантами и западными антикварами. В разделе древнерусского искусства было выставлено 103 произведения, в том числе и иконы. Возможно, эта выставка подтолкнула Грабаря к решительным действиям. В октябре 1928 года там же в Брюсселе с ажиотажем прошла аукционная распродажа коллекции Отто О’Меары, в составе которой было около 500 предметов древнерусского искусства, в том числе и иконы. Собственник собрал коллекцию в 1920?е годы, когда находился с женой в России. Интересно, что примерно за год до аукциона, в июне 1927 года, Отто О’Меара предложил Улофу Ашбергу объединить их коллекции икон. Аукцион проходил уже после того, как Грабарь написал в Госторг и «Антиквариат», поэтому не мог влиять на содержание его писем. Тем не менее ажиотаж вокруг аукциона мог обнадежить красных купцов. Каталог аукциона см.: Collection de Mr. Otto O’Meara et de Mme, nee Moselli. Bruxelles, 1928. О выставке и аукционе см.: Пятницкий Ю. А. Указ. соч. С. 322–323.


[Закрыть]
. Из письма следует, что он считал своим долгом указать на промахи Госторга в деле реализации за границей музейных ценностей, особенно икон. По его мнению, Госторг продавал товар задешево. Грабарь поучал торговцев:

Русская икона стоит сейчас в центре внимания европейского искусствоведения не потому, что она русская, а потому что в изучении ее заключается, как кажется, единственная надежда пролить луч света на самую темную эпоху общеевропейской живописи, раннее средневековье: ожесточенные религиозные распри и лихорадочная смена культур привели к гибели почти всей живописи X–XIII веков в Западной Европе, тогда как консервативная Русь сохранила образцы своего живописного стиля с древнейших времен. Нечто в этом роде должно было производиться в области искусства во всей Европе.

Русская икона могла помочь восстановить картину эволюции живописи Средневековья. Поскольку ни один музей мира за пределами России не имел представительных коллекций русских икон[589]589
  О формировании собраний русских икон в западных музеях см.: Пятницкий Ю. А. Указ. соч. С. 314–317; а также очерк в послесловии к этой книге.


[Закрыть]
, рассуждал Грабарь, круг потенциальных покупателей был огромен. Необходимо было лишь заинтересовать научные и музейные круги, подняв общеевропейскую дискуссию о значении русской иконы. Возбудить научные споры должна была заграничная выставка. План Грабаря и состоял в том, чтобы сделать выставку как можно более научной – демонстрировать в залах процесс расчистки икон, читать научные доклады и популярные лекции, публиковать научные сборники, где российские и западные искусствоведы вместе создавали бы образ русской иконы как произведения мирового искусства. Этим, кстати сказать, обеспечивалось ведущее участие в выставке самого Грабаря и его реставрационных мастерских. Создание научного авторитета русской иконе, по мнению Грабаря, должно было послужить залогом высоких цен на антикварном рынке. Открывались захватывающие коммерческие перспективы. Во-первых, потому что Россия, по утверждению Грабаря, монопольно владела «залежами» икон. Во-вторых, потому что мировые рыночные цены на русские иконы пока еще не сложились, и если Госторг не испортит все дело, продавая иконы задешево, то Советская Россия будет диктовать условия миру. По смыслу этого письма ясно, что научно-просветительский успех выставки служил предпосылкой для реализации коммерческих перспектив[590]590
  В письме Грабаря есть и идея о вывозе копий наиболее ценных древнерусских икон, которая, как и многие другие из его идей, вскоре будет реализована (ОР ГТГ. Ф. 106. Д. 527. Л. 1).


[Закрыть]
. В этой связи вряд ли можно согласиться с теми исследователями, которые считают, что распродажа выставки не состоялась по причине ее научного и культурного триумфа. Как свидетельствует письмо Грабара, с самого начала даже те организаторы выставки, которые по роду деятельности призваны были охранять национальное художественное достояние, делали ставку на ее научный успех как фактор успешной распродажи антикварного товара.

