Елена Шолохова.

Девять жизней



скачать книгу бесплатно

Охраняется законом об авторском праве. Все права защищены. Полная или частичная перепечатка издания, включая размещение в сети Интернет, возможна только с письменного разрешения правообладателя.


© Шолохова Е., 2016

© Издательство «Аквилегия-М», 2016

Часы


Пролог

Нью-Йорк, 1932 год

Ральф Беринджер, ещё недавно младший клерк страховой фирмы «Добсон и сыновья», а ныне один из полутора миллионов нью-йоркских безработных, коротал время в тесной комнатушке на Алджери-роуд. Мистер Фишем, домовладелец, драл за эту чёртову конуру по шесть долларов в неделю. А прознав, что жилец лишился работы, старый червь вздумал требовать оплату за месяц вперёд. Нет, ну каков?

Оскорбившись, Ральф послал домовладельца к такой-то матери, сдобрив напутствие красноречивым жестом. Собственно, привычки ругаться за бывшим клерком не водилось, наоборот, большинство знакомцев отозвались бы о нём как о благожелательном и в высшей степени учтивом молодом человеке, разве что чуточку взбалмошном. Но Фишем докучал ему уже третий день подряд, вылавливая то на лестнице, то у парадного входа. Сегодня же – просто верх бесцеремонности – явился прямо в комнату. Ральф и без того пребывал не в лучшем расположении духа – а кто бы не обеспокоился, потеряй он работу в то время, когда новой не сыщешь? Вот и не сдержался.

Бранное словцо возымело действие – старик сию минуту убрался. Можно бы, конечно, и заплатить. Было чем. По крайней мере, пока. Всё равно, похоже, не отвяжется.

Уняв раздражение, Ральф вышел в коридор, чтобы вернуть зануду Фишема, но затем произошло нечто весьма занимательное, что заставило молодого человека тотчас забыть о надоедливом старике и изменить планы на вечер.


Откровенно говоря, как таковых планов и не было, ни на этот вечер, ни на все ближайшие… пока не приключилась эта прелюбопытная встреча, после которой Ральф Беринджер вознамерился посетить «Голубое Око». Недурной ресторанчик на Бовери-стрит в Маленькой Италии. Из-под полы там подавали ст?ящий виски и, если пожелаете, божественную «Мальвазию»[1]1
  Сладкое вино из белого винограда.


[Закрыть]
, вместо того дрянного пойла, что нередко норовили подсунуть проходимцы, выдающие себя за честных бутлегеров[2]2
  Подпольный торговец спиртным.


[Закрыть]
.

Разумеется, подобная привилегия распространялась лишь на «своих», коим, к счастью, теперь являлся и Ральф Беринджер.

Красавчик Ральфи – так его здесь звали – взял в привычку наведываться по средам и пятницам. В эти дни публику развлекала сладкоголосая и обворожительная Соня Сантиллини. Поговаривали, репертуар ей отбирал сам хозяин «Голубого Ока», мистер Тонео, с оглядкой на гарлемский «Cotton Club», где блистала Билли Холидэй[3]3
  Легендарная американская певица, выступавшая в клубах Нью-Йорка с 1930 г.


[Закрыть]
. Голос Сони и вправду был восхитителен, но Ральфа пленили иные её достоинства. Увы, не его одного. Однако итальянская певичка лишь на сцене изображала горячую штучку – тех обожателей, что подкарауливали её за кулисами и предлагали золотые горы за капельку ласки, ждало разочарование. Соне как будто не нужны были ни поклонники, ни их пламенные речи, ни подарки, пусть бы даже и колье от Гэрри Уинстона[4]4
  Американский производитель ювелирных украшений класса люкс.


[Закрыть]
. Завсегдатаи, кивая в сторону Ральфа, усмехались – мол, ещё один туда же. Но бармен Джон Капо, а это он ввёл Беринджера в здешний мир, уверял:

– Помяните моё слово, красавчик Ральфи своего добьётся. И наша неприступная Соня никуда от него не денется. Уж я-то знаю.

