Эл Ригби.

Завтра нас похоронят (авторская редакция)



скачать книгу бесплатно

Разрушить старый мир, на его костях построить новый – очень старая идея. Ни разу пока она не привела к желаемым результатам. То, что в старом мире вызывает желание беспощадно разрушать, легко приспосабливается к процессу разрушения, к жестокости… становится необходимым в этом процессе и непременно сохраняется, становится хозяином в новом мире и в конечном счете убивает смелых разрушителей. Ворон ворону глаз не выклюет, жестокостью жестокость не уничтожить. Ирония и жалость, ребята. Ирония и жалость!

(А. и Б. Стругацкие. «Гадкие лебеди»)


Пролог

Я устала, как же я устала. Каждый день – бой с пустотой, где я осталась, изгнанием, откуда не вернусь, и стаей, которую не выбирала. Каждый день – выживание. Каждый день – вмерзшая в лед вечная смерть.

Я почти не вспоминаю, как все началось. Обломки памяти возвращаются лишь во сне, когда удается поспать. Сегодня вернулись и наяву, просто так, хотя тот, кому я попалась, даже пока меня не бил. Впрочем, у нас ночь впереди, а стены в Надзорном управлении толстые, глухие.

…Тогда заканчивалась ночь перед Рождеством, начиналось утро. Я спустилась в гостиную к елке, чтобы подсмотреть, съел ли Санта печенье, не забыл ли о моих подарках. Часы показывали 6:30. Я всегда вставала примерно в это время, а мама с папой – еще раньше. Им нравилось встречать рассвет, особенно зимний. В нашей семье любили зиму, да и во всей стране: горы и озера, городки и леса под снегом превращались в сверкающую сказку. Жаль, теперь «зима» значит то же, что «страх», а слово «сказка» забыто вовсе.

Хотя родители были «жаворонками», в каникулы мама разрешала мне – своему «совенку» – поспать подольше. Но тем утром я не могла оставаться в кровати: меня буквально выпихивало из-под пледа какое-то предчувствие – не плохое; его можно было назвать рождественским. Знаете, стук сердца, щекотка под коленками; ты вскакиваешь и бежишь по ступенькам вниз, громко топая и оповещая всех, что уже проснулась и ждешь чуда. Неважно, сколько тебе: шесть, четырнадцать, тридцать. Предчувствие, выросшее из книг и фильмов, в том или ином виде остается с тобой до конца. Но это в нормальном мире.

Внизу ждал подарок, каких я никогда не получала. Его вряд ли принес Санта, такое мог бы скорее подарить Крампус, его злая тень. Дары Крампуса обрушились тогда на каждую голову, повинную или нет.

В доме пахло индейкой, было светло от зажженных цветных гирлянд. Они мигали: красная лампочка, белая, зеленая, синяя. Мама лежала в кухне у стола, а отец – на улице, со снегоуборочной лопатой в руке, пальцы у него окоченели. Оба выглядели совсем обычно. Никто их не зарезал, не застрелил, не сбросил ядерную ракету. Они просто умерли. Мама была теплой из-за того, что отец успел натопить камин, чтобы я не замерзла. Он всегда топил по утрам.

Я звала их, тормошила, кричала.

Потом я звонила в полицию и слушала длинные гудки. Наконец я сама побежала в участок, чтобы и там найти двух мертвецов – ночных дежурных. От кофе в их кружках шел пар; сами они тоже еще не остыли.

Да, был Сочельник. Самый конец ночи, когда умерли все родители нашего города, области, страны. С тех пор я ненавижу запах рождественской индейки и любой другой жареной птицы, ненавижу до спазмов, до рвоты. А еще с тех пор у меня нет дома. Семьи. Будущего и прошлого.