В сентябре 1928 года Грабарь написал еще одно, теперь уже ставшее печально знаменитым письмо – на сей раз главе новосозданного «Антиквариата» А. М. Гинзбургу. В отличие от предыдущего письма в Госторг в этом уже не было ни слова о научном значении русской иконы, а только деловые предложения по созданию иконного рынка:

Осведомившись о намерении Наркомторга поставить в широком масштабе (! – Е. О.) дело реализации на западных рынках наших богатых иконных фондов, я, в качестве человека, всю жизнь занимающегося русским искусством и знающего его не только со стороны идеологической, но и со стороны представляемой им материальной ценности[591]591
  Симптоматично, что Грабарь забыл упомянуть о художественной ценности икон.


[Закрыть]
, позволяю себе обратить внимание Наркомторга на следующие моменты, могущие ускользнуть (! – Е. О.) от руководителей этим делом, но, с моей точки зрения, чрезвычайно важные для правильной постановки коммерческой стороны предприятия.

Отметив, что ни в Европе, ни в Америке иконного рынка нет, а есть только случайные сделки, Грабарь предлагал на время прекратить всякую продажу икон за границу.

Паузу в распродажах Игорь Эммануилович советовал использовать для «муссирования» русской иконы и создания моды на нее посредством издания иллюстрированных книг на иностранных языках и организации выставок в Берлине, Париже, Лондоне и Нью-Йорке. Если в 1926 году во время переговоров с Западом Грабарь вел речь не о продаже экспонатов, а только об обмене икон на произведения из западных музеев, то в этом письме 1928 года он бросил «Антиквариату» кость, сказав, что «выставка должна была состоять как из экспонатов высшего музейного порядка, подлежащих возвращению обратно, так и из образцов также высокого музейного значения, могущих быть по закрытии выставки, но не во время ее функционирования, реализованными…» Грабарь считал продажу экспонатов непосредственно с выставки вредной, но вредной прежде всего для коммерческой постановки дела. В спешке продав малое, можно было потерять гораздо больше. Выставка должна была стать не ярмаркой, а мощным катализатором массового интереса к иконам, а вместе с ним и катализатором массового спроса. Для увеличения числа икон древнейших эпох их следовало купить на частном рынке. По мнению Грабаря, для этих нужд было достаточно ассигновать 10 тыс. руб., которые принесли бы прибыли «тройное количество, притом в валюте»[592]592
  Грабарь И. Письма. С. 179–180.


[Закрыть]
. Звучит скромно, если учесть, что месяц назад в письме в Госторг Грабарь обещал десятикратный рост цен на русские иконы в результате триумфального шествия выставки по Европе[593]593
  ОР ГТГ. Ф. 106. Д. 527.


[Закрыть]
.

Художник и искусствовед Игорь Эммануилович Грабарь, безусловно, понимал какое огромное художественное и научное значение будет иметь выставка русских икон на Западе. Кто-то даже может сказать, что по-коммерчески деловые письма Грабаря были лишь разговором на понятном торговцам языке, стремлением заинтересовать спонсора, чтобы помочь художественной выставке состояться, а то и вовсе расчетом показать миру величие русской иконы и тем самым спасти российские музеи от распродажи[594]594
  Так, Вздорнов пишет: «…руководители всех дел, связанных с расчисткой русской иконописи и ее музеефикацией, видели в зарубежной выставке возможность ознакомить культурную Европу с одним из величайших художественных открытий ХХ века и тем самым скрытую возможность легализовать икону как национальное достояние России, чтобы не допустить распродажи вещей. Несмотря на очевидный риск, дальнейшее развитие событий показало верный расчет именно второго участника выставки (ЦГРМ. – Е. О.)» (Вздорнов Г. И. Реставрация и наука. С. 108. Об этом же см.: Иконы Вологды XIV–XVI веков. С. 29). Риск действительно был, и немалый, но выставку от распродажи спасли не дальновидность Грабаря, а мировой кризис, дефицит наличных денег на Западе и отсутствие рынка на русские иконы в начале 1930?х годов. Если бы покупатель с деньгами в то время нашелся, то ни научное значение, ни триумф выставки не помогли бы спасти иконы от распродажи.