Впрочем, на этот раз молодой Беринджер собирался в «Голубое Око» с другой целью.

Три дня назад старина Капо, крепко подпив, проболтался, что подпольная торговля алкоголем – не единственный грешок мистера Тонео. За сценой, помимо двери в гримёрную Сони, была ещё одна, сокрытая от посторонних глаз тяжёлой гобеленовой портьерой. Вела она во второй зал. Там играли в карты – покер, фаро[5]5
  Карточная игра (сокращ. от «Фараон»).


[Закрыть]
, блек-джек. «То-то там вечно крутятся головорезы Тонео», – вспомнилось Ральфу.

Джон Капо пил редко – был слишком разборчив и в выпивке, и в компании. А может, ещё и следовал примеру от противного – родной отец скончался в припадке белой горячки. Да и будучи барменом, Джон насмотрелся всякого. Зато если уж начинал пить, то не останавливался, пока сон не сморит. А чтоб такого детину да сморило, парой бутылок скотча – предел возможностей худощавого, если не сказать субтильного, Беринджера – не отделаться. Потому Ральф старался не попадаться на глаза приятелю в его «хмельные» дни. По крайней мере, до того момента, когда крах, косивший, как чумная пандемия, контору за конторой, не настиг и довольно прочно сколоченную фирму Добсонов. Внезапно оказавшись не у дел, разжалованный клерк сыскал утешение в выпивке. Неделю утешался в одиночку. А под конец загула компанию ему составил Джон Капо. Наутро, после – дай бог памяти – четырёх ли, пяти бутылок Canadian Club[6]6
  Известный сорт канадского виски.


[Закрыть]
, Ральф еле оклемался. Но зато узнал от Джона весьма любопытные вещи. У Капо вообще наблюдалась такая слабость – будучи подшофе, делиться секретами, иногда опасными. Тонео, узнай он о том, отнюдь бы не возрадовался. Но недаром Джон был очень разборчив в компании.

На этот раз приятель Ральфа не только поведал о маленьких шалостях босса, но и намекнул, какие люди туда порой захаживали:

– Хе-хе, братишка, наши достопочтенные отцы города днём законы пишут, а вечерком-то тоже не прочь побаловаться картишками.

Игроков Капо делил на два вида. Первые – играли для удовольствия. Ставили по мелочи (по здешним меркам) – на кон не больше десятки. Вторые – жили игрой. Такие, бывало, спускали сотни, даже тысячи, но изредка случалось, в один вечер становились баснословно богаты.

– Один поляк, – рассказывал Джон, – несколько игр кряду срывал банк. Тонео уже распорядился «проводить» его. Боюсь даже представить, сколько он унёс. И, что самое чудн?е, никто не знает, откуда он взялся. Хочешь – верь, хочешь – не верь, но этот чёртов пшек возник будто ниоткуда и точно так же исчез. Парни божились, что мимо них никто чужой не проходил. Ни туда, ни обратно.

– Может, спутали?

– Не-е, он, говорят, приметный был – сам невысокий, а физиономия оспой поедена. Ну а главное, шрам у него необычный над бровью – словно кожу в узелок стянули. Точно знаю – не было его. А у меня глаз цепкий. Такой портрет я бы не проглядел.

– А как вообще узнали, что поляк?

– Да по говору. Пшикал всё и слово одно раз за разом повторял – «поновне» какое-то. Сказали, польское. Вроде нашего «повтори» или «ещё раз». Вот босс теперь рвёт и мечет. Ищет того поляка. Два грэнда[7]7
  Тысяча долларов (амер. сленг).


[Закрыть]
за него даёт. Только как его найдёшь? Я вот подумал – может, это и не человек был вовсе? Как думаешь, Ральфи? Не бывает ведь такого, чтоб живые люди появлялись и исчезали, как призраки.

