Эльдар Бадырханов.

Жизнь



скачать книгу бесплатно

Машину Григорию выдало государство за почетную инвалидность. Вечерами у него была стабильная проверенная клиентура – таксисты из расположенного неподалеку таксопарка, которых после окончания смены развозил по домам дед-конкурент. Это могло затянуться до ночи, а дед в последнее время предпочитал все же засветло возвращаться. У картонной фабрики, когда уже пройдено больше половины пути, возникли три пацана, азербайджанцы, на вид лет шестнадцати-семнадцати. Стали задирать. Толкнули, но дед удержался на ногах, вернее все же на культях и протезах.

– Ребята, я инвалид войны, – сказал дед.

– Ну и что, ты же армянин! – ответили ему и сильно ударили кулаком в челюсть.

Он упал на колено, но все же смог удержаться и не упасть навзничь. Хорошо, парней отогнал какой-то мужик и помог деду встать.

Дед получил перелом челюсти. У него угрожающе распухло лицо, произошло воспаление, развился абсцесс, нагноение. Маме, которая приехала его проведать, сказал, что попил холодной родниковой воды в Армении, и поэтому воспалилась десна. Элла, делая отцу какие-то примочки, в эту версию не поверила и через несколько дней добилась от него правды, которую дед рассказал со слезами обиды на лице. Всплакнула и Элла.

– Надо вам уезжать, лучше уже не будет, мама.

– Элла, я понимаю, но как я вас оставлю? Как я внуков не смогу видеть?

– Мы тоже уедем со временем. Но на Завокзальной жить нельзя, это опасно. На вас могут напасть, не дай бог! Не хочу пугать вас, но все что угодно можно от них ждать, от этой еразни. Надо искать варианты, маклеров привлечь. Понимаешь, под лежачий камень вода не течет. Шевелиться надо.

– Куда нам ехать?

– Ну, например, к Сусанне в Ростовскую область. Она же папина сестра. Вот хотя бы к ней вещи перевезем, мебель. У них же двор там большой. Контейнер закажем, Рустам поможет с грузовиком. Но так же нельзя! Резину тянете, судьбу испытываете! Мама, папа, не дай бог что-то с вами случится.

– Но нам еще надо квартиру твоего брата продать в микрорайоне. Там, ты знаешь, четырехкомнатная, за нее должны дать хорошо. Маклер обещал.

– В общем, все, давайте упаковывать. Я вам помогу.

– Дузес асум. Ты права, доченька, – подытожил дед.

Тетя Сусанна раньше жила в Сумгаите. Когда случился погром, ей с мужем посчастливилось гостить у родственников в Баку. Сыновья прятались на чердаке пятиэтажки.

В скором времени дедушка раздобыл большие картонные коробки, и бабушка споро начала упаковывать вещи.

Мебель и прочее имущество было решено перевезти к нам. Они тоже должны были перебраться в наш дом, как упакуются. Тетя Аня, сорокачетырехлетняя мамина сестра, которой в июне настойчиво предложили уволиться по собственному желанию с трикотажной фабрики, где она проработала у станка больше двадцати лет, уже жила у нас. Считалось, к пожилым людям врываться не станут, устыдятся.

Раз днем, когда деда не было дома (он отправился на встречу с маклером, чтобы показать покупателю дядину квартиру), «клиенты» пришли к ним сами.

Задребезжали дверные стекла от бесцеремонного стука.

Бабушка через матовые стекла увидела в сенях двух мужчин лет сорока.

– Кто там? – спросила она, но дверь приоткрыла.

Трудно все же жителям Завокзальной не открывать двери посторонним.

– Квартира продаете?! – один из мужиков подтолкнул дверь, чтобы открыть ее шире

– Нет, нет, не продается, – сказала бабушка.

– А зачем э не продаешь, ай эрмени. Мы хорошо дадим! Можно зайти?! Зайдем, посмотрим, да, – и попытался войти, но Амалия удержала дверь и оттолкнула входящего.