[Закрыть]
. Однако чрезмерное стремление Грабаря услужить торговцам настораживает. Перефразируя одного из героев Евгения Шварца, можно сказать, что беда состояла не в том, что Игорь Эммануилович Грабарь вынужден был приспосабливаться к новым условиям жизни, а в том, что он метил в первые ученики. Современница Грабаря, искусствовед и хранитель Эрмитажа Антонина Николаевна Изергина, вспоминая то сложное время, метко заметила: «Все мы танцевали под его музыку, но некоторые при этом старались понравиться затейливыми фигурами»[595]595
  Изергина А. Н. Воспоминания. Письма. Выступления. Кн. вторая. СПб.: Государственный Эрмитаж, 2009. С. 243.


[Закрыть]
.

Факты свидетельствуют о том, что планы Грабаря о «реализации на западных рынках наших богатых иконных фондов», которыми он манил Госторг, не были лишь словом или тактическим ходом. Именно при содействия Грабаря осенью 1928 года, то есть практически в то же время, когда он писал Гинзбургу, Госторг продал более полусотни икон шведскому банкиру Улофу Ашбергу. Реставрация и расчистка купленных икон были проведены в Москве, вероятно в реставрационных мастерских самого Грабаря[596]596
  Abel U., Moore V. Icons. P. 11.


[Закрыть]
. По возвращении в Швецию после встречи с Грабарем Ашберг дал интервью одной из стокгольмских газет, в котором сказал, что в ближайшем будущем собирается открыть общедоступный музей в Париже на базе своей иконной коллекции. Этот музей будет также работать как информационный центр, где русские эксперты будут встречаться с кураторами западных музеев, коллекционерами и художниками[597]597
  Ibid. Р. 12.


[Закрыть]
. Госторг с помощью Грабаря рвался на парижский антикварный рынок, а авансом Ашбергу за участие в этом предприятии было содействие в покупке икон и их реставрация в Москве[598]598
  Такого же мнения придерживается и Ю. П. Пятницкий (Указ. соч. С. 326).


[Закрыть]
. На это намекал и сам Ашберг в одном из писем того времени: «Комиссия, которая дает разрешение на вывоз (произведений искусства. – Е. О.) за рубеж, колебалась, но подчинилась приказу свыше»[599]599
  Abel U., Moore V. Icons. Р. 11.


[Закрыть]
.

Понимал ли Грабарь, что, способствуя созданию спроса на русские иконы на Западе в момент острейшей нужды советского руководства в валюте, затевает опасную игру? В 1928 году, когда Грабарь писал письма в Госторг и в «Антиквариат», массовый экспорт художественных ценностей был еще в самом начале, и музейщики могли всерьез не верить в возможность продажи главных художественных шедевров страны. Но пройдет всего два-три года, и Эрмитаж навсегда потеряет десятки лучших своих картин. Если бы к тому времени план Грабаря был реализован и на Западе нашлись состоятельные ценители русских икон, то продажа шедевров Древней Руси стала бы лишь вопросом цены.

Коммерческие советы Грабаря не ограничились иконами. В начале 1930 года он написал записку по вопросу общей постановки антикварного дела в СССР[600]600
  ОР ГТГ. Ф. 106. Д. 15814. Л. 1. Документ не имеет даты. Датируется исходя из содержания.


[Закрыть]
. По сути это был крик отчаяния от проведенного в конце мая – начале июня 1929 года аукциона Лепке в Берлине, где распродавали произведения искусства из «ленинградских музеев и дворцов». Отчаяние, однако, было вызвано не фактом распродажи, а тем, как бездарно «Антиквариат» поставил дело. Грабарь предлагал конкретные меры, но не для того, чтобы прекратить, а чтобы усовершенствовать продажи, так, чтобы в следующий раз можно было бы продать и картину «мастера 16 века Лоренцо Лотто из собрания Эрмитажа», которую не удалось продать у Лепке, и избежать «неудачи с реализацией картин Гюбер Робера», случившейся на том же аукционе. Грабарь, в частности, предлагал провести «полную чистку» заграничного аппарата «Антиквариата» и привлечь «исключительно советских спецов высокой квалификации, доказавших за 12 лет революции свою преданность советской власти». А кто, как не сам Грабарь, лучше всего подходил под это определение?