В таинственного поляка Беринджеру не очень-то верилось. С другой стороны, с чего бы Джону врать?


Разговор этот почти забылся. Несколько дней уж прошло. А тут эта нечаянная встреча…

Ральф выудил из портмоне несколько купюр и вышел вслед за Фишемом. Домовладелец уже успел спуститься на этаж ниже, где, очевидно, столкнулся с другим жильцом, из новых.

Старик негодовал:

– Я найду управу на этого бездельника. Сейчас же вызову полицию!

Некий господин ответил домовладельцу, слегка пришепетывая и коверкая слова:

– Не на-а-адо полисия. Хороший молодой человек. Немножко бедный. Я заплачу.

– О! Премного благодарен.

Шелестнули бумажки, негромко хлопнула дверь, и старик зашаркал вниз.

Когда наконец шаги его стихли, Ральф осторожно спустился. От неясного предчувствия трепетало всё нутро, хотя здравый смысл подсказывал: не может незнакомец оказаться тем поляком, что «обул» Тонео. Так не бывает.

Во-первых, нет уверенности, что он вообще поляк. Иностранец – да. Но мало ли их в Нью-Йорке.

Во-вторых, ну не пожелал этот господин встречаться с копами. А кто этого желает? Может, у него свои проблемы с законом, никак не связанные с «Голубым Оком». Потому и откупился от домовладельца.

«Разумеется, это не он, но на всякий случай, – подумал Ральф, – всё-таки зайду. А вдруг?» И повод был – поблагодарить за участливость.

Вежливо постучал. Прислушался – ни шагов, ни шороха. Внезапно дверь отворилась. «Эге, брат. Никак подкрался? Потихоньку проверил, кто пришёл, чтобы затаиться в случае чего. Кого ж ты так боишься?» Вопрос отпал, стоило Ральфу взглянуть на осторожного соседа. Лицо рябое и шрам над бровью, в точности как Джон Капо описал!

«Да это же тот самый поляк, которого разыскивают люди Тонео», – Ральф взволновался не на шутку. Всё-таки нервы ни к чёрту!

– Я…я…

– Я знаю вас, – улыбнулся чужестранец, указав наверх.

– Да-да, я живу над вами, – подтвердил Ральф. – Зашёл поблагодарить. Вы заплатили за меня. Я верну всё до последнего цента.

– Пустяки, – отмахнулся тот. – Забудьте.

Денег у Ральфа поляк не взял. Конечно, что ему какие-то двадцать баксов, когда сорвал такой куш.


Беринджеру не терпелось всё рассказать Джону Капо. Но раньше семи соваться в «Голубое Око» не имело смысла, а время близилось лишь к полудню. Надо было чем-то себя занять. Взялся за газету, но, едва глянув, отбросил. Надоело. Пресса печатала одно и то же – безработные бастовали, банки один за другим лопались, оставляя с носом толпы вкладчиков, компании закрывались, даже непоколебимый Паккард[8]8
  Американская компания, выпускающая автомобили.


[Закрыть]
терпел убытки. Мир, казалось, летел в тартарары.

За стенкой, в пику приунывшему Ральфу, бодро и даже ликующе запел саксофон Бенни Гудмэна[9]9
  Известный американский джазовый саксофонист и кларнетист.


[Закрыть]
. Отличная пилюля от грусти этот джаз. Мысли сразу перетекли в другое, более приятное русло – вспомнилась черноглазая итальяночка. Между ним и Соней определённо что-то было, какое-то неуловимое взаимное влечение, хоть та и виду не подавала. Но Ральфа этими штучками не проведёшь, он такие моменты всегда безошибочно угадывал. Впрочем, Ральф и сам не торопился. Что бы он ей дал сейчас? Не в эту же конуру вести такую красотку.