Чиновники, ученые, журналисты высказывали много догадок: эпидемия, нашествие инопланетян, облучение. Популярной была теория о происках вражеского режима – тогда ведь на всех уголках шептались о «красных», да и к Штатам относились настороженно. Работали быстро: уже на второй день все трупы вывезли, начали расследование. Правда, оно так ничего и не дало. Я даже не уверена, что оно завершилось. Кто-то же наверняка получает за него деньги.

Конечно, правительство пыталось как-то разобраться с инцидентом. Иначе поначалу не говорили, сказать было нечего, потому «инцидент», даже не «катастрофа». Чиновники осознали все довольно поздно, да и самих их уцелело немного: у большинства тоже были дети – дети, из-за которых они умерли, в ту же ночь. Да, хотя произошедшее называли «инцидент», хотя ничего не было понятно, одну вещь заметили почти сразу: внезапные смерти связаны с нами. С детьми.

Умерли мамы, папы, дедушки, бабушки и приемные родители. Умерли содержатели приютов. Умерли многие учителя в школах, тренеры в секциях, некоторые детские врачи. Это не докатилось только до окраин, откуда люди начали сбегать, увидев первые заметки в газетах. Многие успели уехать, потом правительство спохватилось и, пресекая панику, закрыло границу. Она закрыта до сих пор, потому что паника продолжается.

Ближе к столице в живых остались лишь взрослые, вообще не контактировавшие с детьми, и сами дети. Еще небольшое число одиноких стариков, совсем небольшое, в нашей-то благополучной стране. Все здесь хотели иметь семью, было почти не встретить дедушку или бабушку без внуков.

Закономерность проследили, но не сразу в нее поверили. В этом не было смысла: чем мы могли навредить взрослым? Нас наоборот жалели. Люди из правительства, бездетная Госпожа Президент – ее только-только выбрали – попытались сделать единственное, что было в их силах: пристроить нас в новые семьи. Это была целая программа.

«Поможем сиротам найти дом, сплотимся, нас осталось так мало!»

Многие поверили. Нас удочеряли, усыновляли. Все начало налаживаться, но спустя еще несколько месяцев умерли те, кто решил нас приютить. Моя новая мама тоже погибла. Она работала судьей и носила парик. Любила вязать, читала классиков Древней Греции в подлиннике. Больше я ничего про нее не помню. Ах да, кажется, у нас была кошка.

Мы перестали быть детьми. На страницах газет мы постепенно превратились в «неизвестную угрозу», в «инфицированных» и, наконец, в «отродья». Женщины стали прерывать беременности: кому хочется, чтобы тебя убило что-то, растущее в твоем животе? Мужчины уходили из семей. Никто ведь не будет жить с монстром.

В прошлые века люди во всех бедах винили колдовство и сжигали тех, кого в нем подозревали. Или вешали, топили, рубили головы. Потом люди поумнели и занялись наукой; она стала им хорошим другом на долгое время. Но и теперь, стоит стрястись необъяснимой беде, люди с радостью отворачиваются от нового друга Науки и призывают старых добрых друзей: Суеверия и Святую Инквизицию. Я вижу их большими ребятами в коже, с тяжелым оружием. Не просто так.

Выжившие ученые, конечно, выдирали наши волосы, брали кровь, загоняли нас под рентгены. Они искали болезни, мутацию или хоть что-то. Нашли кое-что необычное: у всех у нас был какой-то дефект в маленькой мозговой железе. Эта железа называется сложным словом на латыни; моя вторая мама, мама-судья, выговорила бы его с легкостью. У меня же оно все время выпадает из памяти. Гипофиз. Да, слово – гипофиз. Такой диагноз нам и поставили, «дефект гипофиза», вот только он ни о чем не говорил. Это ведь не заразно? Не должно убивать других? Не должно вообще ни на что влиять? Ученые оказались не правы. Кое на что дефект влиял, но это открылось позже.

