Елена Докич.

Несломленная



скачать книгу бесплатно

Тем временем в нашем родном городе уже гибнут наши знакомые. На Драве нашли еще одно тело – задушенной акушерки, принимавшей роды у моей мамы. Денег едва хватает – мы живем на мизерную мамину зарплату и доход от лавки на местном рынке. Из-за войны в Сербии действуют разные эмбарго и другие торговые ограничения, так что становится трудно достать даже товары первой необходимости. Поэтому дядя Павле каждый месяц ездит в Венгрию, где закупает туалетные принадлежности, и их-то мы и продаем. В выходные я сама становлюсь за прилавок и продаю мыло, туалетную бумагу и зубную пасту.

Иногда не удается достать даже хлеб и молоко, так что, когда их привозят, за ними выстраиваются длинные очереди. Стоять в них приходится часами. Отец с дядей иногда поднимаются в четыре утра, чтобы занять очередь первыми.

Как бы ни приходилось тяжело, мне живется нормально. Вокруг я вижу людей, которым еще труднее. Некоторые голодают. Я же люблю школу, и в теннисе у меня все получается. Теннисный клуб «Зак», где я, несмотря на свой нежный возраст, уже стала звездой, был для меня вторым домом.

Меня тренирует Милан Лацко, отличный парень, но от него я перехожу к Йосипу Молнару, который очень нравится папе. Больше всего ему нравится то, что Йосип тренировал Монику Селеш. Один из любимых матчей моего отца – финал Открытого чемпионата Франции– 1990, в котором 16-летняя Селеш безжалостно расправилась с первой ракеткой мира Штеффи Граф. Папа любит порассуждать об этом матче – он думает, что я могу сделать нечто подобное. Что я могу стать как Моника.

Йосип – спокойный тренер, но, когда я что-то делаю неправильно, он строг. За первый год работы с ним я выигрываю все национальные титулы. Мы много времени проводим втроем, разъезжая по турнирам на машине Йосипа. Дорога между крупными сербскими городами занимает по несколько часов. На турнирах я продолжаю всех обыгрывать. Поскольку денег у нас нет, мы спим в машине и едим дешевые сэндвичи из местных лавок. Вскоре у меня уже столько кубков, что приходится складывать их отдельно в сарай. Каждая победа для меня как праздник, и папа доволен моим прогрессом. Благодаря тому что я выигрываю все подряд, обо мне узнают по всей Сербии.

Еще обо мне узнает Adidas. Однажды к нам в клуб приходит немец и внимательно наблюдает, как я тренируюсь и играю с другими детьми. Он вполголоса о чем-то разговаривает с моим тренером и, конечно, с отцом. В первый же день нам делают очень заманчивое предложение – спонсорский контракт Adidas и приглашение во всемирно известную академию в Германии.

Эту невероятную новость нам с отцом сообщают на встрече в одном из клубных кабинетов. Я вне себя от радости. Вот он, наш шанс. Еще меня приглашают выступить на турнире в Германии, чтобы я своими глазами посмотрела на академию. Отец, Йосип и я добираемся туда целый день. Когда мы наконец приезжаем, папа поражен: красивые корты, спортзал с иголочки. Территория огромная и роскошная – я никогда ничего подобного не видела.

Первый день турнира проходит как в тумане, после чего мы заселяемся в дешевый отель по соседству.

Я играю и на следующий день тоже, и снова побеждаю. Но мы не рассчитывали, что задержимся на турнире так долго, и у нас нет денег на еще одну ночь в отеле, поэтому мы спим в машине. Папа и Йосип садятся вперед и откидывают кресла, а я залезаю назад, чтобы хоть как-то вытянуть свои уставшие ноги. Укрываюсь я своей спортивной курткой. Спится не так уж плохо, и наутро я даже отдохнувшая. В тот день меня выбивает из турнира более опытная и взрослая соперница. По пути домой папа рассуждает о переезде в Германию – мы оба очень воодушевлены.