В прежние времена, до приезда в Нью-Йорк, за Ральфом водилась слава неугомонного ловеласа. Жил он тогда в Дипвилле, тихом городке на западе Монтаны, откуда родом был и Джон Капо.

Юный Беринджер заморочил голову не одной местной барышне, пока не отправился колесить по стране в поисках земного рая. Здесь прижился не случайно – вокруг Большого Яблока[10]10
  Самое знаменитое прозвище Нью-Йорка.


[Закрыть]
ходили всевозможные легенды. И неважно, где правда, а где выдумки, – этот город сулил надежды. Даже сейчас, когда жизнь трещала по швам, Нью-Йорк и не думал впадать в уныние.

Обдумав возможные перспективы, воспрянул и Ральф. Надо только свидеться поскорее с другом-барменом. Джон Капо ещё год назад предлагал свести Беринджера с людьми Тонео. «Пусть бы и мелкой сошкой, – убеждал его старый приятель. – Все с этого начинали. Сам Аль Капоне на первых порах был вышибалой в затрапезном бруклинском клубе. А теперь? Из тебя вышибалы, конечно, не выйдет. Зато у тебя мозги варят, а это поважнее будет. И ты бы сразу понял, что такое настоящая жизнь, а не эти твои жалкие семнадцать гринбэков[11]11
  Доллар (амер. сленг).


[Закрыть]
в неделю».

Ральф отнекивался – всё-таки родители добросовестно воспитывали в нём законопослушного гражданина. Однако страсть к Соне пошатнула убеждения. А теперь ещё и этот кризис…

Решено, сегодня же он порвёт с прежней «правильной и скучной» жизнью. Закон? А к чертям закон! Кого он волнует, когда приходится выбирать между меню в ресторане и многотысячной очередью за бесплатным муниципальным супом? Мозги важнее, значит? Ну и отлично! А загадочный рябой господин станет его вступительным взносом.

Джон устроит ему встречу если не с самим хозяином, так с кем-нибудь из его приближённых. Ральф скажет, что желал бы работать на Тонео, а в качестве подтверждения своей полезности приведёт их прямо к поляку.


Только вот что, интересно, будет с этим несчастным? Вспомнились слова Джона Капо о тех парнях, мимо которых умудрился проскользнуть неуловимый поляк: «Бедолаги теперь рыб кормят на дне Гудзона».

Конечно же его убьют – Ральф даже не сомневался. А перед тем наверняка пытать будут.

По рассказам Джона он имел кое-какое представление о том, как вершились подобные дела. В воображении тотчас возникла картина зверских истязаний, на которые так горазды громилы Тонео. А потом… бабах – и нет поляка.

Ральф содрогнулся. Достал карманный хронометр – стрелка подползала к шести. Можно было выходить. Оставшийся час уйдёт на неспешную прогулку от Алджери-роуд до Бовери-стрит.

Только вот вся решимость сошла на нет. Терзали сомнения: «Я стану соучастником убийства, пусть не по закону, но по сути. Смогу ли я с этим жить? Две тысячи долларов… Это умопомрачительные деньги. С ними будет всё: рестораны, лучшие отели, заветный Ford V8 и, конечно, Соня. А на другой чаше – чья-то жизнь, пущенная с моей подачи в расход. Скоро ли такое забывается и забывается ли вообще?»


«Голубое Око» показалось непривычно пустым. В зале сидели лишь несколько респектабельных пар, ужинали. Привычной публики – щегольски одетых молодых людей и их развесёлых подружек – почему-то не было.

– Что-то посетителей у вас сегодня маловато, – заметил Ральф.

Джон Капо кивнул:

– Да-а, все наши прочёсывают местность в пяти кварталах отсюда. Представляешь, видели того самого поляка где-то на Алджери-роуд! Но там чёртова туча меблирашек[12]12
  Меблированные комнаты, сдаваемые в аренду.