– Уходите, уходите! – сказала она раздраженно и громко, получив в ответ приглушенную бранную скороговорку.

Мужчины подрастеряли наглую решимость, но уходить не собирались. Один из мужиков, ухмыльнувшись, проворно просунул в закрывающуюся дверь ступню. Но бабушка с неожиданной для пожилой тетки силой и решительностью быстро потянула дверь на себя и резко двинула мужика по ноге. Наглец выдернул поспешно ногу, и бабушка быстро повернула ключ. Мужчины погалдели, по разу вдарили ногами по двери, но не сильно. Лишь еле заметная трещина пробежала по стеклу.

Все же это были не подонки, а по виду обычные простецкие мужики, скорее всего еразы, которые решили по дешевке прикупить жилье, а то и с обстановкой, предварительно чуток припугнув армян.


Еразы – азербайджанцы, переехавшие из Армении, сокращение от словосочетания «ереванский азербайджанец». Эти выдавленные пришельцы заполонили Завокзальную, они покупали у армян, обменивались, занимали их квартиры, и чем больше армян проживало раньше на улице, тем опаснее она стала для оставшихся.

Среди еразов есть разные люди. Некоторые дружелюбно настроены к армянам, они родились и выросли среди них, говорят по-армянски несравнимо лучше, чем бакинские армяне, а есть и те, кто породнился с армянами. Но большинство еле сдерживают ненависть и презрение, да и сдерживать не хотят. Такие считают, что движимое и недвижимое имущество армян принадлежит им по праву. Все остальные полагают, что предлагать надо как можно меньше и время работает на них.


Припугнуть бабушку было сложно, в ней было много упрямства и иронии. Она была взвинчена и растеряна, но не хотела никому уступать. Женщины часто оказываются мужественнее мужчин. Дед же стал сдавать, все же удар в лицо сказывался. Дело не в физических страданиях и не в нравственном потрясении, которое переживает избитый «интеллигент». Григорий вырос на улице. В детстве и юности, в 30-е годы, когда с одеждой было плохо, он дрался, раздеваясь до черных широких трусов. Противники на дворовых поединках раздевались, чтобы не попортить одежду, и складывали ее со всей возможной аккуратностью. Даже после войны, будучи инвалидом, но молодым, он был задирист и однажды, возвращаясь с женой со свадьбы друга, пьяный придрался к фонарному столбу, в темноте приняв его за незнакомого нахала. Амалия не успела разубедить его, и дедушка разбил кулак в кровь.

Конечно, для любого пожилого человека, которого по идее должны уважать младшие, получить по лицу, да еще и не иметь возможности достойно проучить обидчиков – большая неприятность. Но не это главное. Просто дед понял, что общество и «хёкюмет», то есть власть, государство, не могут и не хотят его защитить. Он беззащитен, с ним и его женой могут сделать все что угодно и даже убить. Даже если бы он не был инвалидом и смог бы дать сдачи, какая разница? В другой раз нападет больше людей, ударят ножом или трубой по голове. И это подрывало самообладание Григория, хотя с виду он пытался крепиться.

Бабушка упаковала все вещи в картонные коробки, мебель, какую могли, сами разобрали они с дедом. Рустам помочь тестю и теще не мог, ему было не до этого, смерть отца потрясла его и закружила в суете похорон и поминок.


Уже начался октябрь, но дни стояли теплые, ясные. Около пяти вечера, а все еще солнечно. Шторы и тюль в гостиной у бабушки задернуты, так тенисто и безопаснее, но одна створка окна открыта. У подоконника курит дед. Он то курил, то бросал, но как тут не курить? В хорошие времена дед до самой зимы курил у приоткрытой входной двери, сидя на табурете. Да, двери сейчас надо запирать.