– Это огромная перспектива для развития, – говорит он.

Я киваю и молча ликую. «Мои надежды сбываются», – думаю я про себя, пока мы петляем по ночной дороге по пути в Сомбор.

Но эта дорога к теннисным звездам оказывается закрыта, когда дело доходит до виз. Германия больше не принимает беженцев и любых выходцев из бывшей Югославии. Наши надежды на то, что из-за моего теннисного таланта нам сделают исключение, рушатся, когда на наши заявления отвечают отказом. Обойти этот отказ невозможно – в Германию мы не едем.

В день, когда мы об этом узнаем, отец закатывает скандал на нашей кухне в Сомборе.

– Нам нужно уехать! – вопит он. – Нужно уехать! Здесь будущего нет!

Мы с мамой молчим. Конечно, я ужасно огорчена. Но я свои мысли и чувства держу при себе. Нужно сидеть тихо, чтобы не разозлить его еще сильнее.

Потом однажды поздно вечером звонит телефон, и приходит страшное известие. Моего милого доброго дедушку задушили. Никто не знает, кто это сделал, и для папы, дяди Павле и бабушки это чудовищный удар. Не в силах в это поверить, мы все сидим за столом и ошеломленно молчим. Я плачу, но папе должно быть еще хуже – он потерял единственного родителя, который его любил.

Вне себя от горя я вспоминаю, когда последний раз видела дедушку. Два года назад за несколько дней до нашего отъезда из Осиека мы навещали его у него дома в Чепине. У нас был семейный обед. Я помогала дедушке его готовить. Я всегда буду жалеть, что так и не попрощалась с ним, уезжая, – я знаю, что он очень меня любил. А я любила его.

В скором времени у отца возникает новый план, и этот план – Австралия. Точнее, Сидней. Сестра моей бабушки Катица живет там в пригороде, который называется Фэрфилд. Отец решает, что Катица поможет нам обустроиться в Австралии – стране, подарившей миру великолепных теннисистов из числа лучших в истории: Рода Лэйвера, Тони Роча, Джона Ньюкомба и Ивонн Гулагонг. Мы поедем туда вчетвером; бабушка и дядя Павле решают пока что остаться в Сомборе. Родители знают об Австралии только из телефонных разговоров с тетей. Я не знаю вообще ничего.

Мы подаем документы на австралийские визы и проходим медосмотры. Тетушка Катица выступает нашим спонсором и оплачивает перелеты. Никто из наших друзей не в курсе. Папа не хочет никому рассказывать, чтобы ничего не сорвалось.

Мне очень грустно уезжать из Сомбора. Я приехала туда без ничего, но построила для себя жизнь в школе и в теннисном клубе, научилась их сочетать. Как все будет в этой новой стране? Мне страшно об этом думать. Мне тяжело уезжать от школьных и теннисных друзей, я очень их люблю и не хочу все начинать заново. Но папу ничто из этого не волнует, и он окончательно оформляет все документы.

Мама, как обычно, послушно выполняет все, что он говорит. Мне уже кажется, что для нее это в порядке вещей: что он один принимает все решения, что кричит на нее, бьет ее и переворачивает стол с едой, потому что еда – «паршивая».

Только потом я узнаю, что моя мама мирилась с его жестокостью, потому что была преисполнена решимости вырастить своих детей с отцом. У нее самой практически не было отношений со своим папой. Ее мама умерла, когда ей было 14. После этого ее воспитывали три сестры, ей пришлось тяжело, и поэтому она во что бы то ни стало хотела, чтобы мы с Саво росли в полной семье.

Через шесть месяцев после фиаско с немецкой академией нам сообщают, что наши австралийские визы оформлены. Не осталось никаких препятствий, и мы скоро уедем из Сербии. Отец рад, что бумажная волокита закончилась. Но и он не рад, что нужно уезжать. Мне по-прежнему очень жалко расставаться с друзьями и этим новым домом, который я полюбила.