А тогда, после около года исследований, подопытных распустили: взрослые уже старались меньше контактировать с нами. Они боялись, что мы все-таки разносим неизвестную, не выявляемую нынешней диагностикой заразу. Они решили, что дефект – просто «тревожный звоночек», единственный симптом, который ловят датчики и приборы. И от неизвестности: что затаилось в нашей крови, нашем дыхании, под нашей кожей – было особенно страшно.

Больше мы не шли жить в чужие дома. Мы ведь тоже умеем жалеть и, хотя мы не врачи, поняли, что большая часть взрослых тоже больна: злобой, ужасом. Так началась охота на ведьм. Нет, я ошибаюсь, Охота на детей, из-за которой наша страна уничтожает сама себя, дикая охота, из-за которой от нас отвернулся весь мир. Никому не нужен друг и союзник, готовый на «избиение младенцев». Так это зовут в Библии?

Охота длилась несколько лет. Мы приспособились жить по-новому. Нас выгоняли – мы селились в подвалах, на свалках, в лесах. Нас отстреливали – мы научились отнимать или красть оружие и стрелять в ответ. Нам не продавали еду – мы маскировались под взрослых, чтобы ее купить, или воровали, такое случалось чаще.

Сейчас ужасы в прошлом. Нас оставили в покое, примирившись с нашим существованием, как примиряются с существованием, например, крыс. Кстати, так нас и зовут – «крысята», потому что один политик придумал «пометить» нас особым образом. Из-за него почти сразу после второй волны смертей нас начали отлавливать и клеймить. У каждого на правой руке, между большим и указательным пальцем, выжгли черное изображение крысы.

Есть у нас другое название – «не живые – не мертвые». Оно менее унизительно, но страшнее. Мы действительно словно не живые и не мертвецы. Мы не растем. Не взрослеем. Девочки бесплодны, наши месячные прекратились. Вот что сделал непонятный «дефект». Маленькая железа, как говорил доктор, обследовавший меня, отвечает за много разных вещей, за то, чтобы люди старели, – в том числе. Некоторые ребята наивно считают свою «вечную юность» бессмертием, я же думаю иначе: мы просто можем умереть в любой момент. Не поседев, не покрывшись морщинами, взять – и умереть. Страна будущих покойников, вот мы кто. Новых детей рожают мало, немногие рискуют жизнью, чтобы дать эту жизнь кому-то еще. Да, люди боятся, несмотря на то, что не было еще ни одной смерти из-за «nuovа» – зачатых после того проклятого Рождества. А мы прячемся, всегда прячемся, будто нас нет. Некоторые взрослые оставляют нам еду или деньги возле убежищ. Они тоже опасаются к нам прикасаться, но поддерживают хотя бы так, по мере сил, которых у них теперь не больше, чем у нас.

Мое имя – Вэрди Варденга. Я не великая предводительница «крысиного» войска, не избранная революционерка и не та, кто знает, как положить окружающему нас аду конец. Я лишь дуреха, попавшаяся с краденым портмоне. И я стою перед главным комиссаром городского Надзорного управления Рихардом Ланном.

Часть I
Гайки

Комиссар
[Надзорное управление]

Ночь была погано дождливая и темная. Хотелось домой. Выпить стакан чего-нибудь, оставшегося от лучших времен, отключиться до утра, а по возвращении формально отписаться о том, почему задержанный «крысенок» избит до смерти. Это было бы несложно, существовала стандартная формулировка. «Попытка сопротивления» – кривая, но работающая, хотя большинство задержанных «крысят» давно не сопротивлялись. Рихард Ланн посмотрел на часы и скривился: конечно, желанию осуществиться не дано.

Вэрди Варденга застыла перед ним, обхватив правой ладонью левое запястье. Мокрые лохмотья, бывшие когда-то красной толстовкой и джинсами, липли к телу, с темных волос капало. Уголки губ подрагивали, то ли насмешливо, то ли нервно. На столе между Ланном и Маленькой разбойницей – иначе он ее про себя не называл – лежал кошелек.

– Снова за старое? – хрипло спросил Рихард. – Сколько я говорю тебе не соваться в мою часть города?