[Закрыть]
. Вот босс и отправил всех – так чтоб ни одна мышь не проскочила. Боится, что проклятый пшек опять сбежит.

Ральф обмер. Только он решил, что пусть сосед живёт себе и здравствует, как вот вам – видели, ищут. И найдут, вне всякого сомнения. Если уже не нашли.


Наскоро распрощавшись с Джоном, Ральф устремился домой. До Фишема парни Тонео пока не добрались, и он поймал себя на мысли, что испытал облегчение.

«Впрочем, это всего лишь вопрос времени. Чёрт, да какое мне дело до этого поляка!» – досадовал он, оттого что непривычное, неуютное чувство не давало ему покоя.

Минуту спустя Беринджер колотил в дверь соседа.

– Сэр, вам нужно срочно отсюда убираться. Вот-вот за вами придут люди Тонео.

Без лишних слов поляк накинул плащ, подхватил шляпу и весьма объёмный саквояж. Но двумя пролётами ниже кто-то уже расспрашивал Фишема о рябом иностранце с приметным шрамом над бровью.

– Холера[13]13
  Чёрт! (польск.).


[Закрыть]
! Опоздали, – прошептал поляк.

Ральф потянул его за собой наверх:

– Бегом ко мне.

В тесной комнатушке спрятаться было решительно негде. Разве что в ванной. Особенно если она наполнена пеной.

Минут через пятнадцать в дверь постучали. Раз, другой, третий. Только тогда Ральф отворил, впуская двух молодых людей. Был он абсолютно наг, если не считать полотенца, которое едва держалось на бёдрах. На влажных чёрных волосах белели островки мыльной пены.

Ральф заговорил невозмутимо и даже холодно, хотя парни были ему знакомы:

– Чем обязан?

– Ого! Красавчик Ральфи! Ты тут как?

– Вообще-то, я здесь живу.

– Давно? А то мы одного человека разыскиваем. Кстати, твой сосед снизу. Знаешь его?

– Кроме Фишема, домовладельца, я никого тут не знаю.

– Ну мы всё равно должны осмотреть твою берлогу. Извини, дружище, но таков приказ босса.

– Да валяйте. – Он распахнул дверь пошире, впуская парней.

Они пробежались взглядом по комнате, где, помимо узкой койки, письменного стола и двух стульев, больше ничего не имелось. Сунулись в закуток, служивший кухней. Там тоже заинтересоваться было нечем.

Напоследок Ральф открыл дверь в ванную:

– Ещё здесь поискать не забудьте. Я как раз мылся…

Парни мельком взглянули, ещё раз извинились и покинули комнату.

Заперев за ними дверь, Ральф присел на край ванны, опустил руку в густую пену.

– Эй, ты там не утонул? Не околел ещё? Выныривай давай. Ушли они.


К рассвету следующего дня Беринджер и его сосед, как выяснилось, звали его Анджей, подъезжали к Скрантону. Старенький «Форд», взятый напрокат, едва не сдох по пути. Ральф даже обеспокоился о том, как будет возвращаться назад.

На станции Скрантона оказалось людно, что было на руку – проще затеряться. Отсюда беглец собирался поездом на Запад.

– Поедем со мной, – предложил поляк.

– Не могу.

Ральф коротко махнул на прощанье, развернулся и побрёл к автомобилю, из предосторожности оставленному в полумиле от станции.

– Постой!

Анджей догнал Ральфа.

– Ты спас мне жизнь. Я мог бы отблагодарить тебя деньгами. Но я хочу подарить тебе гораздо более ценную вещь. Вот, возьми.

