Елена Чайковская.

Конек Чайковской. Обратная сторона медалей



скачать книгу бесплатно

В оформлении книги и переплета использованы фотографии из личного архива автора, а также

© Юрий Сомов, Михаил Климентьев / РИА Новости,

© Мастюков Валентин / Фото ИТАР-ТАСС

© Rvector, germip/ Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Чайковская Е., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Вместо предисловия
«Предисловие» – жанр сомнительный

Писать предисловие к любой книге опасно и ответственно одновременно. Зачем оно? Если это Иосиф Бродский или Иван Бунин и «предисловец» расшифровывает читателю своими словами гениальные стихи или прозу, его могут госпитализировать. А если это вялая графомания, то никакая блистательная аннотация не спасет и вступление вызовет у читателя презрительную иронию или даже ненависть, если он дочитает до конца.

В данном случае повествование соткано из биографии давно мне знакомого и дорогого человека. И я бы свою скромную запись назвал не «предисловие», а «предвкушение». Предвкушение удивления перед мощнейшей фигурой, олицетворяющей уникальный комплекс полноценностей.

Мои эмоции, конечно, невозможно вместить на одну страницу. Поэтому восклицаю лозунгом: Чайковская – субъект глобального бесконечного удивления! Удивительная женственность и красота (что не синонимы) при железной воле и проницательном остром уме. Трогательнейшая круглосуточная забота обо всех, кого она любит и «курирует». Архипрофессиональный тренерско-педагогический талант, неиссякаемый ни с годами, ни с ситуациями. Детская «алчная» любознательность ко всему, что происходит в мире искусства.

Знаю по себе (не понаслышке), что с возрастом все чаще тянет к спячке, к берлоге в любое время года – отсюда апатия и припадки склероза.

Однажды придумал, что склероз – это не когда что-нибудь забываешь, а когда забываешь, где записал, чтобы не забыть. Чайковская помнит всё (она, например, помнит наизусть все возможные и невозможные телефоны, любой текст она с ходу читает справа налево – не на иврите, а на русском туда и обратно).

Она моментально реагирует на беду и щедра максимально. Правда, иногда ее зашкаливает – пару раз назвала меня гением (конечно, из сострадания).

Леночка очень много для меня значит. Как-то, поднатужившись, я придумал двусмысленное название ее фирмы «Конек Чайковской». Ей понравилось, и я счастлив.

Когда вы прочтете сей искренний монолог Чайковской, то ощутите, что он вырывается за рамки единичной судьбы – это яркий срез биографии нашей многострадальной Родины.

Сегодня плюнуть нельзя без рекламы.

Боясь показаться старомодным, рекламирую: ПРОДАЙТЕ АЙФОНЫ, РАЗБЕЙТЕ ЧЕМ-НИБУДЬ КОМПЬЮТЕРЫ, ВЫКИНЬТЕ В ФОРТОЧКУ ТЕЛЕВИЗОР – ЧИТАЙТЕ ЧАЙКОВСКУЮ!

Прочитав один раз, второй будете читать бесплатно!


Александр ШИРВИНДТ

Глава 1
Немецкий самородок

«Жена главного режиссера Театра Моссовета Юрия Завадского, великая балерина Галина Уланова жила вместе с его труппой в Доме колхозника Алма-Аты. Получала дополнительный паек. А я, пятилетняя, постоянно пробиралась под ширмами и полотнами, за которыми обитали народные артисты Советского Союза, к Улановой. И прима Большого театра меня, любопытную «немку», подкармливала шоколадом из артистического пайка…»


Сегодня многие начинают изучать свою родословную – в надежде отыскать какие-то благородные корни. Появляются новые русские дворяне. Графини с баронами, князья с княгинями…

Мне искать в архивах ничего не надо. И выдумывать того, чего не было, тоже не нужно. Я достаточно хорошо знаю истоки своей семьи, часть которой, как и многие в нашей стране, попала под каток репрессий.

Мой папа, Анатолий Осипов, прослужил всю жизнь в славном, знаменитом Театре Моссовета. А родом он был из калужского села с хрустальным именем Самородки.

Так что я, урожденная Елена Осипова, наполовину из Самородков.

Мать с отцом познакомились до войны – в театральной студии.