Игорь Эммануилович Грабарь был одним из главных организаторов первой советской зарубежной выставки икон, и если он, представитель интеллигенции, художник и искусствовед, недавний директор Третьяковской галереи, столь горячо и явно радел за распродажу икон, то, может, и есть доля правды в утверждениях тех исследователей, которые считают, что просветительские задачи выставки, как и участие Наркомпроса в ее организации, являлись второстепенными, а то и вовсе служили лишь прикрытием, за которым скрывалась единственная и истинная цель – продавать[601]601
  Этого мнения придерживаются те авторы, которые пишут о провале выставки, считая, таким образом, ее коммерческие задачи первостепенными. Ю. А. Пятницкий, например, пишет, что Грабарь выступал «научным прикрытием» коммерческого предприятия, которым являлась выставка. Именно из?за коммерческого провала выставки, по мнению Пятницкого, Грабарь вынужден был уйти из ЦГРМ (Пятницкий Ю. А. Указ. соч. С. 330, 339). Однако представляется, что причины ухода Грабаря были гораздо более серьезны – надвигавшиеся репрессии в связи с опалой Анисимова. Грабарь ушел из ЦГРМ формально добровольно в 1930 году, накануне ареста Анисимова, с которым его связывали долголетние и тесные профессиональные отношения. Не стоит забывать, что, уйдя из ЦГРМ, Грабарь получил от Наркомпроса высокую персональную пенсию.


[Закрыть]
. Однако все же с этим утверждением трудно полностью согласиться. Кроме Грабаря в организации выставки участвовали и другие ведущие искусствоведы, реставраторы, исследователи древнерусского искусства. И хотя некоторые из них допускали возможность продажи икон, а то и точно знали, что такая продажа предполагается во время выставки, все же не принимать во внимание их научные интересы, профессиональную гордость за собственную работу по раскрытию и изучению памятников древнерусского искусства нельзя. Важно и то, что для искусствоведов и историков искусства, оставшихся после революции в России, эта выставка была возможностью вновь почувствовать себя частью мирового интеллектуального сообщества, воссоединиться, пусть лишь духовно, с бывшими коллегами, теперь эмигрантами, поделиться с ними и со всем миром открытием, которое состоялось в России.

В этой связи интересно поразмышлять о позиции Александра Ивановича Анисимова, одного из главных организаторов выставки. Анисимов, так же как и Грабарь, не был против продажи икон. Возможно, уже во время подготовки выставки у него были подозрения, что, несмотря на гарантии, данные музеям, часть икон не вернется из турне. К лету 1930 года (время окончания европейской и начала американской части турне) он уже твердо знал, что часть икон за границей будет предложена на продажу, более того, сам и наметил, что будет продано. Сотрудница Вологодского музея Екатерина Николаевна Федышина в письме мужу, Ивану Васильевичу Федышину, заведующему художественным отделом этого музея, так описала свой разговор с Анисимовым, который состоялся в Вологде в конце июля 1930 года:

Да, относительно заграничной выставки: Анисимов сказал, что иконы повезут в Америку, кажется в январе, сейчас их пополняют. Когда выставка объедет Америку, начнется продажа. Всего намечено к продаже около 60 икон[602]602
  В пересказе Федышиной есть неточности. В июле 1930 года иконы уже прибыли в США. Первый показ в Америке, в Бостоне, открылся 14 октября 1930 года, а не в январе 1931 года. Пополнение выставки иконами произошло после Вены для показа в Лондоне, который открылся 18 ноября 1929 года. Специально для показа в США выставка не пополнялась. В США находилось столько же икон и фресок, сколько перед этим прибыло в Лондон. Возможно, Федышина неправильно поняла Анисимова или перепутала факты. Но есть и вероятность того, что такое новое пополнение выставки для Америки хотя и не состоялось, но готовилось. Названная цифра 60 икон обращает на себя внимание. В составе выставки была всего лишь 21 икона «Антиквариата», в том числе шесть копий, значит, если сведения Федышиной верны, к продаже планировалось несколько десятков икон, принадлежавших музеям. За неделю до открытия первого показа икон в США Анисимова арестовали.