Окно большое, зарешеченное, подоконник шириной в письменный стол. Ведь стены толстые, дом старый и сложен из огромных глыб. Когда-то бабушка хотела устроить выдолбленные в стене шкафчики под всеми подоконниками для хранения всякой всячины. Дядя Арам, друг и земляк деда, мастер на все руки, был приглашен их соорудить. Его хватило на два окна, адская работа долбить такой камень.

Дед курил, когда в окно влетела железка. Звякнула и резко развалила и без того исчезающую повседневность. Григорий вздрогнул и уклонился, но в любом случае железка его бы не задела. Кусок заточенной толстой арматуры. Так припугнуть гораздо проще и приятнее, чем звонить по телефону с угрозами и кидать записочки в почтовые ящики. Бабушке и дедушке уже писали и звонили. Еще в прошлом году. И даже камень в окно кинули, раз ночью, разбив стекло на кухне.

Арматура, зашвырнутая в окно, произвела впечатление: бабушка и дедушка 7 октября, в День Конституции СССР, переехали к нам. Захватили с собой документы, деньги, облигации займов, какие-то колечки-цепочки, пару царских золотых червонцев, постель и кое-что из одежды.

– Нападение на нас сделали. Кинули в окно железку, хорошо, в деда не попали. Вот такую, – рассказала мне бабушка и показала руками, какого размера была железка. Она рассказывала про влетевшую арматурину живо и улыбаясь, как о происшествии скорее удивительном, чем страшном. Как если бы в окно заползла ядовитая змея.

Но настроение у них было подавленное, квартиры не продавались. На «двушку» на Завокзальной покупатель все же нашелся, и 12 000 рублей он предлагал. Но время тянул, да и обидно было за такие деньги продавать, когда подружка бабушки, тетя Зарварт, продала свой полуподвал через дорогу за 14 000. С дядиной квартирой ничего не получалось.

Квартиру сыну пробил Григорий, лет пять назад. Сорокаоднолетний дядя Беглар, инвалид детства, недавно уехал с молодой русской женой. Уехал в Поволжье, на родину жены. Она из Инзы. Бабочка простая, с пацанчиком от первого брака. Ядовито-притягательная. От чернявого Беглара еще двойня белобрысых мальчишек. Дядя укатил на своих «Жигулях» шестой модели с самодельным ручным управлением. Копаться в моторах машин в отцовом гараже – дело стоящее, но от событий не спрячешься и в смотровой яме. Клиентура своя пошла, и деньги хорошие, но и на новом месте не пропаду – вопреки инвалидности он был самоуверен.

Поволжье ему хорошо знакомо было, туда он время от времени уезжал на заработки. У Беглара еле ходили ноги, зато своими руками он мог многое: фотографировать и снимать кино на любительскую камеру, разбирать и собирать моторы машин, чинить телевизоры, шить обувь, дефицитные женские зимние сапоги с мехом. В Самаре он с завокзальными парнями и пытался наладить обувной «цех». Денег не было, так свою первую машину вложил, подарок родителей, купленный с большим напряжением, «Жигули» -фургон цвета «золотое руно» с самодельным ручным управлением. И в аварии попадал, и дело не заладилось – горе-цеховики – и с партнерами переругался, и мыкался, мыкался. Бабушка занимала деньги под процент у соседки Мани и выручала его. Да, процентщики и процентщицы в Баку водились. Наконец женился, вернулся в родной город и переквалифицировался в частного «моториста», справил патент.

С перестройкой бизнес можно было уже делать легально, поэтому дядя был сторонником Горбачева. Он не любил Сталина, а любил The Beatles. В молодости носил яркие шелковые рубашки и пиджаки без воротников, модные черные очки, стригся «под битлов», отращивал длинные волосы, густейшие бакенбарды и дружил с редкими бакинскими хиппи.


Элла все возмущалась отъездом брата и его жены. Беспечно, как дети, бросили свое имущество на родителей, лишнюю ношу, которая наверняка перетянет свою.