Папа был потрясающий актер. Он фантастически пел и замечательно танцевал. Когда нас с матерью выслали из Москвы в невообразимо далекий казахстанский Чимкент в 1941 году, отец остался служить в театре. Перед ним не стоял выбор – «семья или работа». Жизнь была такова – и ее надо было принимать…

Папа четыре года с фронтовыми бригадами выступал, кажется, на всех фронтах Великой Отечественной. Читал бойцам поэму «Василий Теркин». И даже танцевал на палубе корабля Балтийского флота – в семейном архиве сохранилось такое фото.

А нам с мамой четыре года было не до танцев и песен. Нам просто нужно было выжить.

До войны на запад от Москвы, на Минском шоссе, стояли дачи Театра им. Моссовета. И мы там жили, в поселке Жаворонки. Сейчас это престижное, дорогое, плотно застроенное особняками место. Такие места в Москве теперь принято называть «стародачными».

А тогда, осенью 1941 года, гитлеровцы подходили к Москве и меня с мамой, как фольксдойче, то есть исконных немцев, живущих в России, выслали подальше – с глаз долой из сердца вон. За три тысячи километров от столицы. В Южный Казахстан.

Почему мы оказались в числе немцев? В маминой метрике стоит запись «Татьяна Пастухова». Но вообще-то она по матери Гольман – или, если соблюдать правила немецкого произношения, Хольман.

Ее мама умерла от рака, когда девочке едва исполнилось 4 года. У мамы были сестра и брат. Всех троих подобрала бабушка Гольман, дочь барона Гольмана.

До революции это был уважаемый в России дворянский род. Довольно богатый. С доходными домами. После революции 1917 года большую часть недвижимости, конечно же, у семьи отобрали. Например, знаменитое подворье в Сокольниках.

Другая ветвь маминого рода тянется к изготовителю фарфора Барулину.

На фарфоровой мануфактуре прадеда специально для свадьбы моей бабушки изготовили сервиз на 400 персон. Тончайший был фарфор, розовый с белым.

То есть у семьи имелась интересная история. Особенно по маминой линии. И даже при советской власти они смогли сохранить кое-какие накопления, несмотря на обыски и изъятия.

Когда началась война и стало понятно, что нас не сегодня завтра вышлют из столицы куда подальше, мать совершила то, что позже нас спасло в казахстанских степях. В мои колготки, в кофту и в платье, как-то очень грамотно и незаметно для тех, кто нас потом проверял перед высылкой, она вложила кисеты замшевые. Их, кажется, было всего три. Но они были большие, бархатные, плотные, на веревочках. В старые времена в таких табак держали. А мама в кисеты эти напихала под завязку царские золотые червонцы.

Часть монет дала в дорогу наша удивительная антисоветчица тетя Лиза. У нее была органическая ненависть к большевикам. Всегда говорила так: «Если бы эти не пришли, эх, как бы мы жили!»

Часть золота получили от тетки, а часть этих червонцев оказалась маминым наследством. Вот эти николаевские золотые монеты нас за годы ссылки в Чимкенте и спасли. Когда нужда совсем прижимала, мать шла менять один червонец на буханку хлеба.

Вместо паспорта, который у нее отобрали в НКВД при высылке, ей дали справку, что она и ее дочь – фольксдойче. Пойди – попробуй с такой бумажкой устроиться хоть на какую-то работу. Она помыкалась-помыкалась – и с трудом устроилась на хлебокомбинат. Московскую ссыльную актрису взяли загружать-разгружать машины. Мать таскала мешки вместе со здоровыми мужиками. И, конечно же, надорвалась. Пришлось ей делать операцию.

Но вообще, конечно, я мало что помню из той азиатской ссылки. Однако годы в Чимкенте мне хорошо, внятно напомнили о себе позже – в Казахстане я замечательно легко заработала открытую форму туберкулеза. Этот «подарок» обнаружился уже в Москве. И, кстати, во многом определил мою судьбу.

В самом конце войны Театр им. Моссовета, где служил мой отец Анатолий Осипов, приехал с гастролями в Алма-Ату, тогдашнюю столицу республики.

В то время, насколько я понимаю, стараниями художественного руководителя театра Юрия Завадского, маме и мне выдали разрешение приехать из Чимкента к отцу. Всего 700 километров между нами. Мы, конечно же, приехали.

Меня с мамой поселили в алма-атинском Доме колхозника. Там же разместили и всю труппу московских актеров. Вокруг за развешанными простынями и расставленными ширмами несколько недель жили лучшие артисты Советского Союза. Они были знамениты на всю страну и жили за перегородками, которые ни от чего не защищали.

Абсурдности происходящего я, сопливая пятилетняя девчонка, конечно же, тогда понимать не могла.