[Закрыть]
. Анисимов говорит, что из наших он отобрал (! – Е. О.) такие, каких везде тысячи: разные там «Егорьи»[603]603
  Федышина здесь и далее перечисляет иконы, предоставленные Вологодским музеем на заграничную выставку. Обе иконы «Св. Георгий», выданные из Вологодского музея на выставку, вернулись в СССР. В настоящее время они находятся в Русском музее (прил. 11).


[Закрыть]
вроде синефонного чудовища, т[ому] под[обных], двух сретенских[604]604
  Иконы «Снятие с креста» и «Распятие» из церкви Сретения в Вологде не были проданы. Они вернулись из турне в Ленинград досрочно в августе 1931 года и в начале сентября были приняты на хранение в Русский музей (прил. 11).


[Закрыть]
, а Грабарь (! – Е. О.) с Чириковым постарались втюрить туда же «Жен мироносиц»[605]605
  Икона «Жены-мироносицы», происходящая из Корнилиево-Комельского монастыря (Вологодская область), не была продана. В настоящее время она находится в Русском музее (прил. 11).


[Закрыть]
и «Омовение»[606]606
  Икона «Омовение ног» из Корнилиево-Комельского монастыря после выставки вернулась в Вологодский музей (прил. 11). Ответ И. В. Федышина жене отражает бессильный гнев провинциальных музейных работников и обреченность провинциальных музеев: «Таких икон к[а]к „Омовение ног“ и „Жены мироносицы“ – тысячи?!!! Спрашивается, почему же они забирают у нас последнее, если у них где-то там, в Москве, что-ли, имеются тысячи? И ты сама прекрасно знаешь, что из пяти тысяч имеющихся у нас икон больше не осталось ни одного такого памятника. Да и в уездных церквах я не знаю подобных». В следующем письме его жена, однако, пояснила, что «писала не о „Мироносицах“ и „Омовении“, что их тысячи», а о «Егориях», и что Анисимов, в отличие от Чирикова и Грабаря, считал, что те две иконы редкие и продавать их не надо (Переписка И. В. Федышина. С. 111).


[Закрыть]
. Благодарите уж их. На мой вопрос: окончательно ли это, утвержден ли их список, он сказал, что дело за местными музеями. Протестуйте. «Распятие» обнорское[607]607
  Икона находится в Третьяковской галерее (прил. 11).


[Закрыть]
и «Владимирскую»[608]608
  Икона находится в Русском музее (прил. 11).


[Закрыть]
будто бы вернут. Что-то не верится. А этих жаль. Жаль и «Егорья»[609]609
  Переписка И. В. Федышина. С. 106. Полный список см. в прил. 11.


[Закрыть]
.

Забегая вперед, скажу: предчувствие, что иконы не вернутся, не обмануло Екатерину Николаевну. Хотя иконы, выданные на выставку из Вологодского музея, не были проданы, только две из них вернулись в Вологду. Остальные отдали Русскому музею и Третьяковской галерее (прил. 11)[610]610
  Согласно списку икон, на отправку в Берлин из Вологодского музея было выдано 13 икон. Из них только две вернулись в Вологду, семь оказались в Русском музее, три – в ГТГ. Местонахождение еще одной иконы неизвестно, но она вернулась в СССР (прил. 11). В издании «Иконы Вологды XIV–XVI веков» (С. 29; 48, сн. 94) неточно указано, что в ГРМ и ГТГ отданы только семь икон.


[Закрыть]
.

Письмо Федышиной может свидетельствовать о том, что Анисимов говорил и что делал, будучи в Вологде, но о чем он думал, что переживал, оно вряд ли может сказать. В глубоко личном письме, которое Александр Анисимов в 1929 году написал Н. М. Беляеву, искусствоведу и эмигранту, оказавшемуся после революции в Праге, он так описал свои чаяния, связанные с выставкой:

…я думал о том, что пора показать миру великое, подлинное русское искусство, приобщить его (мир) к русской душе, обогатив его душу новыми притоками человеческой благодати, и что надо дать всем вам, отрезанным от родины, но имеющим на нее равное с другими русскими право, возможность увидеть свое и погрузиться в родной источник. Ради этого я не останавливался ни перед чем и работал, работал три месяца, забросив все остальные дела[611]611
  Кызласова И. Л. А. И. Анисимов. С. 53 и сн. 106 на с. 65.