Отец объявляет, что прощаться мы ни с кем не будем. Через двое суток, говорит он, мы покинем Сомбор, и нас ждет длинное путешествие с автобусами, пересадками и самолетами. Он еще раз подчеркивает, что никто не может об этом знать, даже мой тренер.

С Йосипом я хочу попрощаться больше всех, но папа непреклонен. «Нет», – повторяет он. Так я и не скажу ему спасибо за то, как сердечно он поддерживал меня и всю нашу семью. Мне так обидно, что папа не разрешает нам с ним проститься. Но, к моей радости, через сутки он смягчается и сам звонит Йосипу сказать, что мы уезжаем, и поблагодарить его за все. Для Йосипа это шок, и он очень-очень расстроен. Сначала он уговаривает нас остаться, но потом соглашается и говорит, что понимает. Больше мы с ним никогда не увидимся.

Папа уступает еще кое в чем: в последний момент он разрешает мне попрощаться со школой. В утро, когда я в последний раз вхожу в сомборскую школу, идет дождь, и это вгоняет меня в еще большую тоску, когда я стою перед классом и говорю, что уезжаю в Австралию. Перед собой я вижу расстроенные лица, потом мы обнимаемся. С каждым следующим прощанием мне все грустнее, и из прямоугольного здания школы я выхожу под дождь уже совершенно несчастной. Я плачу.

Мы уезжаем вечером 21 июня 1994-го – жутковато, что это именно тот день, в который мы тремя годами ранее уехали из Осиека. Я прощаюсь с Павле и бабушкой, но уезжать от них мне не так уж печально.

У нас всего три чемодана вещей и моя сумка с ракетками. Из Сомбора мы на автобусе едем в Белград, где ночуем в замызганном отеле. Утром мы загружаемся в грязный вонючий автобус, по виду которого и не скажешь, что он в состоянии проехать десять часов до столицы Румынии Бухареста, откуда у нас самолет. В автобусе тесно, сыро и воняет. Некоторые пассажиры сидят в проходе. Поездка ужасная. Дышать нечем, кондиционера нет. Мой брат мечется между мной и мамой. Я чувствую, как настроение отца мрачнеет с каждым часом.

Пока мы едем по сельской местности на север в сторону Румынии, меня опять накрывает тоска по школьным друзьям, от которых я уезжаю.

Наконец мы пересекаем границу и вылетаем из Бухареста в Афины. В Афинах мы пересаживаемся на самолет Olympic Air в Сидней. Когда самолет уже разгоняется на взлет, меня обуревает жуткий страх. Когда мы взлетаем, я оставляю позади жизнь, в которой у меня было свое место. В Осиеке я была счастливым ребенком. В Сомборе я повзрослела и стала сильной и уверенной в себе, несмотря на неуравновешенность и жестокость отца.

В Австралии эта девочка быстро исчезнет.

2. Австралия, 1994

Мы все вчетвером спим на старом двуспальном матрасе на грубом полу нашей крошечной двухкомнатной квартирки. Папа, мама, Саво и я изгибаемся как можем, чтобы уместиться на тесном матрасе и попытаться уснуть. Все наше имущество – это этот матрас и холодильник, который всю ночь гудит и громко трещит. В квартире темно и холодно, и вокруг нас бегают большие тараканы.

Первую неделю в Австралии мы провели у моей двоюродной бабушки Катицы, которая живет за углом. Потом она сказала, что с нее довольно, и мы нашли это место. На прощание она подарила нам матрас и холодильник. Как беженцы мы получаем государственное пособие, но убитая квартира – единственное, что мы можем позволить себе на эти деньги.