А вот что в моей памяти сохранилось – шоколад от Галины Улановой. Балерина номер один СССР (а возможно, и лучшая танцовщица мира) и супруга режиссера Юрия Завадского в солнечную, мирную и сонную Алма-Ату была эвакуирована (как я узнала позже) вместе с труппой Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова. А в то время, когда мы пересеклись в Алма-Ате, Уланова уже стала примой Большого театра. Галина Сергеевна была еще молода, но уже известна всему миру – всем, кроме Ленки Осиповой, конечно.

«Жена главного режиссера» жила вместе с труппой его театра. Получала дополнительный паек. А я – у меня же свербило всегда – постоянно пробиралась под этими ширмами и полотнами к Улановой. И она меня, маленькую шуструю «немку», подкармливала шоколадом из артистического пайка.

Столичные актеры, когда с ними живешь нос к носу день за днем, оказываются совсем другими людьми, нежели на экране и на сцене. Притом со своими удивительными профессиональными «фишками».

Будущий народный артист СССР и любимец всей страны, уже сыгравший в самой знаменитой советской комедии тех лет «Волга-Волга», дядя Сева Санаев, когда видел меня на горизонте, тут же начинал строить какие-то гримасы. Конечно, маленькую девочку «из диких степей» они шокировали. Кумир миллионов репетировал очередную роль. А мелкая ссыльная из Чимкента жутко пугалась, начинала орать и убегала от него в ужасе, чтобы спрятаться в пыльном углу с пауками и молью.

Всеволод Васильевич довольно посмеивался – репетиция удалась.

В этой далекой от войны Алма-Ате текла какая-то удивительная жизнь. Все в той жизни было интересно, и весело, и своеобычно. Восток там сошелся с Западом…

Но когда Театр Моссовета свои азиатские гастроли завершил и вернулся в город, где я родилась, мы поехать с ними вместе, разумеется, не смогли. У нас с мамой, «немецких отщепенцев», отсутствовала столичная бронь. А присутствовала лишь та самая справка НКВД о высылке из Москвы.

Но режиссер Юрий Завадский оказался человеком чести. До сих пор не знаю, как ему это удалось, но худрук одного из ведущих столичных театров добился, чтобы семье его актера выписали законную московскую бронь.

Это означало льготу, неведомую для нынешних россиян. Вам давалось разрешение на проживание в ключевом городе Страны Советов – где происходило все главное в жизни этой страны. Ну или почти все.

Когда мы смогли вернуться в 1946 году, вся еще каким-то чудом сохранявшаяся по линии Барулиных-Гольманов до войны недвижимость – квартира, дом, дача – была отобрана в пользу государства рабочих и крестьян. А у отца ничего и не было. Папа шагал по жизни налегке, напевая, даже денежная реформа не заставила его изменить себе.

Впрочем, оказалось, асфальтовый каток государственных репрессий прошелся не только по ветке маминой родни.

Когда мы вернулись, папа почему-то решил меня «сводить на экскурсию» в Бутырскую тюрьму.

Мы пошли на встречу с его отцом, моим дедушкой, который там сидел. Дед, как рассказал мне по дороге мой папа, украл мешок картошки. Наверное, не самое страшное преступление – может, потому-то его и выпустили пообщаться с сыном и внучкой.

Когда я родилась, меня принесли на улицу Малиновская в Сокольниках, где у нас была огромная квартира – по маминой линии. Но когда мы вернулись из ссылки через четыре года, никакой квартиры, конечно, не осталось и в помине.

И где же нам прикажете жить? Вся страна ютилась по баракам и в коммуналках друг у друга на голове. Но у нас в тот момент не было и этого!

Театр им. Моссовета тогда давал спектакли на площадке в саду «Эрмитаж», в центре Москвы, у Бульварного кольца. Рядом с нами с концертами выступал суперзвезда советской эстрады Леонид Утесов. Всегда аншлаг, всегда принаряженная публика, всегда настроение праздника.

И вот нашей воссоединившейся семье после каких-то писем и обращений выделили комнату в полуподвале на задах театра, где складировали декорации.

Площадь выделенной комнаты не превышала восьми метров. И девочку Лену после спектакля легко и просто забрасывали на крышку шкафа. Хорошего, большого, на треть комнаты шкафа. Я на той крыше спала, я на той крыше жила. Мне там было прекрасно.