Девчонка кивнула, дерзко и одновременно устало улыбнулась. Ланн остановил взгляд на ее пальцах – бледных, с выраженными фалангами, но изящными кончиками. Господи, как она ему осточертела, как осточертели все они и весь этот треп. Мысль была спонтанно-острая, вроде вспышки молнии. Вскочив, Рихард рыкнул:

– Лыбишься? Да я тебя к чертовой матери закопаю, дрянь!

Но дешевая попытка устрашения не удалась. Вэрди подняла голову и провела языком по ярко-алым полным губам: нижняя слегка выступала, придавая лицу – даже сейчас – капризный и кокетливый вид. А голубые глаза смотрели холодно и надменно.

– Знаете, а я не против оказываться иногда тут. У вас тепло. И вы не станете бить меня, поскольку боитесь заразы. Может… вас потрогать?

И она дурашливо протянула руку, зашевелила в воздухе пальцами. Эти пальцы хотелось сломать, но Ланн стоял недвижно, навалившись ладонями на засыпанный пеплом стол. Его мутило, и он не сводил взгляда с решительного лица – лица девчонки, которая была четырнадцатилетней уже четырнадцать лет.

– Играешь со мной… Доиграешься, Вэрди.

Взгляд равнодушно скользнул по его шее, плечам, груди. Рихард чувствовал себя отвратно, будто девчонка водила по нему раскаленным прутом. Рука невольно поднялась для привычного защитного жеста – поправить собранные в хвост волосы, сильно поседевшие, хотя ему было всего сорок девять. Из них двадцать шесть на службе, а в течение последних он каждую пару месяцев ловил Вэрди Варденгу на кражах. Раз за разом он отпускал ее после одинаковых в своей бессмысленности диалогов. За такое воровство не было велено сажать, приказ сверху: в тюрьме взрослые заключенные, которые тоже могут заразиться. Дрянь прекрасно это знала, потому нарывалась.

Вэрди опустила руку и сделала шажок вперед. Ланн тут же сел обратно на стул и уперся локтями в поверхность стола. Она приблизилась еще немного.

– Вы выглядите таким усталым…

– Не дыши на меня.

И снова эта ее разбойничья ухмылка.

– Бросьте, я все же на самом деле не крыса, не болею чумой.

– Мне все равно, чем ты болеешь. Я этим болеть не хочу.

– Неужели так боитесь умереть? – Она приподняла брови и оглядела полупустой кабинет. – Вам есть за что держаться? Тут тухло.

– Найдется.

– Ну хорошо… – Вэрди зевнула с видом королевы, подписавшей помилование. – Я вас пощажу. Дадите кошелек? Все равно вам ведь не найти хозяина…

– Забирай, – устало отозвался он и через стол толкнул украденную вещь ей навстречу.

Девчонка снова протянула руку, склонила голову, волосы упали на лоб. Все-таки красивая… очень красивая, выросла бы в настоящую фройляйн, если бы выросла. Но не вырастет; пара лет – и где-нибудь сдохнет, «крысята» часто подыхают от болезней или голода. А может, умрет просто так, ведь неизвестно, сколько отпущено этим странным нестареющим детям… Детям ли? Кто они теперь? Тронутые католики вовсе говорят: бесы.

Ланн спохватился, от подобных размышлений пасло жалостью, а ее он старался себе не позволять. Слишком сложно на его должности жалеть и ненавидеть одновременно. Лучше выбрать что-то одно, давно пора, когда наконец получится?

– Спасибо, – раздался вдруг тихий голос Вэрди. – Хоть стаю прокормлю. Мы будем хорошими. У нас еды нет… уже неделю. Ничего почти нет.

Быстро же сменила пластинку. Только что ерничала и дерзила, теперь говорит по-человечески, корчит из себя загнанную мать голодного семейства. Дурачится или правда оправдывается?..