[Закрыть]
.

Для ученых, чье профессиональное становление состоялось до революции, тяжело было ощущать себя отрезанными от мирового научного сообщества[612]612
  В отличие от Анисимова, Грабарь, как свидетельствуют его письма, опасался слишком тесного общения с русскими эмигрантами, однако с иностранцами активно встречался и сотрудничал.


[Закрыть]
. Анисимов знал, что часть икон может быть продана с выставки, но вряд ли именно для этого он трудился, готовил выставку не покладая рук. Продажа части икон с выставки для него, скорее всего, представляла неизбежное зло, ту цену, которую в тех условиях нужно было заплатить, чтобы показать древнерусские иконы западному сообществу. Однако это был опасный компромисс. В условиях острой нужды советского государства в валюте мировое признание русской иконы было чревато распродажей музейных шедевров.

Анисимов, который считал, что именно он определил количественный и качественный состав выставки[613]613
  В декабре 1928 года Анисимов в качестве представителя Госторга отобрал десять икон XV–XVI веков из Русского музея для заграничной выставки. Музей согласился предоставить восемь из них (Пивоварова Н. В. Памятники церковной старины в Петербурге – Петрограде – Ленинграде. С. 249).


[Закрыть]
, видимо, надеялся сам поехать с иконами за границу и смертельно обиделся, что «делать себе мировую карьеру» отправили Грабаря[614]614
  Грабарь сопровождал выставку только в Германии. 28 февраля 1928 года Анисимов писал Н. М. Беляеву (1899–1930), историку искусства, который после революции оказался в эмиграции в Праге: «Несколько слов о выставке, которая сейчас в Берлине. Она обошлась мне очень дорого, ибо, во-1-х, и количественно и качественно ее основа организована мною, а поехал с нею Грабарь и там, конечно, не дремлет, делая себе на этом „мирову“ карьеру (письма Грабаря свидетельствуют, что Анисимов не ошибался. – Е. О.), во 2-х, она подняла здесь против меня целую свору плутов и кликуш, которые все соединились в один согласный хор, певший о том, что я продаю русское национальное достояние, помогая большевикам заработать на этом» (Кызласова И. Л. Указ. соч. С. 52–53).


[Закрыть]
, человека, который уговорил Госторг войти в дело, маня его доходами от продаж. Вскоре, однако, Александру Ивановичу стало не до сведения личных счетов. В ночь с 6 на 7 октября 1930 года он был арестован. К тому времени иконы уже переплыли океан и находились в Бостоне. По злой иронии судьбы, одно из обвинений, предъявленных Анисимову в ОГПУ, было связано именно с выставкой, в частности с тем, что отбор икон осуществлялся на продажу. При этом в ОГПУ «забыли», что выставка являлась государственным делом и участие Госторга в ней с самого начала никем не скрывалось. Осенью 1929 года, когда тучи сгустились над Гинзбургом и он был снят с поста председателя «Антиквариата», одним из обвинений было привлечение к работе «монархиста» Анисимова. Гинзбург оправдывался тем, что Анисимов являлся лучшим знатоком древнерусского искусства и что, «к сожалению, среди знатоков икон немонархистов, вероятно, не найти»[615]615
  РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 2740. Л. 77 об.


[Закрыть]
.

Личные документы Грабаря и Анисимова свидетельствуют, что каждый из них считал свою роль в организации выставки главной. И тот и другой действительно проделали огромную работу, однако гарантом осуществления этой выставки был Госторг, поэтому, видимо, прав был Гинзбург, сказав, что и Грабарь и Анисимов «служили» ему лишь поставщиками экспонатов[616]616
  Там же. Д. 2738. Л. 61.