Бабушка раздражаться на сына не умела, она поставила Беглара на ноги в прямом смысле. Походить по земле на здоровых ногах ему было суждено недолго, всего месяца три, заболел полиомиелитом в год с небольшим. Ей советовали отправить ребенка в дом инвалидов. Мол, кроха не поймет, а ходить и даже встать на ноги он все равно не сможет. Сын в коляске, муж на протезах – какая это жизнь? А ты молодая, родишь еще сына, говорили бабушке.

Когда ее сын подхватил роковую заразу, Амалия была беременна, совсем некстати, как она думала. И решила извести плод с помощью специальной бабки. Ведь после войны аборты были запрещены, страна потеряла слишком много людей.

В больнице младенец горел в жару, и матери, которой разрешили находиться при нем, тоже было плохо. Ее мучили тошнотворная слабость, высокая температура и все прочие последствия…

– Да вы и сами больны, мамаша. Что с вами? – спросила врач.

Амалии пришлось сознаться. Врачи осмотрели и обещали помочь, но при условии, если она выдаст бабку.

– Расстреливать таких надо! – сказали они.

Но бабушка выдать специальную бабку отказалась. Тянулось время в тусклом ночном свете.

– Доктор, пожалейте ее, у нее больной ребенок, – сказала нянечка. И Амалии помогли.

После этого бабушка решила обязательно родить. Она подумала, что если не родит, то ее накажет Бог и больному сыну станет еще хуже. Через год родила Эллу.

– Если ты наберешься терпения, я, конечно, не обещаю, что сын будет футболистом, но ходить будет, – сказала бабушке доктор Алиева.

Ходил дядя плохо, сильно хромал. Его слабые и неразвитые ноги поддерживали специальные протезы, похожие на дедушкины. В детстве Беглар обходился без них, но совсем уж жалостно передвигался, это даже ходьбой не назовешь. Ломал ноги. Потом, после очередной серии операций, врачи на него надели протезы, соврав родителям, что это временные приспособления, фиксаторы, и через пару лет, конечно, парень обойдется без них.


Небогатую мебель дядюшки, изрядно поцарапанную детьми, и прочие вещи дед еще раньше успел загрузить в железнодорожный контейнер и отправить в Самару.

Рустам нашел грузчиков и приехал помогать тестю. Дворовые отбросы косились на армянское имущество, бросали на Григория недвусмысленные взгляды и бормотали угрозы и проклятия. Этим дело не ограничилось. Следом раздался страшный звук разбиваемого стекла, и в одну из комнат влетел здоровенный булыжник. Потом еще пара камней в другие стекла.

– Рустам, ты не оставляй меня тут одного, давайте сначала я поеду, а потом уже ты, – попросил зятя дед.

– Да, да заводите машину спокойно. Я стою здесь, – достал папа сигарету и, окидывая двор своим фирменным суровым и тяжелым взглядом, веско закурил. «Запорожец» надо прогреть, «раскочегарить», трогается он медленно. Так сразу и не рванешь с места.


Через день, после переезда к нам, 9 октября, дед забеспокоился. Не сиделось ему на месте.

– Поеду проведаю нашу квартиру, – сказал он и утром отправился на Завокзальную.

Поставив машину, уже понял, что случилось то, чего он опасался: решетка на окне в комнату была сорвана. Вскоре дед, подскочивший настолько резво, насколько позволяли протезы, к входной бесстыдно распахнутой двойной железной двери, убедился, что у них побывали грабители. Грабители – это мягко сказано. Да и не было отродясь таких наглых грабителей. Мародеры попались настырные. Вынесли все, что можно было вынести. Унитаз и умывальник разбили, не смогли отковырять. С кухни стащили мойку, хотели прихватить и газовую плиту, даже сдвинули ее с места, развернули, да так и бросили: видно, лень стало отсоединять. Или побоялись газа, или газового ключа не захватили. Вырезали телефон, дотянулись до потолков и вырвали люстры, сорвали занавески. Не говоря уже обо всем остальном, упакованном. Сподручно уносить, все аккуратно сложено в коробки. Только запасной протез Григория издевательски поставили в центре спальни.