– В ближайшие дни нас не увидите, – щедро пообещала Вэрди.

Рихард, не отвечая, тяжело глядел на нее и молился, чтобы ушла поскорее. Но она медлила. Взяла кошелек, постучала по столу короткими ноготками с облупленным лаком. Тихо, с горечью рассмеялась.

– Мне иногда жаль вас – взрослых.

Ей двадцать восемь. Или все-таки четырнадцать? Как считаются их годы, уже никогда не понять. Ланн мысленно взвыл, а вслух холодно ответил:

– Мне вас тоже. Пошла вон. Немедленно.

Вэрди некоторое время, казалось, сомневалась, но наконец поднесла ладонь к губам и подула на нее.

– Пока, комиссар.

Она вышла за дверь, но Ланн почему-то не сомневался: скоро они вновь увидятся.

Маленькая разбойница
[Восточная железнодорожная колея]

Я шла обратно. Наш заброшенный поезд стоял рядом с лесополосой. С одной стороны путей было старое военное кладбище, с другой – озеро, поросшее по берегам соснами и елями. Взрослые давно оставили эти места. О временах, когда к озеру приезжали отдыхать семьями, напоминали проржавевшие остовы летних кафе, откуда мы растащили все, что годилось для жилья, и гнилые причалы, уходившие прямо в грязную илистую глубину.

Некоторые вагоны нашего «дома» были сильно покорежены и без стекол, но некоторые вполне подходили, чтобы в них ночевать. Здесь временами даже бывало уютно, а засыпая, можно было представлять, что ты куда-то едешь. Как в старые времена, когда родители возили путешествовать. К ласковому морю, через горный перевал Бреннер, шпили которого похожи на сахарные головы.

Из первого вагона до меня сразу донеслись требовательные визгливые крики. Там было теплее всего, и там спали живые овощи – так мы называли детей, которым не было еще двух лет. Выброшенных на улицу, не успевших умереть и вовремя подобранных. За ними с самого начала ухаживала Маара – недоразвитая дылда с бельмом на левом глазу, внучка машиниста, который когда-то водил этот поезд. Вот и сейчас я сразу увидела ее массивную фигуру, отделившуюся от группки силуэтов у костра; видимо, ребята пекли картофелины, оставшиеся от наших скромных запасов и припрятанные от меня.

Маара боялась меня как огня и знала, что я не люблю крики, да и вообще против бесполезных младенцев. Поэтому я сделала вид, что не увидела ее, и замедлила шаг, позволив дылде скрыться в темноте.

– Эй! Вэрди!

Кто еще мог встретить меня первым, так помчаться навстречу? Конечно, светловолосый мальчишка в подранном джинсовом комбинезоне и с испачканным золой лицом. Алан.

– Как все? – спросил он, едва подлетев.

– Привет, Ал. – Я тряхнула кошельком. – Сегодня подвезло.

– Круто! – На секунду он просиял, но тут же нахмурился: – Ты велела докладывать, так вот… Карвен снова плохо из-за этих ее… штучек. Она отказалась есть и убежала.

Вот тебе и удачное возвращение. Я вздохнула, отстранила его с дороги и молча направилась в хвост поезда. Меня начинало колотить, и вовсе не от озноба.

– Приходи потом. Я тебе картошки оставил! – крикнул Ал вдогонку.

Я ускорила шаг. Картошка сейчас волновала меня меньше всего, хотя минут пятнадцать назад я умирала от желания перекусить. Господи… если ты существуешь, почему все так? За что ей это?

…Карвен сидела на траве, низко опустив голову. Едва увидев меня, она приподнялась и вымученно улыбнулась. Моя маленькая лицемерка, как трогательно.

– Все уже в порядке. Не надо было бежать. Ты запыхалась.

– Да неужели?

Я села рядом и положила руку на ее выпирающие лопатки. Ночная тишина окутала нас, и даже голоса ребят уже едва доносились. Карвен трясло еще сильнее, чем меня, но она нашла силы опять улыбнуться:

– Ну… как господин Ланн?