[Закрыть]
. Заявление о службе следует понимать буквально. И Грабарь, и Анисимов по совместительству были сотрудниками торговой конторы. В сентябре 1928 года, когда организацию выставки взял на себя Госторг, Чириков писал Грабарю: «Звонил по телефону сейчас из Госторга Гинзбург и спрашивал Вас, просил убедительно завтра в 11 часов утра Вас созвониться с ним для окончательного переговора о начале нашей работы у них. ‹…› как я понял, все уже налажено»[617]617
  ОР ГТГ. Ф. 106. Д. 12419.


[Закрыть]
. Командировки Анисимова, как и расходы других командируемых на отбор икон на выставку из провинциальных музеев, оплачивал Госторг. Федышина писала в августе 1930 года: «Сегодня Брягин проговорился, что Анисимов приедет в сентябре для отбора икон для Антиквариата. А мне, разбойник, сказал, что он (Анисимов. – Е. О.) у них не служит и для них надрываться не будет. Конечно, по особой командировке дело другое. Тут можно и послужить верой и правдой»[618]618
  Федышина имеет в виду разговор, который состоялся у нее с Анисимовым ранее, в конце июля 1930 года. Тогда Анисимов сказал ей, что Госторг просил его отобрать иконы, но «работать на них даром» и жить в командировке «на свои любезные» он не хочет (Переписка И. В. Федышина. С. 105–106, 108–109). Отбор икон в Вологодском музее опровергает заявления Тетерятникова о том, что интеллигенция во главе с Грабарем очищала музеи от фальшивок. Иконы были музейного значения. Не случайно Федышины столь трагично переживали наезды московской интеллигенции в Вологду.


[Закрыть]
.

В то время как Грабарь и Анисимов выбирали, а порой и выбивали иконы у музеев, третий член триумвирата Абрам Гинзбург отвечал за финансовое обеспечение выставки. У Гинзбурга было много знаменитых однофамильцев, но о нем самом практически ничего не известно. Член экспертной комиссии и работник антикварного магазина Торгсина в Москве Н. В. Власов, упоминавшийся в начальных главах этой книги, описал Гинзбурга как «маленького по росту человечка с очень пухлыми губами»[619]619
  ОР ГТГ. Ф. 136. Д. 834.


[Закрыть]
. «Гинзбург – хороший товарищ, – говорил о нем Пятаков, – но он только теперь начинает отличать Рафаэля от Рембрандта»[620]620
  РГАЭ. Ф. 5240. Оп. 18. Д. 2739. Л. 35.


[Закрыть]
. Осматривая Эрмитаж, Гинзбург как-то обмолвился: «Неужели же находятся дураки, которые за это платят деньги»[621]621
  Там же. Д. 1012. Л. 141.


[Закрыть]
. По иронии, именно Гинзбургу пришлось платить.

В 1927 году, в самом начале переговоров с франкфуртским St?dtelsches Institut, Грабарь убеждал всех, что на проведение выставки не будет потрачено ни одной советской копейки, а в том случае, если немцы получат от проведения выставки доход, превышающий организационные расходы, эти деньги будут перечислены на нужды Центральных государственных реставрационных мастерских[622]622
  ОР ГТГ. Ф. 106. Д. 16761. Л. 1.


[Закрыть]
. Позже, в августе 1928 года, уговаривая Госторг поддержать выставку, Грабарь обещал, что расходы на упаковку, страховку, издание каталога, гонорары за лекции, создание копий потребует лишь первая выставка, а все последующие будут проходить на основе почетного приглашения, которое предполагает оплату всех расходов принимающей стороной[623]623
  Там же. Д. 527.


[Закрыть]
. Эти надежды сбылись лишь отчасти. Некоторые средства были собраны национальными комитетами стран, которые принимали выставку. В Германии это было Общество по изучению Восточной Европы, в Англии – Британский комитет по устройству выставки русских икон, в США – Американский Русский институт. И все же советскую копейку, да и не малую, пришлось потратить[624]624
  Сам Грабарь признавался, что устройство выставки «обошлось гораздо дороже», чем предполагалось (ОР ГТГ. Ф. 106. Д. 16771. Л. 3, 18).


[Закрыть]
.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21