И поляк протянул Ральфу старые карманные часы. Тяжёлые, из серебра, потемневшего от времени. Вот только отчего-то стрелка у них была всего одна, минутная…

Глава 1

Санкт-Петербург, 1998 год

Галина Фёдоровна разбудила Ромку ни свет ни заря. Ей на работу, а ему… тоже нечего валяться. И неважно, что ещё целая неделя каникул осталась – пусть привыкает рано вставать, скоро ведь в школу. И вообще не мешало бы делом заняться, а не сидеть в шестнадцать лет на материной шее. Работать его, естественно, никто не гонит – пусть доучится сначала. Но уж по дому помочь можно. А то ему лень с дивана подняться, а она – покорми, обстирай, прибери. И всё это между сменами, потому что, где носит ветер странствий Ромкиного отца – неизвестно. Вот и приходится за гроши вкалывать на полторы ставки. А ведь не девочка уже. Пенсия не за горами. Давление скачет, артрит замучил, одышка…

В аптеку зайдёшь больным, выйдешь – нищим. Квартплата постоянно поднимается. Теперь ещё и эта беда обрушилась, под новомодным и малопонятным словом «дефолт»[14]14
  Здесь речь о крупнейшем экономическом кризисе в России, объявленном 17 августа 1998 г.


[Закрыть]
, когда цены внезапно выросли в четыре-пять-шесть раз. На всё! На ценники и взглянуть страшно – инфаркт при слабом сердце можно заработать. И как такого лба прокормить? Как вообще жить? Хорошо ещё, есть пока старые запасы муки, круп, макарон, консервов – бережливость и запасливость по отношению к еде матери привила бабушка, которой в войну довелось пережить блокаду. Но что потом, когда всё закончится?

Ромка выслушивал подобные речи каждое утро. Всегда отмалчивался – не потому, что не пронимало или привык, а потому что не знал, что ответить. Перед матерью было совестно. Хотя кое-где она кривила душой – обстирывал себя Ромка сам и комнату свою держал в порядке. Вот готовить – да, этого он не умеет. Даже яичницу умудряется запороть, да так что после его поварских экспериментов во всей квартире дышать от чада нечем. Но ведь старается…

На мать Ромка не сердился. Та хоть и пилит его с утра до вечера, но любит безоглядно, он точно знает. Это она дома, наедине с ним, такая раздражённая и вечно претензии высказывает, а стоит кому-то на Ромку косо взглянуть или, не дай бог, дурное слово сказать в его адрес, так… берегись тот, кто осмелился. Натуральная львица, защищающая своего детёныша. И ей неважно, кто и почему «обидел» Ромку, прохожий, учитель или соседский пацан, у неё правда одна: «Это мой сын, и трогать его не моги».

Возможно, тому виной вечный страх за Ромку. Он ребёнок поздний, долгожданный, но… с врождённым недугом. Гидроцефалия[15]15
  Заболевание головного мозга, связанное с чрезмерным скоплением в нём жидкости.


[Закрыть]
– диагноз очень серьёзный. Когда-то в голове у Ромки даже трубка была для отвода избыточной жидкости – ещё младенчиком он перенёс шунтирование[16]16
  Операция при гидроцефалии, во время которой в головной мозг помещается трубка для отвода лишней жидкости.


[Закрыть]
. Операция калечащая и вообще опасная, но, слава богу, всё прошло успешно. Повезло, насколько может повезти в такой ситуации. Потому что список «нельзя» длиннющий: не простывать, не температурить, не нервничать, не падать, не ударяться головой. И как все эти «не» обеспечить? Но главное, что Ромка выжил. Правда, явно отставал от других малышей, и неврологи как клеймо лепили – грубая задержка психофизического развития. Проще говоря, слабоумный калека. Ни ходить-де не сможет, ни себя обслуживать. А Ромка, вопреки прогнозам, лет с трёх как пошёл вес и силу набирать! Галина Фёдоровна и сама не заметила, как он уже и ходил, и бегал, и прыгал. Только вот пальчики неловкие были. И долго не хотел разговаривать. К каким только светилам и целителям мать его не таскала. Ромка упрямо молчал лет до пяти, а потом неожиданно заговорил. Поначалу невнятно, глотая звуки – одна она его и понимала.