– Благодушный ягненочек, как и всегда. – Я хмыкнула. – Не отобрал деньги. Чудной он все-таки. Временами кажется, сейчас сожрет, но временами вроде человечный. В общем, скоро сможем нормально поесть. Куплю тебе шоколадок… фруктов… или, может, какие таблетки нужны?

– Здорово… нет, ничего не надо.

Энтузиазма не было, что неудивительно для человека, которого только что рвало и который, видимо, не до конца понимает, где вообще находится. Новый спазм заставил Карвен со стоном согнуться. Она успела лишь бросить: «Отойди!» и резко отвернуться. Рука взметнулась к груди, точно подруга хотела еще сильнее продавить свою и без того впалую грудную клетку. А потом я как обычно услышала звуки рвоты и, несмотря на сумерки, увидела: трава окрасилась в красный.

Карвен никто не удочерял; большую часть времени после Рождества она жила на улице. Она сразу оказалась изгоем и среди ребят – даже в стае ее считали слишком ненормальной. Скорее всего, ей было несладко, когда еще не умерли родители. Во всяком случае, я, например, не представляю, как жила бы с такой дочерью.

Она была очень худой. Все мы из-за постоянного голода выглядели как узники лагерей, но в сравнении с нами она казалась скелетом. Скелетом с растрепанными волосами, полуседыми и похожими на волосы старухи. В сочетании с кукольным личиком это пугающе. Впрочем, это еще не самое пугающее в Карвен.

Она прочла множество книг и была нашим «мозговым центром» – логичная и аккуратная, она могла просчитать что угодно. Если Карвен сама шла на воровство, ее никогда не заметали. Удача любила эту девчонку больше, чем всех нас вместе взятых, тоже не просто так.

Дело в том, что у Карвен всегда была некая… способность. Как бы дико это ни звучало, она видит мертвых и говорит с ними. Как и почему это пришло, она не знает, да и вряд ли возможно найти здравое объяснение. Это в фильмах и книгах есть облучение, или сумасшедший ученый, или чародей, наделяющий тебя даром. В жизни ты либо рождаешься странным, либо нет. Карвен родилась такой, и мне всегда казалось, именно с этим связан недуг, сгибающий ее пополам. Каждый раз, когда это случалось, Карвен убегала. Однажды я догнала ее, впервые увидела кровь и потом видела всякий раз. Боюсь – и все равно стараюсь не оставлять Карвен в такие моменты – из страха, что однажды она выблюет печень или еще какой-нибудь нужный орган. Хотя чем я ей в таком случае помогу, я же не врач.

Задрожал воздух, и я привычно зажмурилась. Началось. Открыв глаза, я увидела: над Карвен наклонился высокий мужчина в блестящем шлеме и красной форме, кое-где обугленной. От него исходило свечение, а сквозь лицо виднелся лес. Мысленно считая до десяти, я заставила себя успокоиться. Тихо, Вэрди, тихо. Подумаешь, покойник. Подумаешь, рядом с Карвен они становятся видимыми. Ерунда, это далеко не самое страшное, что происходит в твоей жизни.

Некоторые, например, Дама в Синем, являлись значительно реже, а вот Пожарный был постоянным гостем. Карвен говорила, он погиб еще до Рождества. Говорила, у него есть дети, разлуки с которыми он не перенес. Говорила, поэтому он не может упокоиться и скитается по городу. Карвен еще многое рассказывала из грустных биографий своих мертвых друзей, но я, в основном, старалась не запоминать.

Пальцы – живые девчоночьи и мертвые мужские – сплелись, лбы соприкоснулись. Я услышала шепот: «Держись, малышка, сейчас полегчает». Потянуло сквозняком, а потом призрак исчез. Я взглянула на Карвен: она улыбалась, на щеках появился слабый румянец.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7