Я пребываю в тотальном культурном шоке. С самого нашего приезда я ничего не вижу от тоски по дому. Я несчастный, потерянный 11-летний ребенок без какого-либо знания английского. Бетонный пейзаж западного Сиднея с его многоэтажками красного кирпича и безжалостным солнцем совсем не похож на дом. При этом я прекрасно понимаю, что о возвращении домой не может быть и речи.

Все первые четыре недели в Сиднее папа проводит в безрезультатных поисках теннисных кортов и тренера. Один за другим возникают препятствия, от которых глаза наливаются кровью. Никто из нас ни слова не знает по-английски, у нас нет машины, почти нет денег. Две мои ракетки так и лежат в сумке нетронутыми в углу нашей тесной квартиры.

С каждым новым днем настроение отца ухудшается. Он весь кипит от раздражения, и мы все ходим по струнке еще больше, чем когда-либо. Пока я не начну бить по мячу, его мечта не начнет осуществляться, и это создает у нас дома просто невыносимое напряжение. К тому же я чувствую, что ему тоже некомфортно в этой новой стране, что он Австралию практически ненавидит.

Но потом нам наконец улыбается удача. По пути в местную пекарню, которую держат сербы, папа видит еще одного серба, который открывает багажник своей машины. Внутри рассыпаны теннисные мячи. В глазах отца это, наверное, выглядит как россыпь неоново-желтых бриллиантов. Он воодушевленно подходит к мужчине и заговаривает с ним по-сербски.

– Моя дочь играет в теннис. У нее большой талант. Мне нужен для нее клуб и контакт тренера. Можете мне помочь?

Мужчина отвечает, что постарается. Он берет у отца наш домашний телефон и говорит, что отзвонится.

И он свое слово держит: на следующий день он звонит и дает нам номер тренера по имени Джон Уилл.

Отец встречается с Джоном – тот ему нравится. Я прихожу к нему на пробное занятие, и мы сразу договариваемся, что он будет со мной работать.

Джон невероятно приятный и добрый человек, а еще он страшно высокий. В моих детских глазах двухметровый Джон – просто великан. У него есть два корта прямо дома, на заднем дворе, в десяти минутах езды на автобусе от нашего дома в Фэрфилде. В этом своем ухоженном пригородном дворе он дает теннисные уроки и иногда проводит однодневные соревнования. Для нас это место – как оазис. Оно дарит отцу надежду.

Мы с папой встаем рано и тихо, чтобы не разбудить маму и Саво. В 5:30 мы садимся на автобус, а в 6 начинается наша с Джоном тренировка. В моей группе, кроме меня, еще пять детей. Я тренируюсь на автомате, как робот, но по мере того как поднимается солнце, замечаю, что они тренируются с удовольствием. Мне, конечно, не до этого, потому что за мной наблюдает отец. Как и раньше в клубе «Зак», он наматывает круги вдоль сетчатого забора, не упуская ни одного моего движения.

Папе так нравится Джон, что скоро я уже занимаюсь с ним индивидуально дважды в неделю после школы. Мы платим ему деньгами из нашего пособия, так что оставшихся денег нам хватает только на еду и автобус. Мама сидит с Саво, поэтому пойти работать она не может. А папа едва говорит по-английски, что очень усложняет поиск работы. Родители ни с кем не общаются. Мы не пытаемся освоиться в местной сербской диаспоре. Папа одержим одной идеей – развитием моего теннисного таланта.

Вскоре после переезда я иду в Фэрфилде в школу. В первый день мне невыносимо страшно. Я обедаю в одиночестве, забившись в дальний угол двора, и ни с кем не разговариваю, потому что не знаю английского. Меня отправляют в класс к другим детям беженцев, чтобы мы выучили язык. К счастью, он дается мне легко, и уже через несколько недель меня переводят в обычный класс.