3. Красное солнце

Детство – жаркое лето. Жаркие дни рябят в памяти, как легкие барашки на морской глади. По ним рассекает босой юродивый поп, окропляет чернявых детей водой из флакончика и гладит их по голове, и раздает конфетки. Босые, пыльные и здоровенные крестьянские ступни уверенно топчут раскаленный асфальт Завокзальной.

Русский священник, седой и бородатый, как Лев Толстой, волосы на голове стянуты в хвостик. Я опасался черной рясы и старался не попадаться на его пути, к тому же взрослые учили у чужих ничего не брать. Я чувствовал, что «дедушка» был добрым, и его улыбка только подтверждала это, но странная одежда и странные действия настораживали. Почему он брызгает на головы детям из маленького стеклянного флакончика? Колдует или хулиганит? В длинном черном балахоне с большим крестом на цепи.

– Марожна, марожна, – истошно, для непривычного страшно орет продавец мороженого с тележкой на подшипниках, средневековый вопль перекрывает редкий шум машин, в самую жару на улицах тихо. Бабушка дает мне рубль и велит купить пять пломбиров в вафельных стаканчиках, и я догоняю мороженщика, он толкает тележку и двигается плавно и быстро, как конькобежец, но догнать его всегда получается. А старец, согбенный коробейник с мешком, приходил сам, доставая из заплечного мешка дефицитное печенье «Юбилейное». В белой тюбетейке и с благообразной бородой, он больше походил на дервиша, чем на «спекулянта».


Детство – ясные, жаркие, застывшие дни и море. Поехать на пляж – самое большое удовольствие. Деда еще надо уговорить отвезти в его редкие свободные полдни. Путь все же неблизкий, километров тридцать-сорок, а дела всегда найдутся. Дед, хитро улыбаясь, выдвигал условие:

– Если хоть веточка пошевелится, не поедем. Значит, если здесь небольшой ветерок, на море будет сильный ветер.

Еще он говорил: «солнце красное к утру моряку не по нутру», а вставал он рано и за большой кружкой горячего сладкого молока (за что высмеивала его бабушка – как маленький) успевал заметить, какое солнце. Мол, ветра надо ждать, и тогда попробуй уговори.


Он не захотел стать плотником, как отец. И стал моряком. Был рулевым на танкере «Кремль», ходил в Махачкалу, Астрахань, Иран.


В детстве я с диким нетерпением и предвкушением счастья ждал, когда вдруг между ослепительно солнечным безоблачным небом и желтой выжженной степной полосой покажется лазоревая линия на горизонте. Линия ширится, плотнеет, наливается синью.

Я кричал «Ура!!! Море!» Но до пляжа было еще ехать и ехать. Мы приближались, а заветная линия к моему кратковременному огорчению пропадала, и показывался поселок. Дома, заборы, сложенные из камней-голышей безо всякого раствора, по старинке, пионерлагерь, морская часть с якорями и звездами на железных воротах, узкие улочки, пыль. Потом снова показывалось море уже во всей красе, самодовольное, невозмутимое, как здоровая, красивая крестьянка. Как же спешишь раздеться и залезть в эту холодную воду. Каспий прохладный в любую жару. Не было в детстве для меня большего счастья, чем окунуться в него.

Иногда купался и дед. Старался как можно ближе подъехать к воде, это легче в будние дни, когда народу поменьше. В выходные все лежали плотно, загорали.

Раздевался не спеша в «Запорожце», отстегивал протезы. Левая нога отрезана ниже колена у икры, на правой нет пальцев. Григорий, сидя, боком, ползком добирался до моря, руками отталкиваясь от горячего песка. Вот уже вода, слишком мелко, еще усилие – все, поплыл. Умело, кролем и брассом, на спине, отдыхая, потом снова вперед, и пропал из вида.