В те времена, которые сегодня и представить невозможно, спектакли Театра им. Моссовета начинались в восемь часов вечера. И представления шли до полуночи – не то что сейчас. А после спектакля вся труппа почему-то приходила к нам. Наверное, мы ближе всех жили – прямо в театре. Как помещались – непонятно. Но влезали – и пили, и пели, и виртуозно ругались матом. А маленькая девочка на большом шкафу с великим наслаждением слушала и впитывала высокохудожественную атмосферу этого бедлама и цирка.

Когда сегодня умудренные жизнью седовласые люди рассуждают про суровые будни после войны – какое страшное время они тогда пережили, – я испытываю удивление. Мое детство в те роковые сороковые мне запомнилось самым счастливым временем.

С утра я пропадала на репетициях. Потом перемещалась на детские спектакли. А затем шел взрослый спектакль – и после него вся труппа неведомым чудом набивалась в наши крошечные 8 квадратных метров минус шкаф. Наверное, чтобы обсудить «творческие вопросы».

Я была полностью счастлива. Было так хорошо и смешно.

Отец начал сниматься в кино. В фильме «Счастливый рейс» мы оказались с ним вместе. Там по сценарию нужны были живые такие, маленькие и смышленые девочки. Режиссер картины Владимир Немоляев, разумеется, отправил на съемочную площадку свою дочь Свету – ныне народную артистку страны Светлану Немоляеву. В тот фильм определили и меня – за компанию, играть ее подругу.

А рядом работали в кадре, а потом по соседству с нами гоняли чаи с пирожками тогдашние и будущие кумиры всей страны: Николай Крючков, Михаил Жаров, Евгений Леонов, Вера Орлова.

Много было ночных съемок – поэтому мы спали прямо в павильоне. Нас со Светкой будили в три-четыре часа ночи, и мы сонные шли в кадр.

Алма-атинские «гастроли», московские «съемки», театральные посиделки после спектаклей на задах театра «Эрмитаж» – все это сложилось в яркий калейдоскоп, непередаваемая атмосфера которого формировала меня. Так я становилась самостоятельной, независимой личностью.

После войны в начале Беговой улицы (сейчас это почти центр Москвы, недалеко от ипподрома) военнопленные немецкие солдаты и офицеры строили двухэтажные дома. В том числе для артистов Театра Моссовета и прочей творческой интеллигенции.

Кроме лицедеев там поселились поэты и писатели: Евгений Долматовский (его песни исполняли Утесов, Кобзон, Пьеха, Гурченко, Лещенко), Александр Марьямов, Александр Авдеенко… Люди с интересными, сложными судьбами.

И когда у Театра Моссовета появился свой двухэтажный дом в том «творческом» квартале, наша семья получила в нем комнату в 25 метров.

Вот это был полный восторг. Сегодня понять те чувства невозможно. Но по тем послевоенным временам такое жилье казалось чем-то невиданно роскошным.

Известным спортсменам Всесоюзного общества «Динамо» – поскольку это совсем недалеко от Петровского парка, динамовского родового гнезда, – на Беговой тоже давали квартиры. За большие заслуги перед народом и партией. Рядом с нами поселился звезда советского футбола, капитан московского клуба «Динамо» и член сборной СССР Костя Крыжевский. Футболисты были кумирами народа.

А у трамвайного парка, по соседству с Ваганьковским кладбищем, стоял клуб. Там крутили все трофейные голливудские фильмы, которые мы привезли из Германии после 1945 года. Эти картины не нужно было покупать, трофеи же!

Вот там мы с мамой посмотрели и «Железную маску», и «Трех мушкетеров» – все старое, классическое американское кино.

Понятно, что мы ходили в этот клуб по вечерам. А обратно через мост идти было страшно. Но желание прикоснуться к другому миру оказалось сильнее страха.

Именно в то славное время московские врачи определили у Ленки Осиповой открытую форму туберкулеза – наследство казахстанской ссылки. И мама Таня начала кормить дочку Ленку странной и жуткой смешанкой из какао, сала барсука, сала медведя и сока алоэ. Понятия не имею, кто дал ей этот рецепт, но она свято верила в его эффективность. А еще к этой страшной смеси добавлялась то ли водка, то ли спирт. Плюс еще вручную делались шарики из йода.

Вот такой замечательной мешаниной я питалась весь день. С утра до вечера, чтобы излечиться от грудного кашля, привезенного из казахских продуваемых степей.

В общем, с легкими моими ситуация получилась хреновая. И росла Ленка Осипова худая, как черт.