Но я сразу вижу, что мне там не место. И хотя в Осиеке и Сомборе я была популярна и легко заводила друзей, в Сиднее уверенность меня покидает. В этой новой стране я всего боюсь и ухожу в себя. Перемены я провожу одна, обедаю одна. Школа быстро становится для меня пыткой. Меня начинают дразнить. Издеваются надо мной. У меня на подбородке родинка, и, стоит мне пройти мимо одной компании, они надо мной из-за этого смеются. Я не терплю их издевки молча – я отвечаю, говорю, чтобы они отвалили, строю им рожи, окидываю их испепеляющим взглядом. Но ничто не помогает. Несмотря на всю силу духа, которую воспитала во мне жизнь после побега из Хорватии, я впервые начинаю бояться школы. От этого мне очень грустно. Раньше я так ее любила.

Вообще, странно, что я не влилась в школьный коллектив. Фэрфилд – многонациональный район, там есть дети из Камбоджи, Африки, Вьетнама. И все же никто из них меня не принимает, и мне приходится вести жизнь изгоя, невыносимо одинокую. Но когда я возвращаюсь из школы домой, на редкие вопросы папы я всегда отвечаю позитивно: «Да, в школе все хорошо».

Хотя вряд ли его интересует моя школьная жизнь. Ему нужно только, чтобы я училась на отлично. Как и в теннисе, ему важно только, чтобы в учебе я была лучшей. Так что я никому из родителей не рассказываю, как все в школе на самом деле. У них и без меня достаточно забот – нужно обустроить новую жизнь. Школа меня тяготит, но я из-за нее не убиваюсь. Хочу ли я иметь друзей? Да, конечно, очень хочу. Но в то же время жизнь меня достаточно закалила. Когда тебе дважды пришлось бросить свой дом, а твоих знакомых, которые этого не сделали, убили, что такое насмешки каких-то там детей? Я видела и похуже.

* * *

Как только Джон начинает заниматься со мной индивидуально, мой талант повергает его в шок. В конце одной из тренировок он поворачивается ко мне и просит перевести отцу: «Ваша дочь очень сильна. Она может как следует бить по мячу».

Вскоре Джон предлагает мне сыграть на однодневном субботнем турнире, где выступают местные игроки. Мне 11, а все мои соперницы взрослые – им за 20, 30, даже 40. Часть из них играют в теннис не один десяток лет. Но некоторых я обыгрываю очень легко. Я потеряла родную страну, однако, по крайней мере, сохранила талант.

С первым настоящим испытанием в Австралии я сталкиваюсь после двух недель индивидуальных тренировок с Джоном. Он заявляет меня и еще одну сербскую девочку из нашей группы на региональный турнир в Канберре для игроков до 14 лет. Эта девочка гораздо старше меня, но мы с ней немного общаемся, несмотря на неодобрение отца. Он никогда особо не жаловал моих друзей, но в Австралии стал еще строже.

Мама сербской девочки везет нас с ней и Джона с папой на своей машине в Канберру, столицу Австралии. Мы едем три часа, и, как только въезжаем в город, машина ломается. На улице холодно, и мы мерзнем на обочине в ожидании механика.

Когда мы добираемся на турнир, я за утро провожу несколько матчей, обыгрывая всех без особого труда. Пока я играю, отец выкрикивает мне указания и дает советы, будто я какой-то опытный боксер на ринге, а не маленькая девочка, размахивающая ракеткой на региональном теннисном турнире.

В четвертьфинале я встречаюсь с первой ракеткой турнира – 14-летней Бри Колдервуд. В моих глазах она выглядит устрашающе – через сетку она смотрится просто огромной. Я будто играю со взрослым человеком.

Я еще не знаю, что Бри – одна из лучших теннисисток страны. Она чемпионка Австралии в категории не только до 14, но и до 16 лет. Она одна из лучших юниоров и держится очень спокойно и уверенно. И она всегда улыбается. Оно и понятно – она лучше всех в своем возрасте. Впрочем, никто из собравшихся на том сонном канберрском корте ни черта не знает обо мне.