В море ноги нужны, но не как на земле, рук опытному пловцу вполне хватает.


И другие, и ветреные, и туманные, уютные и скучные дни я помню, когда холодно у бабушки. Она любила свежий воздух, ей нравился холод, отопления в квартире не было. Да и откуда ему взяться было, централизованному в старом доме. В холода вопреки всем правилам противопожарной безопасности у бабушки целыми днями горел газ, конфорки синели тихими огоньками. На огонь ставили чугунные круглые пластины, на них следовало потомить свежезаваренный чай в разрисованном красными цветами чайнике. Летом на этих раскаленных блинах пекли баклажаны.

Календарь настенный с Ильичом из журнала «Работница» на матовом стекле, скучная программа «Сегодня в мире», крепкий чай с кусковым сахаром вприкуску. Да, с настоящим сахаром, кубики которого не так уж просто поколоть специальными щипцами. Гудит, свистит бакинский ветер, и жутковатые сумерки за окном.

Весной бабушка пекла на раскаленных противнях «жянгяляв хац», тонко раскатанные лепешки, начиненные букетом зелени, а еще вкуснее с дикими травами – у армян любой сорняк расцветает деликатесом. Белое тесто покрывается мелкими кругляшками ожогов, как и лаваш. В старину на Завокзальной пекли на листах металла, положенных на кирпичи, во дворах и угощали друг друга.


Дедушка и бабушка поженились, когда в Баку отменили светомаскировку, в конце апреля 1945 года. Знакомы они были с детства. Дед ходил на костылях. Слегка лопоухий, горбоносый, то с бородой, то с тонкими усиками, невысокий, да еще война подкоротила, волосы зачесаны назад, широкий лоб. Невеста – восточная красавица с большими зелеными глазами.

Накрыли стол во дворе, уставили бедной едой. Еще каждый гость принес что мог. Поставили графины с красным домашним вином, которое продавали тайные спекулянты-виноторговцы, и бутыль тутовки из дедовой родной карабахской деревни. А из инструментов музыкальных кто-то приволок балалайку. Какая же свадьба без музыки? На русской балалайке подбирали армянские песни.


Он просился в военно-морской флот, но попал Тбилисское пехотное училище. Вообще, у него была бронь, он не подлежал мобилизации. Мне в детстве говорили, что дедушка добровольцем ушел на фронт. Потом я узнал, что да, добровольцем, но по факту он вынужден был поступить так, поскольку проспал отход своего судна. Заскочил отдать матери консервы и мыло, прилег отдохнуть и не проснулся вовремя. Прибежал в порт, а корабль ушел. Получается, опоздал, не вернулся из увольнения. О, даже представить себе страшно, что за это могло быть тогда, в 1941 году. Гражданский флот был мобилизован. Поэтому и бронь была у Григория, не просто же так.

Опоздав на корабль, дедушка, недолго думая, пришел в военкомат и записался на фронт добровольцем. Проигнорировав желание отправиться в военный флот, военкоматские чины оценили то, что дед был комсоргом корабля и стахановцем, и направили его в пехотное училище.

Много лет прошло, а вспоминал о море, команде, и в этих его скупых, но важных воспоминаниях все было радостно и солнечно. По привычке называл мою куртку бушлатом, а свое пальто шинелью. Море давало чувство значимости и превосходства над сверстниками. Он получал зарплату и паек: крупы, консервы, конфеты. Он стал кормильцем в юные годы, им гордилась семья: прокормить надо было трех младших братьев и совсем маленькую сестру. С едой было плохо все и до войны, и после войны: мясо по праздникам, фасолевый суп – лакомство для настоящих мужчин, благо растет быстро фасоль, армяне, как мексиканцы, не могут без нее.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4