Пошёл новый этап – психологи и логопеды, развивающие игры и упражнения. Одно название – игры! Играть в такие «игры» Ромке было совсем неинтересно. Но он слушался и старался делать то, что от него требовали, – иначе мать сердилась.

Затем – школа. Медлительному Ромке поначалу очень тяжело давалась учёба. Да и потом он из четверти в четверть, из года в год еле вытягивал на тройки. Только уроки музыки ему и нравились. Пел он замечательно – тут уж что есть, то есть. Причём любые песни: и детские, и военно-патриотические, и популярные, и шансон. Голос у Ромки от природы был сильный, тембр приятный, диапазон широкий и, главное, потрясающий слух. Учительница пения, да и ребята, прямо заслушивались, даже хлопали. На всех школьных концертах он солировал. Порой приглашали его и в места попрестижнее, но мать не разрешала. Поэтому в школе Ромке нравилось – петь для других, когда тебе ещё и аплодируют, оказалось гораздо приятнее, чем просто самому себе. И всё бы хорошо, да с остальными уроками – прямо беда. А потом и уроки музыки закончились. Зато пошли невозможно трудные химия и физика. А с математикой у него всегда не ладилось. Дошло до того, что предложили перевестись в коррекционную школу. Ромка слышал, стоя под дверью в коридоре, как мать ругалась в кабинете директора: «Мой сын не умственно отсталый! Да, он не схватывает всё на лету и с трудом запоминает, но почему-то я без всякого педагогического образования научила его и буквам, и цифрам, и стихам. А ваши так называемые педагоги ручки сложили. Или у вас тут что, школа только для гениев?»

Ромку больше не трогали. Мама умела быть убедительной – как-никак начальник в прошлом. Тройки ему ставили «за усердие». И, в принципе, относились благожелательно, рассуждая, что пусть и не так уж успевает, но ведь старается. И дисциплину никогда не нарушает, и помочь всегда готов, только попроси. Единственный, кто ни в какую не желал идти на уступки, – это новый физрук. Когда Ромке в двенадцать лет сделали ещё одну операцию, современную, эндоскопическую, и извлекли трубку, его диагноз стал не таким уж пугающим и опасным. Настолько, что через год даже освобождение от физкультуры сняли. Прежний физрук, Пётр Сергеевич, пожилой и непридирчивый, жалел Ромку и ставил четвёрки, закрывая глаза на то, что тот толком ни одно упражнение не мог выполнить и бегал медленнее всех. Зато единственный из класса без всякого напоминания оставался после урока, чтобы убрать мячи и скакалки, сложить маты, снять сетку. Но с середины прошлого года Пётр Сергеевич ушёл на пенсию. А новому физруку, только что закончившему физкультурный техникум и по забавному совпадению или, скорее, по насмешке судьбы носившему похожее имя-отчество, только наоборот – Сергей Петрович, доброта и отзывчивость неуклюжего мальчика были до лампочки. Оставалось только горестно вздыхать, вспоминая Петра Сергеевича. Для его антипода (не только по имени, но и по сути) важнее всего были нормативы, а в них Ромка ну никак не укладывался. Даже близко. Ещё повезло, что оценки по физкультуре Сергей Петрович выставил только за последнюю четверть, так что годовую не запорол. А вот что будет в этом году – неизвестно. Галина Фёдоровна уже заранее переживала, потому что «этот новый», как она его раздражённо называла, к её просьбам, призывам и требованиям «не цепляться к мальчику» оставался глух и твердил одно: «У меня ко всем ученикам отношение одинаковое. Никого выделять и ставить липовые оценки не собираюсь. Есть программа, есть нормативы, придуманные не мной. На сколько он выполняет, то и получает». Кроме того, после маминого разговора стало ещё хуже – физрук теперь не просто равнодушно ставил Ромке двойки, но и всячески его поддевал, частенько поругивал или отпускал ядовитые замечания.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13