Когда судья на вышке объявляет начало матча, солнце уже низко. Прожекторы включены. Холодный воздух колется. Мы начинаем играть, и Бри ни одного очка не отдает просто так – как и я. Каждая из нас берет по сету.

Поскольку мой английский еще хромает, я не всегда понимаю, какой счет в гейме. Например, я не знаю, как по-английски «больше» или 40:15. Поэтому иногда я путаюсь.

Матч тем временем становится страшно увлекательным. Розыгрыши длинные и ожесточенные.

Пока все теннисные родители следят за игрой сдержанно, спокойно сидя на трибуне, мой отец носится вдоль корта. Когда они вежливо хлопают, он ревет как животное. Он кричит на хороших очках и на плохих. Своим раскатистым голосом он громко подсказывает мне по-сербски. Когда Бри оказывается с его стороны корта и она подает, он гремит металлическим ограждением у нее за спиной. Другие зрители начинают неодобрительно шипеть в его сторону. Я не поднимаю головы и продолжаю бороться.

Между розыгрышами я смотрю в сторону отца и вижу его с пивом. Для меня это необычно. Я вообще редко вижу отца пьющим, но вот он выпивает на юниорском турнире одно пиво за другим.

Розыгрыш заканчивается не в мою пользу, и он взрывается. Он швыряет бутылку пива в ограждение, а потом еще раз о землю. Такое впечатление, что кто-то запустил фейерверк. Толпа охает от звона битого стекла. Никто из зрителей ничего подобного на юниорском турнире никогда не видел. Даже я никогда не видела отца таким. Бри остается невозмутимой. Я тоже. Я концентрируюсь на Бри.

Некоторые решения судьи выглядят сомнительными, и я со многими спорю. Трибуны это не одобряют, но я уверена в своей правоте. Из-за пререканий нам дважды меняют судей на вышке – ими выступают другие игроки. В конце концов место на вышке занимает главный судья турнира.

Уже стемнело, а я продолжаю отважно принимать подачу моей гигантской соперницы, недостаток силы компенсируя рвением. Но через три с половиной часа побеждает все же Бри. Она реагирует очень милостиво и великодушно – особенно учитывая поведение моего отца, которое ей пришлось вытерпеть. Мне очень за него стыдно, а она, я вижу, добрая девушка. У сетки мы с ней обнимаемся.

Я нервно иду навстречу отцу, готовясь к потоку криков и ругательств. Но, к моему облегчению, его взгляд мягкий, слова тоже. Он дышит на меня пивом: «Мне нечего сказать. Ты боролась изо всех сил. Играла невероятно хорошо. Мне не в чем тебя упрекнуть».

Это были самые добрые слова, которые я слышала от него за всю карьеру. Один из считаных разов, когда он похвалил мой теннис.

* * *

Вскоре папа решает, что моих групповых и индивидуальных занятий с Джоном, а также соревнований выходного дня против взрослых женщин недостаточно. К тому времени мы уже нашли в Фэрфилде теннисный клуб и проводим там большинство вечеров. На закате он один за другим накидывает мне сотни мячей. У нас много разных упражнений. За вечер я должна сыграть как минимум три сотни мячей. Я тренирую подачу, а потом иду на полуторачасовую пробежку в местный парк. Пока я бегу, я слышу, как другие дети смеются и веселятся: они играют в теннис и футбол, развлекаются, дурачатся. Кажется, никто в западном Сиднее не вкалывает на таком физическом и эмоциональном пределе, как я. Никто не работает по столько часов.

Я часами торчу на корте, какая бы ни была погода: удушающая жара, холод, дождь. Под безжалостным австралийским солнцем моя кожа приобретает насыщенный карамельный оттенок. Я работаю, не зная отдыха. Но я никогда этому не сопротивляюсь. Теннис для меня – спасение от невыносимой школьной жизни. Отдушина. Я люблю эту игру и эти суровые тренировки.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6