Екатерина Гамова.

Game Over. Волейбол продолжается



скачать книгу бесплатно

Во внутреннем оформлении книги использованы фотографии из личного архива автора, а также: © KIRILL KUDRYAVTSEV / AFP / East News; © Виталий Белоусов, Вячеслав Прокофьев / Фото ИТАР-ТАСС; © Максим Богодвид, Илья Питалев, Владимир Песня, Роман Кручинин, Григорий Сысоев / РИА Новости


© Гамова Е., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Введение

Владимир Можайцев


Екатерина Гамова – несомненно, лучшая волейболистка XXI века. Но ее значение для мирового спорта этим не исчерпывается. Потому что Гамова – это не просто удачно сложившаяся комбинация уникальных физических данных, таланта и трудолюбия.

Это – целая эпоха.

И дело не в ее многочисленных достижениях – и персональных, и командных. Просто пока на площадке была Гамова, ее команды ассоциировались исключительно с борьбой за чемпионство. Начиная от детского чемпионата Челябинской области и заканчивая Олимпийскими играми.

При этом нет, пожалуй, в мировом волейболе игрока, которому судьба «недодала» бы столь много, как ей. Олимпийской чемпионкой Гамова, к сожалению, так и не стала. Притом что ее команды два раза уступали в финалах, ведя со счетом 2:0. А на еще одной Олимпиаде, в Лондоне, российская сборная упустила 6 матчболов в поединке против будущих чемпионок – бразильянок.

Я не знаю, смогла бы наша национальная команда выступить в Рио-2016 лучше, если бы в ее составе была Гамова. Но точно знаю, что своей фантастической карьерой и всем тем, что она сделала для российского волейбола, она этот шанс заслужила.

С главным европейским клубным турниром – Лигой чемпионов – у Гамовой тоже долгое время не складывалось. Четыре раза команды Екатерины доходили до финала – и каждый раз уступали на тай-брейке! Ну что за «остров невезения» такой…

Кто другой давно опустил бы руки. Ну вот не дается трофей – и ладно. А Гамова взяла и выиграла. С пятой попытки. Да так, что ни намека на шанс соперницам не оставила. Кто знает, может, пятые Олимпийские игры стали бы для нее счастливыми?

Впрочем, как говорит сама Гамова, спортивная история не терпит сослагательного наклонения. И за это Екатерину хочется уважать еще больше. В ее карьере хватало судейских «убийств», тренерских ошибок, досадных травм. Но кивать на все эти обстоятельства она не любит. Хотя и не стесняется о них говорить.

В этом, кстати, тоже состоит уникальность Гамовой. Она не боится ничего и никого. Ни теней из прошлого, ни сильных мира сего в настоящем. В процессе совместной работы над этой книгой Екатерина честно переворачивала страницы своей жизни. Не стесняясь называть свои и чужие ошибки ошибками, а глупость – глупостью…

Гамова – это одновременно и сильный независимый человек, который не побоялся пойти наперекор системе, и хрупкая ранимая девушка, которая не всегда может сдержать слезы при воспоминаниях о той или иной несправедливости.

Это и целеустремленный боец, впечатывающий мячи в площадку соперниц поверх блока, и веселая озорница, готовая облить тренера водой или замотать его машину серпантином.

Екатерина – она очень живая. Это, наверное, ключевое определение. Она никогда не пряталась за обезличенные формулировки вроде «we play with heart». А честно делилась со мной и с читателями своими страхами и эмоциями.

Эта книга получилась немножко похожей на саму Екатерину. Со своими недостатками, с рваной хронологией, с хаотично скачущими мыслями. Это не волейбольный учебник, это не подведение итогов и не перечисление титулов, это даже не автобиография в классическом понимании.

Это сама жизнь. В том виде, в каком она Гамовой запомнилась.

Глава 1
Мама, мамочка, мамуля…

Эта рана в моей душе не заживала очень долго, шрам останется на всю жизнь. Уход мамы в октябре 2005 г. стал шоком и настоящим испытанием для меня.

За несколько лет до этого ей при игре в баскетбол случайно попали пальцем в глаз. Он долго не проходил, слезился, а со временем стал немного выпирать. Я заставляла ее обратиться к врачу, но доктора давали разные заключения, не предполагая чего-то серьезного.

Последнее время я настаивала на посещении разных специалистов, чтобы все-таки выяснить причину проблемы и решить ее. В итоге мама позвонила мне и сказала, что ей нужно лечь в стационар, пройти ряд капельниц и лечение. Но из-за аппаратуры в отделении всех больных просят отключить телефоны на время лечения, на несколько дней. Уже в тот момент она знала о своей опухоли слезной железы – и не сказала мне, что ложится на операцию, берегла меня.

Она не хотела, чтобы мы с тетей – ее сестрой – переживали, и поэтому решила ничего не говорить, а рассказать обо всем уже после операции…

Прошла пара дней, но телефон мамы продолжал быть вне зоны доступа. Я ничего не подозревала, но начала беспокоиться. В какой больнице лежит мама, не знала. У медсестры отделения были знакомые в «Уралочке» – и она очень удивлялась, что к маме Екатерины Гамовой никто не приходит, не интересуется ее состоянием. В итоге меня нашли через десятые руки и сообщили, что мама в реанимации, после операции ее ввели в медицинскую кому.

Я позвонила тете Любе, мы связались с врачами. Наконец я узнала полную картину – но даже в тот момент мой мозг никак не принимал слово РАК. Я все равно продолжала думать, что ничего страшного, что все хорошо и вскоре маму выведут из этого состояния. Мы были на связи с врачами, состояние оставалось стабильным, но тяжелым. Доктора говорили, что мне не надо приезжать, потому что в реанимацию все равно не пустят. В то время я жила на «Соколе» и ездила на метро. Каждый день, когда возвращалась с тренировок, заходила в храм возле метро и просила Бога о мамином выздоровлении. Но в какой-то момент врачи мне сказали, что ее состояние ухудшилось…

Я перезвонила Зиничеву и сказала, что мне нужно срочно лететь в Екатеринбург. Зашла в метро – и тут до меня потихоньку стал доходить весь ужас ситуации. Я села на скамейку и начала плакать. Ко мне подошел какой-то молодой человек – стал меня успокаивать, протянул свой платок и сказал, что все будет хорошо…

Я прилетела в Екатеринбург, мы встретились с Любой и утром отправились в госпиталь. Мне кажется, уже в этот момент тетя знала, что мамы больше нет, но не смогла мне об этом сказать. Руководство московского «Динамо» связалось со своими коллегами из ФСБ в Екатеринбурге и попросили помочь. С нами был человек, и на его машине мы поехали в больницу.

Я помню, как мы поднимались по лестнице в отделение, как зашли в кабинет к врачу и он сказал:

– Вы, наверное, уже знаете, что вашей мамы больше нет.

Я сидела и не понимала. Не могла принять, что это говорят про МОЮ МАМУ. В голове крутилось, что в такой ситуации я должна заплакать, а плакать не хотелось – мозг отказывался принимать эти слова, смысл до меня не доходил. И только когда потекли слезы, я поняла, что произошло… Что мамы больше нет, что больше я никогда ее не увижу, не услышу и не обниму…

Мы вернулись домой, ко мне приехали мои подруги из «Уралочки». Я им очень благодарна, что в тот момент они были рядом. Все звонили, что-то говорили – а я все еще не могла поверить. Я находилась у окна и увидела, что во дворе стоит Огиенко. До этого момента между нами сохранялся холод после моего ухода из «Уралочки». Я попросила, чтобы она поднялась. Мы плакали, она пыталась объяснить, что ничего нельзя было изменить, что мама меня берегла и поэтому ничего не сказала.

А я говорила только о том, что можно было уехать в Москву, в Германию, в Израиль… Что если бы я знала, я никогда не разрешила бы маме делать такую операцию в Екатеринбурге и предприняла бы все возможное, чтобы вылечить ее, но мне не дали такого шанса.

В какой-то момент встал вопрос, что может затянуться процедура выдачи тела мамы. Люба настаивала на похоронах на третий день. Мне было уже все равно. Только придя немного в себя, я поняла, почему Люба настаивала. Мамы не стало 13 октября, а 17-го у меня день рождения…

Валентина Витальевна включила все свои связи, за что я ей очень благодарна и никогда не забуду о ее помощи и поддержке в тот момент. И на следующий день мы уехали на похороны в Челябинск – две машины, легковая и «Газель» с надписью «груз 200».

Мы похоронили маму 15 октября. Я смотрела на незнакомую мне женщину в гробу и не находила никакого сходства с мамой. Все время ждала, что она зайдет в зал прощания и очень удивится всей этой церемонии, скажет, что это не она – и мы, счастливые, пойдем домой. Но нет. Помню ощущение холода, когда обнимала маму в последний раз…

Валентина Витальевна привезла на похороны всех девочек, которые знали и любили мою маму – тетю Ирочку, как они ее называли.

В здании ФСБ в Челябинске помогли организовать поминки, и я осталась в городе на девять дней. В клубе мне пошли навстречу, чтобы я пропустила тур и вернулась в Москву уже потом.

В день рождения ко мне неожиданно приехала Лена Василевская с супругом Игорешей. Мы никого не ждали – но это был как глоток воздуха, чтобы немного отвлечься. У Лены с моей мамой, кстати, дни рождения были в один день – 27 февраля.

Я все время ждала, что мама мне приснится, но это случилось всего один раз. Я увидела ее во сне с белыми, седыми волосами. Она выглядела грустной и ничего не говорила. Спустя несколько лет Насте Беликовой моя мама приснилась, когда у нее родилась дочка Лейла. Настя показывала ей своего ребенка и говорила:

– Тетя Ирочка, смотрите, у меня дочка родилась.

А мама улыбалась и отвечала ей:

– Я знаю.

Мама мне не снится, но я знаю, что она всегда рядом, она мой ангел-хранитель там, на небесах. Когда я приняла решение о завершении карьеры, то в ночь перед объявлением просила, чтобы она мне приснилась и сказала, что я все делаю правильно.

Проснувшись утром и поняв, что мама мне так и не приснилась, я начала нервничать и собираться на телеэфир. А потом, открыв календарь, увидела, что именно сегодня, 18 мая, именины у Ирины. Это был тот самый нужный для меня знак, чтобы больше ни секунды не сомневаться в правильности своего решения.

Я благодарна мамуле за свою жизнь, за то, что я появилась на свет – вопреки всему и несмотря ни на что.

Глава 2
Детство

В детстве я очень боялась темноты. Собственно, до сих пор не слишком комфортно чувствую себя в помещениях, где мало света. Одно из самых первых воспоминаний – поездка с моей двоюродной тетей в отпуск. Это была база отдыха в Челябинской области. Там вообще природа шикарная: много заповедников, есть куда поехать и «перезарядиться». Озера, леса, воздух чистый.

Мне было года два. Я и еще несколько детей жили в одной большой комнате. И когда выключался свет, тут же «включалась» я. Начинала рыдать. Но мои концерты всегда прерывал грозный голос из-за стенки: «А ну-ка быстро рот закрыла, всех перебудишь!» И если дома я еще могла себе позволить «повоевать» подобным манером, устроить забастовку и еще поплакать, то с тетей такие номера категорически не проходили. Мама очень удивлялась тому, как тетя умеет меня быстро успокаивать…

Вообще, чтобы в детстве вечером дойти из одной комнаты в другую, у меня была разработана целая сложная система. Шла на ощупь от выключателя к выключателю. Ну а если хотела ночью в туалет – терпела до утра… Когда было совсем невмоготу – будила кого-нибудь, чтобы меня проводили.

Еще в детстве часто снился один и тот же страшный сон. Я от кого-то бегу, бегу и никак не могу убежать. Одна из вариаций этого сна – я еду на узком лифте. Он периодически останавливается на этажах, открывается, но снаружи угольная чернота, никаких ступенек или лестничных площадок. И я еду дальше – до тех пор, пока не просыпаюсь.

Ну а самое-самое первое мое воспоминание еще из яслей, куда меня отдали в возрасте восьми месяцев. Отлично вижу картинку: батут и большие окна…

Мама рассказывала: как-то воспитательница пришла в группу, а там все дети буквально стоят на ушах и ревут в голос. Сначала она даже не поняла, что произошло. А произошло вот что. Детишки все еще очень маленькие, а я уже тогда на их фоне выделялась ростом и имела возможность залезть на стол. Разумеется, я этой возможностью и воспользовалась. Получилась картинка маслом: все дети собрались вокруг и плачут. Им же завидно! А я, счастливая, довольная и гордая, лежу на этом столе, сучу ножками и балдею. Год мне был тогда примерно, не больше.

В детском саду с девчонками не водилась, а всегда дружила с мальчиками. С ними как-то интереснее было играть. Прятки, салочки, еще что-то… Но, конечно, я при этом не дралась и не сражалась, хотя и была для них «своим парнем». Например, они все играли в войнушку, делились на «наших» и «фашистов». Ну а я была медсестрой. Мне мама даже сшила соответствующий наряд: фартук, косынку с красным крестом, белую сумку.

С нарядом медсестры связана еще одна история. Кто-то из мальчишек-сверстников сломал руку, и я ему жутко завидовала из-за гипса. Даже пыталась периодически оказывать «первую помощь» игрушечными шприцами из своей сумки. Гипс – это же так круто! Буквально предел мечтаний…

Вскоре убедилась в том, что желания материальны. И если чего-то очень хочешь, Вселенная обязательно тебе это «что-то» дает. Я полезла очищать от снега деревянный паровозик на детской площадке, поскользнулась, упала с него – и тоже сломала руку, получив таким образом свой вожделенный гипс. Воспитательница плакала, а я была в полном восторге. Когда рука чесалась, залезала внутрь повязки с помощью длинной спицы для вязания.

Еще мечтала о шраме после операции. Это тоже быстро сбылось: мне вырезали аппендицит… После этого до меня дошло наконец, что надо быть осторожнее со своими желаниями. Хотя, конечно, я и слов-то таких тогда не знала – «материализация», «Вселенная»…

В куклы, разумеется, тоже играла. Сохранилась одна из них – красивая, немецкая, размером с настоящего младенца, – которую мне мама вручила в день рождения на пять лет. Друзья нашей семьи тут же надарили мне детской одежды, из которой их ребенок уже вырос. Поэтому моя кукла была одета даже лучше, чем многие настоящие дети. Как-то я стояла с ней в автобусе, держала на руках, и воспитанные мальчики лет 13–14 уступили мне место. Я поначалу, конечно, удивилась, но мама сказала: «Раз уступили – садись».

Еще на один из дней рождений мама предлагала мне два подарка на выбор: либо очень красивую и яркую книгу о строении человека, персонажами которой являлись герои диснеевских мультиков, либо еще одну куклу. Я выбрала книгу, потому что… куклу эту давно уже нашла. И играла с ней тайком, когда мама была на работе. Ну а потом аккуратно заметала следы и клала ее на место, чтобы никто ничего не заподозрил. Ко дню рождения уже в нее наигралась… Мама об этом так и не узнала, и в итоге куклу подарили дочке друзей.

Из кубиков часто что-то строила – башни, замки. Ну и, конечно, как любой советский ребенок, обожала улицу. Загнать меня домой было невозможно. Летом бегала по двору, прыгала через резиночку. Зимой каталась с горки и на коньках.

Еще я очень любила рисовать. Все подряд. Природу, солнышко, принцесс… Мама с тетей всегда смеялись, что они с этим волейболом загубили во мне талант художника.

Когда чуть подросла – воровала с другими мальчишками и девчонками патиссоны из соседнего детского сада. Добычу ели сырой… Не то чтобы это очень вкусно – но зато настоящее приключение!

При этом я никогда не была ни хулиганкой, ни сложным и тяжелым ребенком. Наоборот, была управляемой и послушной. Наверное, отчасти это следствие того, что я занималась спортом. Потому что спорт не может не накладывать определенный отпечаток. Дисциплинированности, во всяком случае, он добавляет точно. Плюс банально нет времени на то, чтобы шастать вечерами по дворам и тусоваться с какой-нибудь плохой компанией.

Самого близкого друга или подруги у меня в детстве не было. Просто компания ребят со двора. И сейчас даже не знаю, как у кого сложилась судьба, отношений ни с кем не сохранила. Близкие друзья появились в моей жизни уже гораздо позже.

* * *

Мячик впервые в руки взяла для игры в «бортики». Смысл ее в том, что надо точно и сильно бросать обычный резиновый мяч в бордюр. Если он к тебе после этого просто откатится – ничего интересного, обычный «рабочий» бросок. За него давалось десять очков. Самым шиком в этой игре считалось, когда он по высокой дуге прилетал к тебе обратно в руки… Тогда это сразу сто очков.

Жили мы сначала вчетвером: я, мама, тетя и бабушка. Потом с мамой переехали в комнату в коммунальной квартире. Но вскоре этот дом снесли, и нам выделили отдельную квартиру. Впрочем, там я почти не жила. Мама должна была уходить на завод очень рано, поэтому всем удобнее было, чтобы в школу меня собирали тетя с бабушкой. Плюс из их квартиры мне было ближе ездить на тренировки. И лет в 12 я переехала к ним. Ну а мама каждый день после работы приходила и помогала мне делать уроки.

Никто в моей женской семье никогда не воспитывал меня с помощью ремня. Разок мама захотела отшлепать – не вспомню уже, что именно я натворила, – и это вызвало у меня не страх, а смех. Мол, как так: мама – и вдруг будет меня шлепать? Смешно же… Так мамина попытка ничем и не закончилась. А один раз я чем-то серьезно довела тетю, и она стукнула меня шнуром от утюга. После чего сама очень долго плакала, когда я уснула, потому что увидела след от шнура…

За двойки и тройки тоже никто особенно не ругал. Мама просто всегда говорила в таком случае:

– Катя, ты можешь в принципе не учиться. Например, для того чтобы стать хорошим маляром, тебе с твоим ростом даже стремянка не нужна.

…Какими-то домашними обязанностями меня также не перегружали. То есть не было такого, что я к приходу мамы должна обязательно надраить всю квартиру, ужин приготовить, да еще и уроки сделать. В этом смысле детство у меня проходило довольно беззаботно.

Хотя готовить я любила. Свою первую яичницу сотворила в первом классе. Мы тогда как раз жили с мамой в коммуналке, и правильно зажечь общую газовую плиту было настоящей наукой. Открыть вентиль с газом, с правильной стороны поднести горящую спичку к конфорке и при этом не обжечься…

Вообще с этой коммуналкой связаны теплые воспоминания. Хотя дом, где она находилась, даже домом нельзя назвать в полном смысле этого слова – скорее, обычный барак. В нашей квартире жило три семьи, и все истории про дикую вражду соседей в коммуналках совершенно точно не про нас. Наоборот, все готовы были друг другу помочь чем угодно. Например, когда возникали какие-то сложные ситуации, и меня не с кем было оставить ночью, соседка, которая была воспитательницей в детском саду, брала меня с собой на работу в ночную смену. Дети из других семей, правда, были постарше, чем я. Поэтому мы с ними особенно не играли. Но при этом я всегда могла рассчитывать на их защиту во дворе.

Хотя защищать было практически не от кого. В те времена, в начале и середине 80-х, можно было спокойно отправить маленького ребенка с деньгами в ладошке за хлебом или молоком. И никто бы его не тронул.

Собственно, в детстве у меня была одна-единственная ситуация, когда я по-настоящему испугалась. Мы с мамой в это время уже жили в новом доме, на десятом этаже. Так получилось, что лифт не работал – впрочем, это случалось довольно часто. Я пришла из школы, стала подниматься по лестнице и увидела, что сверху молча спускаются несколько парней. Не знаю, что навело меня на эту мысль, но мне показалось, что намерения у них не самые лучшие.

Стало очень страшно. Я побежала вниз, а снизу ко мне навстречу шли еще парни. То есть они стали окружать меня с двух сторон. В панике принялась звонить и колотить во все двери подряд. Но никто не вышел и не отозвался: рабочий район, времени примерно час дня, и поэтому дома никого нет.

Стало уже совсем жутко, когда к этой группе людей присоединился еще один и сказал: «Это не она». А потом обратился ко мне: «Давай иди, не бойся, мы тебя не тронем». Но я так перепугалась, что пулей слетела вниз по лестнице и до шести вечера гуляла во дворе, пока мама не вернулась домой.

С неработающим лифтом связан еще один эпизод, когда я находилась в серьезной опасности. Я была еще совсем маленькой. У меня поднялась температура, мама вызвала «Скорую». Доктор меня осмотрел – вроде ничего страшного. Поставил жаропонижающий или еще какой-то укол и ушел. И в этот момент я стала буквально синеть. У меня начались судороги…

К счастью, лифт не работал, и медицинская бригада спускалась пешком. Мама кинулась бегом за ними и догнала уже на улице, возле машины. Доктор – а он был очень маленького роста, плотненький такой – потом рассказывал медсестрам: «Девочки, вы бы видели, как я взлетел на девятый этаж…»

В итоге меня погрузили в «Скорую», отвезли в больницу и долго там держали. День, два, три – температура не спадает. Врачи никак не могли поставить диагноз.

А там работала одна нянечка – страшная матерщинница. Мама с ней как-то разговорилась – мол, уже целый консилиум докторский собрали, а все равно понять никто ничего не может. А эта нянечка на меня одним глазом глянула и тут же маме выдала мощную тираду:

– Трам-там-там, зови скорее Львовича!

Львович – это как раз был тот маленький доктор, который меня привез в больницу. Нянька ему:

– Эх вы, консилиум, трам-тарам-там. У ребенка же просто зубы режутся!

Выяснилось, что у меня действительно резались зубы, чего в этом возрасте еще быть не должно. Отсюда и температура, и судороги.

Спустя много лет мы с мамой переходили дорогу, и рядом остановилась машина «Скорой помощи». Из нее вылез Львович и сказал:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4