Тогда моему отцу какие-то умные люди сказали, что надо отдавать девочку в спорт. Чтобы почаще бывать на свежем московском воздухе, постоянно находиться в движении, интенсивно и напряженно дышать. Все эти усилия были необходимы для того, чтобы растянуть мои несчастные легкие. Одно из них из-за туберкулеза сделалось размером с кулачок. Вот так вот скрючилось легкое – и совсем не хотело работать так, как надо.

Спасение от чахотки оказалось рядом. Меня отдали в фигурное катание на стадион «Юных пионеров». Это две остановки на трамвае. Я сама ездила на тренировки.

Поверить в это сложно, но у меня уже через год все туберкулезное безобразие зарубцевалось. А рубец на рентгене, кстати, виден до сих пор. Врачи, не знающие моей истории, когда наблюдают на снимках это явление человеческой природы впервые, ахать начинают – вот это сюрприз в пятом межреберье! Ха-ха, посмотрите, коллега!

Я в это же время в «Эрмитаже» играла. Продолжала сниматься в эпизодах в кино. Выступала в театре в гремевшем на всю Москву спектакле Михаила Светлова «Бранденбургские ворота». Была такая шустрая, живая девочка, голосистая – и меня охотно брали. Под бомбежкой орала как резаная «Бегите сюда!» и кого-то звала в укрытие.

А однажды после спектакля за актерские заслуги драматург и знаменитый тогда поэт-песенник Анатолий Сафронов выдал мне коробку пирожных. Я их все съела в один присест и, разумеется, меня сразу стошнило!

Но когда всерьез началось фигурное катание, честно сказать, стало тяжеловато: школа, спорт, театр. Притом что училась я хорошо. Достаточно легко мне давались математика с физикой, да и другие предметы.

В 57-й школе, которая сейчас элитная и знаменитая, училась я с Кузькиным Витькой. Он через несколько лет станет звездой хоккейного ЦСКА и трехкратным олимпийским чемпионом. Когда надо было писать контрольную или диктант, Витя со своими друзьями-балбесами брал бритву – и на глазах у всего класса перерезал себе пальцы. Кровища хлестала, учитель в шоке, диктант побоку.

Вот так мы жили и учились.

Не помню, кто настоял на том, чтобы я именно этим видом спорта начала заниматься, но впервые привел меня в секцию фигурного катания отец.

В какой-то момент нам стали давать талоны на еду. Сейчас невозможно себе представить, какая это роскошь. А тогда рядом со стадионом «Юных пионеров» (сейчас на его месте отгрохали элитный жилой комплекс и отель западной всемирной сети), где начинали свое восхождение многие будущие чемпионы мира и Европы, работала фабрика-кухня. Она относилась к оборонному закрытому заводу, который делал ракеты. Он и сейчас их, кажется, выпускает.

Кормили на фабрике-кухне как на убой.

Я была безумно горда, что приносила домой еду. Мать давала мне какие-то судки, и я приносила к нам на Беговую обеды. Мне казалось, что готовили там очень вкусно.

Иногда мы накапливали эти талоны и обменивали их на деньги по курсу один к двум. Рубль за два талона.

Эта фабрика-кухня и ее завтраки-обеды с этими запахами мне запомнились на всю жизнь.

Однажды настал момент, когда фигуристку Лену Осипову поставили на ставку 120 рублей. Притом что мать в ведущем московском театре тогда получала 50 рублей.

Мои тренировки на свежем воздухе привели к тому, что лет в 14 я уже перешла в общество «Динамо» – и попала в сборную СССР.

Отец тогда ушел от нас в другую семью. И мои талоны, а потом и зарплата стали очень большим подспорьем. Мы были сыты всегда. То есть с 14 лет я стала серьезной кормилицей семьи.

В нашем роду не наблюдалось академиков-генералов, зато оставалось фамильное золото. Когда вернулись, оказалось, что не все потратили в Чимкенте. А еще и чудом сохранились фантастические сервизы фарфоровые. Как мы их смогли уберечь? До сих пор не понимаю. Притом замечу: фарфоровую посуду не держали нигде специально – ни в каких коробках или шкафах. Семья на этом тончайшем фарфоре, который при царе выпускался на дедовском заводе в Дулево без маркировки, ела-пила. И многое, конечно, перебили при переездах.

Помню, что мыли эти бесценные чашки и чайники в эмалированном тазу. Что-то умудрилась сохранить сестра матери, моя тетя Лиза.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное