Екатерина Дмитриева.

Александр I, Мария Павловна, Елизавета Алексеевна: Переписка из трех углов (1804–1826). Дневник [Марии Павловны] 1805–1808 годов



скачать книгу бесплатно

Среди иных стихов русских поэтов (автографов и списков), присланных ей в Веймар – стихи Ю.А. Нелединского-Мелецкого, П.А. Вяземского, В.А. Жуковского, П.В. Голенищева-Кутузова; «Стихи, петые в балете “Праздник в Стане союзных войск”» Н.А. Корсакова; список «Последнего Новоселья» М.Ю. Лермонтова.

Создательница «Залов поэтов» в герцогском дворце, в поздние годы в загородной резиденции Бельведер, перешедшей в ее личное владение, она создает и собственную галерею любезных ей русских поэтов. Так, когда в России готовились отмечать юбилей Жуковского, она просит изготовить горельефное изображение поэта для своего дворца, а затем благодарит его в следующих выражениях: «Василий Андреевич. Получив письмо Ваше с приложением бронзового медальона, я изъявляю Вам мою благодарность за готовность, с которой Вы исполнили желание мое. Для меня, сохраняющей любовь к отечественной литературе и ценящей в полной мере труды посвятивших себя оной с такими успехами, Вы заслуживаете место и там, где, по словам вашим, властвуют образы Гете и Шиллера, как по вашим трудам, так и по скромности.

Я понимаю расположение души Вашей, обратившейся к высшему. Кто из нас в зрелых летах не покидает привидения молодости? Но вместе с истинным удовлетворением встречаю чувства, сообразные с моими в воспоминании прошлых лет, в памяти любезных сердцу моему родных.

Вы видите, что я, отдавая справедливость заслугам Вашим и назначая Вам надлежащее место под кровлею моею, поступаю не совсем бескорыстно; потому что черты Ваши будут всегда напоминать мне автора, которого я читала с удовольствием и в чувствах привязанности которого ко всему дому моему я несомненно уверена» (письмо от 1/13 февраля 1848 г.[146]146
  Русский архив. 1895. С. 445 (подлинник на русском языке). Из общей радужной картины несколько выпадает отношение Марии Павловны к Пушкину. Этот факт с удивлением отмечал в своем дневнике Фарнгаген фон Энзе, встречавшийся с Марией Павловной летом 1839 г.: «Она между прочим заметила мне, что я слишком высоко ставлю “Онегина” Пушкина. Вообще она не жалует Пушкина и как поэта, и как человека. Им бы хотелось секвестировать поэта в пользу государства и двора! Мне жаль великую герцогиню: она достойна того, чтобы судить иначе. Если бы не ее глухота, я бы все это высказал ей, вступил бы с ней в прения и, может быть, сумел бы многие из ее мыслей направить в другую сторону. Крайне утомленный, вышел я от нее в девять с половиной вечера» (Varngagen von Ense K.F. Denkw?rdigkeiten des eigenen Lebens. Leipzig, 1871. S. 237). Это же впечатление Фарнгагена фон Энзе отчасти подтверждается и письмом Марии Павловны к Николаю в ответ на его сообщение о смерти Пушкина: «То, что ты сообщаешь мне о деле Пушкина, глубоко меня опечалило. Вот конец жизни, весьма плачевный, и для невинной женщины самое ужасное, что могло произойти: он всегда казался имеющим дурной характер, плохо сочетающийся с его прекрасным талантом: я никогда его не видела ‹…› эти дуэли ужасны и абсолютно варварские: он мог бы быть счастлив по сей день» (письмо от 22 февраля / 6 марта 1837 г.; ThHStAW, HA A XXV.

R 184. Bl. 327 – 328; опубликовано: Муза Е.В., Сеземан Д.В. Неизвестное письмо Николаю I о дуэли и смерти Пушкина // Временник Пушкинской комиссии. 1962. М.; Л., 1963. С. 38 – 41). Ср. также записанный Одоевским анекдот о младшем брате Марии Павловны Михаиле Павловиче: «Встретивши Дантеса (убившего Пушкина) в Бадене, который как богатый человек и барон весело прогуливался с шляпой набекрень, Михаил Павлович три дни был расстроен. Когда графиня Соллогуб-мать, которую он очень любил, спросила у него о причине его расстройства, он отвечал: “Кого я видел? Дантеса!” – «Воспоминание о Пушкине вас встревожило? – “О нет! Туда ему и дорога!” – “Так что же?” – “Да сам Дантес! Бедный! подумайте, ведь он солдат”» (ТТекущая хроника и особые происшествия. Дневник В.Ф. Одоевского 1859 – 1869 // Литературное наследство. Т. 22 – 24. М., 1935. С. 114).


[Закрыть]).

«Собранные в пучок»

Каким бы широким ни был круг русских и новоприобретенных немецких знакомств Марии Павловны, все же самые тесные узы, самые нежные отношения связывали ее, сквозь все политические катаклизмы, с членами ее семьи, каждый приезд которых был для нее не просто радость, но и знак причастности ее самой к Русскому Дому.

На первом месте, безусловно, стояла мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна, постоянное, почти ежедневное общение с которой, хотя бы и письменное, было абсолютной потребностью Марии Павловны[147]147
  Из всех дочерей Марии Федоровны, по общему признанию, внешне более всех на нее походила Мария. В 1849 г. в письме к Жуковскому Мария Павловна писала: «Сравнение Ваше лица моего с любезнейшею Матерью моею я готова принять с признательностью по мере предположения, что в оном скрывается только благочестивое, но недостижимое желание сердца» (письмо от 8/20 марта 1848 г.).


[Закрыть]
. Самое первое письмо, написанное еще из Мемеля, адресовано ей: «Я более уже не на той земле, что Вы, я в другом государстве, я в чужой стране, а Маменька в России, мне нужны Ваши письма, чтобы набраться храбрости…» (письмо от 6 октября 1804 г.)[148]148
  ThHStAW, HA A XXV. R 153. Bl. 108.


[Закрыть]
. Чуть позже она пишет, уже из Веймара, что во всем руководствуется ее советами: «Что касается моих знакомств, любезная и добрейшая Матушка; Ваши советы слишком запечатлелись в моем сердце, чтобы когда-либо я могла подарить свою дружбу и доверие, не спросив себя прежде, нашли бы это разумным Вы…»[149]149
  Письмо от 7 октября 1804 г. (Ibid. Bl. 109).


[Закрыть]

До самой смерти матери Мария Павловна советуется с ней во всех жизненных делах. И даже когда прусский король просит в 1827 г. согласие Марии Павловны на брак его сына Карла с принцессой Марией Веймарской (ее дочерью), то наследная великая герцогиня, прежде чем ответить, испрашивает в свою очередь согласия матери-императрицы.

Обычно считается, что из всех своих сестер Александр выделял Екатерину Павловну (Като). Однако есть и другие свидетельства – о доверительной дружбе, которая с детства объединяла Александра с Марией Павловной. Трудно, конечно, ссылаться на А. Коцебу как на авторитетный исторический источник, и все же приведем его воспоминания: «Незадолго до кончины императора он (Александр I. – Е.Д.) однажды сидел за столом у своей сестры, великой княжны Марии Павловны, и, будучи погружен в задумчивость, машинально играл ножом. “Qu’avez-vous, mon fr?rе? – спросила она его: “vous ?tes aujourd`hui si r?veur”. – Он ничего не отвечал, нежно пожал под столом ее руку, и глаза его наполнились слезами»[150]150
  «Что с вами, братец» ‹…› «вы сегодня выглядите так задумчиво» (фр.) (Коцебу А. Записки // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. СПб., 1908. С. 281).


[Закрыть]
.

Во всяком случае, навестив ее в мае 1807 г. в Веймаре, он в более чем живых тонах описывает их встречу в письме к Екатерине Павловне, по сохранившейся с детства привычке именуя Марию «Клеопова»: «Дорогая Бискис, можете ли Вы представить себе мое счастье, я нахожусь с Мари, с Клеопова? Она столь хороша, насколько это вообще возможно, и абсолютно такая же, какой мы с ней расстались. Дикая радость, которую мы оба испытали от встречи, не поддается описанию. Ребенок ее очарователен и даже не воняет. Но что по-настоящему восхитительно, так это то, как Клеопова живет, и очаровательный дворец, в котором она обитает»[151]151
  Николай Михайлович, великий князь. Переписка императора Александра I с сестрой, великой княгиней Екатериной Павловной. СПб., 1910.


[Закрыть]
.

Особого рода отношения (возможно, более непосредственные, во всяком случае, лишенные какой-либо политической коннотации) связывают ее с братом Константином, письма к которому она пишет с обилием русских вкраплений, позволяя себе тем самым большую вольность стиля.

Николай становится для нее собеседником, пожалуй, с 1816 – 1817 гг., – в пору, когда и государственные и личные дела приводят его в Берлин и тем самым в Веймар, – и Мария Павловна словно заново знакомится с братом, которого, покидая Россию, она знала еще мальчиком[152]152
  В своих заметках на книгу «Первые годы жизни императора Николая Павловича» Мария Павловна описывает приезд в Веймар в 1814 г. своих младших братьев Николая и Михаила, которых она не видела с 1809 г. Поскольку оба выросли и она имела все шансы их не узнать, Мария Федоровна приготовила ей сюрприз, велев Николаю Павловичу предстать перед ней в обличии курьера. Мария Павловна, однако, признала братца, как она пишет, «по греческому носу» (Заметки великой герцогини Марии Павловны на книгу «Первые годы жизни императора Николая Павловича». – РНБ. Ф. 738. Ед. хр. 358).


[Закрыть]
. Вначале она берет на себя отчасти роль его посредницы в отношениях с невестой, принцессой Шарлотой Прусской, будущей императрицей Александрой Федоровной, которая в юности, оказывается, была весьма шокирована пристрастием своего жениха к военным парадам. «Вы являетесь предметом большинства наших разговоров с Николя, который привязан к Вам и думает о Вас больше, чем посмел бы Вам о том сказать; работая над собой и самосовершенствуясь, он пытается вселить в Вас уверенность еще большего счастия; отныне воспоминание о Вас неразделимо связано со всем, что он предпринимает, и я думаю, что мне позволено уже предположить: законные чувства воодушевляют его и придают ему силы. Моя матушка уже любит Вас, и Вы это чувствуете сами; доверие, которое Вы выказали в письмах к ней, нравится ее сердцу, а именно к нему и надо всегда обращаться. ‹…› Народ аплодирует плану вашего союза…»[153]153
  Письма великой княгини Марии Павловны к Принцессе Шарлоте Прусской (великой княгине Александре Федоровне) // ГАРФ. Коллекция документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца. Ф. 728. Оп. 1. Ед. хр. 981. Л. 2.


[Закрыть]

Впоследствии, уже в период его царствования, она постоянно, и в разговорах, и на деле, защищает его от нападок, создавая, казалось бы, идеализированный образ брата, «великодушного и справедливого», рисуя его в тонах мечтательных и чуть ли не сентиментальных[154]154
  Подробный анализ взаимоотношений Марии Павловны и императора Николая I см.: Klein Viola. Das Jahrhundert der Verleumdung… Op. cit.


[Закрыть]
. «Бедный Николай» – так с явным сочувствием пишет она о нем в своих письмах и дневнике, считая, что «участь его очень печальна» с тех пор, как он занял «страшное место» того, о ком она «будет скорбеть до конца дней своих» (т. е. Александра). Примечательно, что именно в день 14 декабря 1825 г. Николай напишет ей письмо, как будто бы и задавшее образ «бедного Николая», впоследствии поддерживаемый Марией Павловной: «Моли Бога за меня, милая и добрая Мария! – Пожалей о несчастном Брате, жертве Божественной воли и воли обоих Братьев; – пока я мог пытаться избежать этой участи, я молил о том Провидение, ныне я делаю то, что диктуют мне мое сердце и обязанности. Константин, мой Император, отверг присягу, которую принесли Ему я и вся Россия; я был Его подданным, и я вынужден был Ему подчиниться. Наш Ангел должен быть доволен, желание его исполнилось, каким бы горьким, каким бы ужасным оно ни было для меня. Моли Бога, повторяю тебе, за своего несчастного Брата; ему необходимо это утешение, и оплакивай его! ___ Во имя Бога, не оставляйте меня; не оставляй меня, любезная Сестрица, подумай о нашем общем положении; любезная Мария… умоляю Вас! – да поддержит Господь Матушку в том, что ей осталось еще вынести! ‹…› Я не могу более входить в детали и силы мои иссякают, Ваше сердце, милая и добрая Мария, все поймет. Тысячи нежных приветов Принцу, дорогим Племянницам, и тысячу уважительных приветов Великому Герцогу, Великой Герцогине. И это от всего сердца и души и на всю жизнь.

Ваш преданный и нежный друг и брат Николай»[155]155
  ThHStAW, HA A XXV. R 184.


[Закрыть]
.

Характерно также, что когда А.И. Тургенев сообщил Марии Павловне, что брат его Николай собирается опубликовать во Франции работу о декабристах (имелись в виду «Россия и русские»), впервые Мария Павловна, которая, как уже было сказано, относилась к Тургеневу с большой дружбой и уважением, рассердилась и резко высказалась, что считает это «предательством с его стороны»[156]156
  О данном инциденте рассказывает дневниковая запись Марии Павловны от сентября 1842 г. (см.: ThHStAW, HA A XXV Tageb?cher. Bd. 12. Bl. 19’; см. также: Klein Viola. Das Jahrhundert der Verleumdung. Op. cit. S. 185).


[Закрыть]
.

Впоследствии своему сыну Карлу Александру Мария Павловна постоянно внушала мысль о том преимуществе, которое все они имеют, будучи близкими родственниками столь «возвышающегося над всеми человека», как его дядя Николай, «непререкаемый пример для подражания». Внушая сыну принцип – держаться во внешней политике России, которая есть «самый надежный союзник» для великого герцогства Саксен-Веймар-Эйзенах[157]157
  См. подробнее: Dmitrieva Katja. Auf den Spuren von Carl Alexander in russischen Archiven // Lothar Ehrlich, Justus H. Ulbricht (Hg.). Carl Alexander von Sachsen-Weimar-Eisenach. Erbe, M?zen und Politiker. B?hlau Verlag, K?ln Weimar Wien, 2004. S. 247 – 262.


[Закрыть]
, – сама она также всегда его исповедовала. Так, во время революции в Веймаре 1848 г., когда возникла серьезная опасность того, что Веймарское великое герцогство окажется присоединенным к Саксонии, она умоляла Николая I (как в свое время умоляла Александра I) сделать все возможное, дабы «воспрепятствовать осуществлению этого замысла и защитить наш Дом»[158]158
  Письмо Марии Павловны Николаю I от 25 июля / 6 августа 1848 г. (ThHStAW, HA A XXV. R 185. Bl. 598’).


[Закрыть]
. В ее рабочей комнате присланный ей в подарок портрет Николая висел напротив портрета Петра Великого, символизируя тем самым преемственность, о которой однажды, как известно, написал и Пушкин.

Слегка перефразируя слова Екатерины I о семье своего сына, можно сказать, что, несмотря даже и на личные, и на политические разногласия, в сущности, это была «дружная семейка»[159]159
  «Вообще это довольно красивая семейка», – писала Екатерина барону Гримму 18 сентября 1790 г., описывая домашний концерт, в котором принимали участие ее внуки (Письма императрицы Екатерины II к Гримму).


[Закрыть]
, в которой все заботились друг о друге и где существовал почти религиозный культ семейных уз[160]160
  См. также: Troyat Henry. Nicolas Ier. Paris 2000.


[Закрыть]
. Лежавшие в его основе принципы верности и дружбы определяли атмосферу времени их взросления[161]161
  См.: Вацуро В.Э., Виролайнен М.Н. Письма Андрея Тургенева к Жуковскому // Жуковский и русская литература. Л., 1987. С. 350 – 353.


[Закрыть]
. Этим же, по всей видимости, объясняется и неоднократно повторенное в дневниках и письмах утверждение Марии Павловны, что Бог дал ей великое счастие иметь в своих братьях своих лучших друзей. К этому добавлялось еще и пожелание матери, о котором Мария Павловна не раз вспоминает как о ее последней воле: чтобы ее дети, где бы они ни находились, всегда держались вместе, – то, что сама Мария Федоровна называла «собираться в пучок» («former faisceau»)[162]162
  См. письмо Марии Павловны великому князю Михалу Павловичу от 10/22 января 1829 г. (ThHStAW, HA A XXV. R 179. Bl. 56’).


[Закрыть]
.

Характерна в этом смысле запись А.И. Тургенева в дневнике: «В 12-м часу утра явился к Великой княгине. В 2 часа прислала за мной карету, отдала письмо к Императрице, говорила о России, об Императоре со слезами. “Поведение братьев достойно незабвенного” – лучшего ни о ком сказать нельзя, и опять слезы блеснули в глазах ее. Поручила поклониться Карамзину, уверена, что он не переменился ни в чувствах, ни в образе мыслей. Вот что удержал в памяти, смотря на милые черты ее, изображающие глубокую горесть, ум и душу высокую!»[163]163
  Тургенев А. Хроника русского. Указ. соч.


[Закрыть]

Возможно, не случайно и то, что народная легенда соединила ее имя с именами ее братьев, а ее отъезд в Германию уподобила схиме и отшельничеству. Cогласно легенде, незадолго до появления Федора Кузьмича в Сибири в 1833 г., под Иркутском у мощей св. Иннокентия объявилась Мария Павловна, велевшая народу поминать за здравие брата ее Михаила Павловича. Митрополиту Серафиму (Глаголевскому) тогда же было отправлено ее письмо: «Уведомляю Вас, что я жива и здорова; по Вашем святом благословении нахожусь во святой Сибири. Однако Вы, св. Отец, благословили меня, только не знали, кого благословляете, чью дочь. А теперь я Вас уведомляю, что я была Государя Павла Петровича. Бог меня сотворил, а Государь меня родил Павел Петрович, вместе с Маменькою моею любезною, а с его женою Государынею Мариею Федоровною в Зимнем дворце. Но я была у них на Божьем желании отдана и находилась в таких местах, что не могла открыть себя, чья я дочь, и принимала мучения со всех сторон.

Покорнейше Вас прошу, св. Отец, уведомить также самого Государя о моем приключении, дабы он меня взял во дворец, знаю, что надобно быть теперь в Империи…»[164]164
  Кубалов Б. Сибирь и самозванцы // Сибирские огни. 1924. № 3. См. также: Архангельский А. Александр I. М., 2000. С. 476 – 477.


[Закрыть]

Интрига царственного эпистолярия

Пора уже, наверное, задаться вопросом: что именно составляет нерв переписки Александра и Марии Павловны, которую «ненавязчиво» дополняют письма к Марии Павловне Елизаветы, постоянно сетующей на обилие корреспондентов у своей невестки, не оставляющих ей собственных сюжетов для общения. Что собственно нового узнаем мы из нее о событиях и делах давно минувших дней?

И здесь следует констатировать, что переписка эта во многом является шифром, ключ к которому подобрать не слишком просто. При чтении ее невольно возникает множество вопросов. Что означает патетика и эмфаза писем Александра и Марии первых лет (более ярко выраженная у Марии Павловны, чуть менее – у Александра)? Являются ли бесконечные признания в любви и верности знаком риторической традиции или же выражают нечто, имевшее жизненную реальность? Ведь порой даже создается впечатление, что из этого каскада фонтанирующих чувств полностью исключен молодой муж. О нем Александр вспоминает, уже написав письмо, и свой привет пишет другими чернилами на полях. Словно то скорее письма возлюбленных, чем брата и сестры. Откуда проистекает эта музеизация памяти, когда вещь другого становится священной, а подарками служат портреты, перчатка, колокольчик (о, дети эпохи сентиментализма!) и даже стальная кастрюль? Откуда это вопиющее противоречие – ощущение семейного счастия и глубокой горести? («Мой Муж все прежний, и в этом отношении мне также желать более нечего! Единственной моей печалью остаются мои воспоминания, но именно они мне и дороги»). И не следует ли здесь искать также и литературные источники?

Еще один вопрос касается феномена протеизма, в принципе свойственного почти любой переписке, но в обмене письмами царственных особ близко смыкающегося с проблемой придворного эпистолярного этикета. Последний, будучи достаточно хорошо известен в своих внешних формах, в глубинных формах бытования изучен очень мало[165]165
  Некоторые соображения на эту тему см. в издании: Briefwecksel zwischen Herzogin Luise Doroth?e von Sachsen-Gotha und Voltaire / Hg. von B?rbel. Raschke. [Deutsch-Franz?sische Kulturbibliothek. Bd. 8]. Leipzig, 1998.


[Закрыть]
. И действительно, из публикуемых здесь писем возникает несколько иной образ Александра I, чем тот, что сформирован у нас иными источниками. Но при этом вопрос остается открытым: насколько адекватен Александр тому образу, который создавала в своих письмах Мария Павловна и который он сам создавал в своих письмах к ней? А ведь, судя по переписке, их многое объединяло: он ненавидел перемены и потому уверял ее в неизменности своей любви («…Вы знаете, как я ненавижу изменения. – А потому можете быть уверены, что будете любимы Вашим Александром так же, как были любимы прежде, то есть от всего сердца»). Ср. ответ Марии Павловны: «Вы пишете мне о монотонности Вашего обычного образа жизни; я же этому, любезный Друг, весьма рада, и это – из чистого чувства эгоизма: пока Вы сохраняете свои привычки, я могу всегда, несмотря на свое удаление, знать, чем Вы заняты в течение дня» (письма от 15 января и 17/29 апреля 1805 г.) Другое, что их объединяло, – нелюбовь к светской жизни: «Я заранее сочувствую тому, мой любезный Друг, сколько комплиментов и поздравлений Вам придется выдержать, и заранее боюсь, как бы у Вас от них не побежали по телу мурашки, разве что это благородное свойство исчезает, как только покидаешь Cara patria». Но и Мария Павловна постоянно признается, насколько светская жизнь Веймара мало ее занимает.

Еще одна проблема данных писем, в особенности раннего периода, заключается именно в том, что сколь много в них говорится о чувствах, столь же мало – о впечатлениях и событиях внешней жизни (весь «событийный ряд», напротив, мы находим в переписке с Марией Федоровной как самого Александра, так и Марии Павловны). «Ничего не говорю Вам, добрый мой Друг, об обстоятельствах нынешнего времени. Маменька взяла этот труд на себя. Я же предпочитаю выразить Вам свою привязанность и дружбу, которые исчезнут лишь с моей смертью». Такого рода риторика для писем Александра вообще характерна. А ведь мы знаем, насколько эти годы для него были насыщены событиями. Событийны в высшей степени были ранние годы и для Марии Павловны, сразу же по приезде в Веймар оказавшейся не только в лоне герцогской семьи, но также и окруженной цветом литературного общества Веймара того времени. Но в письмах к брату об этом – всего лишь одно сдержанное и отчасти самоироничное высказывание о «немецких Афинах». Впрочем, и Александр, сам скупой на описания, однажды все же не удержался, чтобы не упрекнуть сестру в лаконизме описаний ее жизни в Веймаре: «Если я и могу в чем-то упрекнуть Ваши письма, то только в том, что Вы недостаточно рассказываете мне о себе; довольны ли Вы, хорошо ли себя чувствуете в этом знаменитом Городе» (письмо от 31 марта 1805 г.).

Настойчиво повторяя в письмах Марии Павловне, как он не любит изменений, в письме от 11 июля 1805 г. Александр все же вынужден признать, что существует и иная реальность: «У нас ничего нового до сих пор не произошло, а Вы знаете, что это единственное, чего я желаю; я ненавижу изменения, однако политический горизонт неприятно омрачается. Вы видите, что я начинаю говорить как человек государственный» (письмо от 1 июля 1805 г.). Так с лета 1806 г. в их переписке начинает все более преобладать политическая тема, основной подтекст которой – необходимость приезда Марии Павловны в Петербург, продиктованная политическими событиями. После их новой встречи в Петербурге зимой – весной 1808 – 1809 г. и периода личного общения стиль их переписки резко – хотя и на недолгое время – меняется. Со стороны Александра возобладают гривуазно-пароди но-галиматийные письма, полный контекст которых, к сожалению, для нас невосстановим. Собственно, одно такое письмо обнаруживается еще и раньше, среди семейных и квазиполитических писем Александра, адресуемых тогда Марии. Написанное из Финляндии на смеси русского и французского языков под впечатлением об известии о новой беременности сестры, оно датируется 20 марта 1807 г. Мотивы этого письма отзовутся и в написанном почти три года спустя, еще более интригующем и загадочном письме от 10 января 1810 г., где Александр, вспоминая зиму 1809 г., проведенную вместе с Марией Павловной, описывает с неясными и подчас гривуазными аллюзиями свое состояние, прошлое и настоящее, но теперь уже на смеси трех языков – французского, русского и немецкого[166]166
  Очевидно, что переход на русский (реже – немецкий) язык в письмах как Марии, так и Александра практически всегда являлся знаком немедленно возникающей доверительности (порой на грани с фамильярностью), но также и аллюзивности, намеком на какие-то только им обоим ведомые обстоятельства.


[Закрыть]
:

Quelle cruelle diff?rence de cet hiver ? celui de l`ann?e pass?e. Plus de После развода, plus de conversation sur О сем ou, plus de Миром Господу Помолимся. Tristement la parade finie on s`en retourne chez soi dans sa celule, cette folle gaiet? qui faisait avec vous une si agr?able diversion ? l`ennui des paperasses s`est evanouie et une sorte de m?lancolie est venue remplacer en moi ces ballets charmants que je donnais tout seul dans votre chambre. Enfin c`est un changement du tout au tout. Catherinchen mein Kindchen a tout fait о сем qu`il m`est venu un ventre avec un Kindchen dedans. Cela pour cet article chasse de race. Imaginez vous jusqu ? 7 fois par jour. C`est admirable et j`ajouterais malheureusement inimitable pour moi, je suis trop vieux pour ce train l?! Voil? assez de folie. (перевод см. с. 143 наст. изд.).

В дальнейшем в переписке Марии Павловны с Александром очевидно прослеживаются свои периоды. Это и период их переписки со скрытым, но даже чаще явным политическим подтекстом 1811 – 1815 гг., когда Марии Павловне то и дело отводилась миссия «семейно» представлять точку зрения России в Европе. Это также и краткий, но необычайно интенсивный период обмена резкими письмами в январе 1812 г., когда наследная герцогиня Саксен-Веймар почувствовала себя покинутой и преданной своим братом и в резких, почти несвойственных ей выражениях бросала ему упреки в том, что он оставил ее без своих «инструкций», на которые она всегда полагалась во все важные моменты своей жизни.

Приблизительно с 1815 – 1816 гг. стиль писем Александра заметно меняется. Наряду с письмами, которые он начинает писать по заготовленным трафаретам, от руки вписывая лишь самое необходимое, появляются и другие, порой даже более пространные, чем те, что он писал ранее. В них уже преобладают нескрываемые мистические настроения, которые сестра не слишком разделяет. Он же теперь опасается влияния на Марию Павловну философской и ученой атмосферы Веймара – той самой атмосферы, которую он когда-то приветствовал, называя город немецкими Афинами. Теперь же он видит в ней именно то, что отвлекает от главного. «А Вы, как живется Вам? – вопрошает он сестру. – Я все время немного опасаюсь за Вас, полагая, что чрезмерное рассеяние и Ученые мужи не то, чтобы излишне Вас увлекут, но скорее украдут у Вас много времени, которое Вы могли бы употребить с большей пользой для Вашего сердца. __ Что касается последних, то их знания часто оказываются уничтоженными таким настоящим мраком, что за очень немногими из них я признаю способность быть действительно полезными.__ Я скорее предпочитаю видеть Вас наедине с самой собой пред ликом Господа нашего, чем со всем этим отродьем!» (письмо от 28 апреля /10 мая 1817 г.)

Другим поводом для беспокойства становятся «этеристы, буршеншафты, радикалы», в симпатии к которым Александр также подозревает сестру (письмо от конца мая 1821 г.). Она же, со своей стороны, «впадает» в бытописание, не свойственное ей в молодости, но которое сопровождает извинениями, свидетельствующими одновременно и об отчужденности, и о все еще существующей близости: «Как мухи осмеливаются усаживаться подле Слонов, так и я рассказываю Вам о своих мелочах, которые представляют такой разительный контраст Вашим великим и обширным перемещениям, что если я позволяю себе, вопреки всему, повторение одного и того же, то по крайней мере в основе этого лежит всего лишь одно желание – чтобы Вы имели ясное как день представление обо всех моих делах и поступках…» (письмо от 27 января / 8 февраля 1821 г.).



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14